Каким быть человеку?

Затем эрос неизбежно проникает в танатос. Влечение к смерти ищет спокойствия и знаний о будущем. Оно жаждет ответа на конечный вопрос и боится жизни. Оно устало от жизни. Оно устало от сдержанности, от необходимости постоянно двигаться к цели, от перенаправления личностных сил. Оно хочет оказаться в чужом забвении, и его сердце бьется чаще при мысли об уничтожении. Оно отрешается и одновременно отказывается отрешаться. Крутые обрывы – спутники влечения к смерти, особенно крутые обрывы в другого человека. Оно стремится к обоюдному прыжку вниз, в центр друг друга, как в позе 69. Оно надеется, что ты, как машина, потеряешь управление и нырнешь в центр земли. Оно хочет любви, уничтожения, спокойствия и смерти. «Теперь-то будущее ясно!» – кричит оно. Оно хочет утянуть тебя вниз.

Но если лежать тихо, не двигаться, можно начать думать, что лежишь с ним в кровати не из-за влечения к смерти, а по какой-то другой причине, например, потому что тебе нравится смотреть на эту красивую зеленую стену и жить – видеть, как солнце проникает в комнату с ветерком, и рисунки прикреплены на стену прозрачными, зелеными, желтыми и синими кнопками, и уже неважно, какой мужчина лежит рядом, зато какая комната, какая комната!

И снова сердце сжимается от влечения к смерти, которое заползает внутрь, как змея, – но теперь с другой стороны; ты думала, что проверила и прикрыла малейшие щели сомнений, но здесь ты, видимо, пропустила. Ты пропустила, и теперь сюда проползла змея. Это смерть, маскирующаяся под жизнь, и счастлив тот мужчина, который может разглядеть влечение к смерти в женщине. Счастлив тот, кто уходит утром, не получив никакого обещания любви. И счастлива женщина, которая может ответить себе на вопрос: А что насчет жизни? Чего ты хочешь от жизни?

По утрам он вставал с кровати и уходил. Я никогда не видела в его глазах проблеска чувств. Он медленно закатывал рукава рубашки. Наблюдая, как аккуратно он делает это и как его нижнее белье выглядывает из-под его джинсов, я знала, что он никогда не будет моим. Такая вот манера одеваться перед женщиной, как ни в чем не бывало, медленно и обдуманно, придавая столько внимания каждой маленькой детали своего туалета, – хотя он сам мне говорил, что мужчина никогда не должен одеваться лучше, чем женщина рядом с ним.

Израэль, если ты когда-нибудь захочешь ребенка, знай, я не желаю говорить об этом. Я не хочу сидеть за столом и обсуждать что-где-когда, а главное – как это делать. Просто схвати меня руками и не вынимай члена, пока не кончишь. Делай это так часто, как захочешь, пока не сработает. Я оставлю решение за тобой. Я не стану просить детей или говорить тебе, что не готова. Просто кончай в меня, когда решишь, что время пришло. Ты знаешь, что мои ноги всегда широко раздвинуты, чего бы ты ни захотел от меня. Я не стану поднимать шума или жаловаться – но не надо, пожалуйста, разговоров об этом, не надо просьб, размышлений вслух. Осемени меня, как животное, с которым так можно, потому что я такая и есть. Когда время настанет, просто оплодотвори меня. Может быть, однажды вечером тебе захочется этого, когда ты докуришь сигарету. Эта мысль может посетить тебя на подкорке сознания: просто попробовать и посмотреть, что будет. Тогда попробуй на мне, наполни меня своей спермой. Я не буду против.

Мне всё равно, что ты делаешь со мной, пока мне от этого так же хорошо, как в те три раза. Мне всё равно, превратишь ли ты меня в покорную свиноматку, которую будешь водить по дому на поводке, или будешь хлестать меня кнутом по ночам, будешь ли ты бросать мое тело в кровать или выкидывать его из кровати. Если ты хочешь, чтобы моя пизда наполнилась твоей кончой, или хочешь превратить меня в животное, с которым так можно, я изучу астрологию. Я стану наитупейшей шалавой, которую ты когда-либо видел; я забуду всё, чтобы только нежно лелеять то крошечное нихуя, что ты мне подарил. Если ты захочешь. А если не захочешь, то буду лелеять и целовать головку твоего члена, когда ты будешь пихать мне его в губы. Я не против. Ты будешь спать, а я безустанно не буду, если так решит твой член. Любой его каприз.

Помнишь, ты говорил мне: когда Алексей рассказал тебе, что целовался со мной, ты сказал ему: А ты попробуй трахнуть ее. Одолжи меня Алексею, кому угодно из твоих друзей. Я трахну их так, как трахаю тебя, и буду думать о тебе всё это время – о твоем теле, о твоем великолепии, которое заставляет меня делать такие вещи, – и я выслежу и вылижу всё, что ты за собой оставишь, где бы это ни было. Просто позови меня. Я приду с целой копной своих волос, чтобы отмыть всё это.

Сейчас все кухонные окна зажглись светом снаружи, со стороны улицы – там, где ты, Израэль, – пока я дома, говорю по телефону, чтобы ты сегодня вечером смог увидеть меня с тремя парнями, в то время как ты будешь курить, сидя на стуле, переставленном в угол. Слезай с него, только чтобы наклоняться и смотреть, что происходит у меня между ног. Выдувай свой дым в мою пизду, чтобы я могла ощутить его своим одурманенным клитором – одурманенным тобой. Неважно, чего ты захочешь, я сделаю это. Если даже мне этого не захочется, я всё равно сделаю это – и захочу сделать.

Сегодня через окна пробился такой красивый свет, что я не могла понять, лунный он или солнечный. Я просто стояла, мыла посуду и била ее об запястья и руки, как многострадальная жена великого поэта; только ты не поэт.

Теперь тебе хочется сменить меня на счастливое одиночество собственной маскулинности, которому не требуется женской заботы. Как ты сказал: «Я наконец научился не чувствовать потребности в женщине».

Тогда пусть тебе не хватает больше моих сисек. Пусть тебе полностью наскучит моя пизда – настолько, что ни одна другая пизда в мире не сможет развеять ту тоску, которая снизойдет на тебя, когда ты будешь думать о моей.

Акт третий

Глава первая

Два паука

Однажды поздним утром в мою дверь с силой постучали: на пороге стояла Марго. Я поднялась, вся помятая, и пошла открывать. Она сказала:

– Ты не можешь просто не отвечать мне после того, как я послала тебе такой имейл!

– Я думала, ты больше не захочешь меня видеть, – промямлила я.

– Ну, если я расстроилась, это же не значит, что между нами всё кончено!

Прошло несколько недель с тех пор, как мы с Марго находились под одной крышей, и я уже не ждала, что мы когда-нибудь снова окажемся рядом. Она прошла за мной в квартиру и стала смотреть, как я одеваюсь. Я хотела как-то объясниться, но мне нечего было ей сказать. Я не могла себе представить, что покупка одинаковых платьев так ее расстроит. А еще я знала, что если скажу хоть слово, то разрыдаюсь, как случалось всегда, всю мою жизнь, в любой ситуации, когда нужно было обсудить что-то сложное. Мне всегда было страшно: я с детства ощущала опасность, что в любой момент важные для меня отношения могут превратиться в дым из-за какой-то мелочи, сказанной или сделанной мной.

Сидя в своей захламленной квартирке, я чувствовала, что мы с Марго словно изгнаны из райского сада после грехопадения. Время, проведенное вместе с кем-то до грехопадения, – до того, как люди познают то уродливое, что есть во мне, – всегда представлялось мне этаким золотым веком. А когда уродство обнажалось, я ощущала неотвратимую неловкость, ведь больше нельзя было воззвать к полному доверию, к восхищению, к тому невинному, беспрепятственному простодушию.

Но сейчас Марго была в моей комнате, и я почувствовала искру надежды на то, что она сможет простить меня за покупку платья. Зачем бы еще она стала приходить? Несколько минут я тихо сидела напротив нее на маленьком зеленом диванчике. Затем я спросила, стараясь не заплакать, почему ее на самом деле так расстроило, что я купила такое же платье, как и она. Она посмотрела в окно, тяжело вздохнула, немного подумала, а затем заговорила:

– Помнишь отель, где мы жили в Майами?

– Конечно.

Она спросила, помнила ли я, как в первую нашу ночь в этом месте я заметила на стене ванной паука. Я и забыла, но теперь слабо припоминала.

– Ты пошла в ванную и увидела там этого паука-долгоножку. Я спросила: «Хочешь выкинем его из окна? Но ты сказала: Нет, давай оставим его. Пауки – хорошие насекомые». Я бы его выкинула, но ты хотела оставить его, и мы сошлись на том, что нам обеим меньше всего хотелось бы найти его в кровати. Поэтому мы решили держать дверь в ванную закрытой. Таким образом паук остался бы в ванной и не переполз к нам в кровать – ведь это было бы по-настоящему неприятно.

– В общем, вскоре тебе стало это нравиться, – продолжила она. – Ты прониклась к нему чувствами. Каждый раз, когда ты заходила в туалет, ты искала паука и, когда находила, разговаривала с ним. Иногда он был в самой ванне, иногда на потолке, иногда сидел на занавеске. И когда ты выходила из ванной, ты прощалась с ним и закрывала дверь. Ты стала очень нежно с ним обращаться.

– Да, он стал чем-то вроде домашнего животного, – добавила я. – Я помню, да!

– Не то животное, что ты можешь контролировать, но кто-то, кого ты можешь полюбить. Но если бы он вылез из ванной и заполз к нам в спальню, тебе бы он, наверное, перестал нравиться. Только тот факт, что он продолжал находиться в ванной, позволял тебе любить его. Отчуждение в ванной как знак твоей любви.

– Ага.

– Но в нашу последнюю ночь в отеле мы забыли закрыть дверь в ванную – мы так сильно напились, – и утром ты проснулась, а паук был у твоей ноги. Ни секунды не задумываясь, ты прихлопнула его.

– Ну да, я помню, – смущаясь сказала я.

– Что ж, история с платьем – о том же. Я на многое иду, я даже позволяю тебе меня записывать, но, Шила, – границы. Рубежи. Они нужны нам. Они позволяют тебе любить других. Без них можно ненароком и убить.

Глава вторая

Они бродят по городу под веществами

Мир состоит из поэтов и отморозков, и каждый из нас одновременно и поэт, и отморозок. Я недавно оговорилась и вместо того, чтобы сказать «Мне не хватает поклонников», сказала «Мне не хватает боглонников».

В бар ворвался мужчина и начал разбивать все пивные кружки, швырять их на пол. И бармен, и прочие посетители бара попытались остановить его, но мужчина не на шутку разбуянился. В нем клокотало слишком много ярости, и она пересиливала всех тех, в ком было хоть немного страха. Наконец в полном упадке сил мужчина приземлился на стул.

И он сказал: «Стоп». Он встал, и, запинаясь, начал бормотать себе под нос: «Стоп, стоп, стоп». Напряженные люди окружили его. Он замер, где стоял, дрогнул, а потом закинул голову назад и посмотрел на темный деревянный низкий потолок. Если бы он потянулся, смог бы дотронуться до него. Кто-то уже позвонил в полицию. Успеет ли он сказать что-то до их приезда? Он поднял голову и проговорил: «Я хочу кое-что объявить. Мне кое-что нужно вам сказать. Человек, который любит Бога, любит свободу. А что касается остальных… они любят дозволенность».

Мильтон! Вот кого он читал тем утром или утром предыдущего дня – в общем, перед тем как ушел в запой. И вот уже к двери подошел полицейский, и мужчину передали ему в руки. В углу плакала девушка-блондинка, так сильно она испугалась. Ее успокаивал какой-то мужчина. Полицейский спросил: «Здесь кто-нибудь знает Мильтона? Кто-нибудь читал Мильтона?»

Райан сказал: «Я читал предисловие к одной из его книг. Я всегда читаю предисловия. Там вся информация, там всё действие».

Меня мутило. От всей этой суматохи мне было физически плохо, а ведь это место славилось тем, что здесь в пивные кружки доливали всё, что оставалось недопитым в стаканах и кувшинах.

Мы с Райаном вместе пошли учиться на курсы клоунады. Я была очень воодушевлена. Если все самые талантливые творческие люди умели нащупать смешное, я решила, что тоже смогу этому научиться, если пойду в школу клоунады.

На занятия записалось столько человек, что их вели целых три бывших клоуна. Пришлось нанять двух дополнительных учителей, чтобы никого из нас не обделили вниманием. Передо мной сидел белолицый Райан – я сама покрасила ему лицо и теперь ярко-красным обводила ему губы. Мы сильно отставали от других участников курса. Они уже поменялись местами: у половины лицо было полностью раскрашено, а остальных уже пудрили. Я еще даже не взялась за щеки Райана, чтобы нарисовать на них румянец, и мы начали волноваться. Я видела, как он нервно теребит салфетку, которой я закрыла белый воротник его рубашки.

– Я помню, как меня в детском саду просили помалкивать, – сказала я Райану. – Учительница называла меня трещоткой.

– Ничего себе, – сказал Райан. – У меня никогда не было таких травмирующих инцидентов.

Я рассказывала, что жизнь – это как драка в баре, когда по твоим ногам стреляет ковбой и ты вынужден подпрыгивать, словно пляшешь. Мы были втроем – Райан, я и рыжеволосая девушка с курсов. Мы шли сквозь клочья грязного снега – снега, почерневшего от трех месяцев собачьей ссанины и машин. В тот момент я почувствовала, что как будто совершенно без толку пыталась всё понять. Как нас накажут за то, что мы неправильно понимали мир? Жизнь – вовсе не прыжки в баре, когда тебе по ногам стреляет ковбой.

«Чуваки, – сказала я, – жизнь – вовсе не прыжки в баре, когда тебе по ногам стреляет ковбой».

На следующее утро я проснулась с облегчением от того, что больше не чувствовала себя накуренной. Я завяжу с травой, потому что у меня от нее паранойя. Но я останусь поближе к Богу, потому что у меня от него паранойя.

Мы с Марго решили относиться к наркотикам не так строго. Ведь после одной ночи алкоголя и сигарет или нескольких дорожек кокаина на следующий день просыпаешься со свежей, спокойной головой на плечах, а вовсе и не с адским похмельем. Наши внутренности, словно часы, переводят на начало, на 00:00:00.

Одни из лучших своих картин Марго удалось написать на утро после того, как мы пили с ней восемь часов подряд. Она проснулась в девять, встала и без малейших раздумий и сомнений пошла прямиком в мастерскую, где начала писать. Я проснулась у себя и убрала всю квартиру, вручную помыла стены. В тот день никому из нас не хотелось звонить другой – а ведь обычно мы с Марго разговариваем по крайней мере один раз в день: так бодрее.

Вскоре между нами так завелось, что мы встречались с ней несколько раз в неделю в баре «Лот 16» просто попить пива; потом, разогнавшись и не желая останавливаться, мы звонили кому-нибудь и заказывали кокаин; потом нам пришлось так расслабляться каждый вечер после целого дня работы – а на следующее утро мы просыпались и работали лучше, чем если бы ночью не обдалбывались. Всё это время мы преспокойно напивались в хлам, преспокойно просыпались, словно сброшенные до 00:00:00, не звонили друг другу до вечера, а потом каждый раз, как в первый, узнавали друг у друга: «Не хочешь прогуляться, сделать паузу?» Да, хочу. Днем – строгость, трезвость. Ночью – забвение. День, ночь. День, ночь. Так и продолжалось с ритмичностью мячика, который перекидывают из одной руки в другую.

В какой-то момент Райан попробовал поговорить с нами:

– Никто больше не хочет с вами общаться и, когда они вас видят, стараются смыться. Шила, ты больше не ходишь на курсы клоунады.

– Ну и похуй. Кому какое дело до курсов клоунады? – сказала я, пиная бордюр.

Мы просто следовали своим инстинктам, как делали всегда.

Я хотела взять в руки здоровенную трубу, размахнуться ей и вмазать кому-нибудь поперек горла. Я хотела увидеть, как его тело выгнется, как красная струя хлестнет из горла, словно из прорванного водопровода. Психоаналитические наркотики.

Хотя на улице было холодно, ночами мы гуляли по городу. В одном направлении, потом в другом, неважно. Просто шли, куда глаза глядели. «Зайдем в этот переулок?» – «Окей». – «А по этой улице пройдемся?» – «Да, давай». – «Но мы только что пришли оттуда». – «Ничего, тогда еще раз». Мы ходили туда-сюда, туда-сюда. «Если будем так продолжать, протопчем канаву посреди улицы». – «Ничего, лучше уж бродить туда-сюда, чем куда-то приходить». Туда-сюда, вверх по улице и обратно. А по утрам Марго рисовала, а я мыла стены.

Становилось холоднее. Мы убеждали себя, что это были самые счастливые дни нашей жизни. У нас никогда не было распорядка. Никогда еще у меня и Марго не было такого эффективного расписания. По утрам на окнах был иней. Я шла на работу в салон. Красота была повсюду.

* * *

Лекционная часть занятий проходила в университетских залах с посадкой, как в Колизее. В темноте все сидели в своих зимних ботинках, в которых пробирались сюда через сугробы, так что к концу занятий у нас под ногами собирались лужицы слякоти. Надевая в конце занятий тяжелые пальто, мы старались не задеть краем рукавов эти лужицы растаявшей смеси из снега и грязи. Я сидела в пальто всё время и едва видела страницы, свет в помещении был почти полностью потушен. На экране проектора перед нами демонстрировали картину с мужчиной на вершине скалы – работа Каспара Давида Фридриха. Голос преподавательницы усиливался микрофоном. «В девятнадцатом веке…» – говорила она.

«Девятнадцатый век!» – подумала я ухмыляясь.

«…художники увлекались концепцией возвышенного, то есть самым благородным выражением гармонии между природой и человеком. Наблюдатель природы, как этот человек на скале, преисполняется благоговением перед величием, созданным Богом, – это одновременно и смирение, и возвышение, потому что он, как наблюдатель и свидетель, занимает привилегированную позицию по отношению ко всему мирозданию – ведь он и часть его, и вне его, как посторонний зритель. Именно через наблюдение природы могло возникнуть чувство возвышенного, поэтому в картинах этого времени можно увидеть…»

Смена слайда.

«…необузданную и зашкаливающую силу и красоту природы, а рядом на полотне – ее наблюдателя, символизирующего одновременно зрителя и художника. Без этого свидетеля…»

Именно! Именно! Это не изображение возвышенного! Внезапно я поняла наши прогулки с Марго туда-сюда по улицам в приступах наркотического опьянения.

– Нет в этом ничего возвышенного, – сказала мне Марго.

Теперь ей хотелось рисовать и по ночам тоже, и, когда я звонила ей, чтобы узнать, не хочет ли она взять паузу и пройтись со мной, она отказывалась. Однажды, все-таки выйдя ко мне, она заявила, что у нее есть только час. Когда я попыталась объяснить ей, что узнала на занятии о возвышенном, она не поняла, как это может быть связано с нами или нашей любовью к наркотикам.

– Наши наркотические прогулки нравятся нам по противоположной причине, – сказала она. – Мы любим их за ощущение пустоты, а вовсе не за охренительную силу вселенной.

– Нет! Нет! Мы поглощаем ее. Мы проглатываем ее, она внутри нас – невероятная сила вселенной. Мы просто не можем любоваться горами и скалами, потому что в нашем городе нет никаких гор.

– Но это не значит, что мы пытаемся впитать в себя мощь горных цепей – чтобы ощутить силу любования горной цепью, как на картине Каспара Давида Фридриха.

– А вот и значит, – сказала я, стараясь смотреть ей в лицо.

Марго покачала головой. А я кивнула.

– Я это вижу, – сказала я.

Она покачала головой.

Из наших окрестностей не было видно ни деревьев, ни гор. Из окна мы видели машины, людей, светофоры и здания, точь-в-точь как наши. Иногда нам подмигивало прошлое, и мимо окон по улице, где я жила, проезжали конные полицейские, и я просыпалась от топота лошадиных копыт по дороге. Я садилась в кровати и смотрела в окно. Когда появлялась машина, полицейские тянули за поводья, и лошади останавливались, терпеливо ожидая, пока машина проедет, а одна из лошадей махала хвостом.

Мне нравилось лежать в своей кровати посреди ночи, наблюдая за тем, как медленно кружится снег в свете уличных фонарей. Это было похоже на полную гармонию между природой и человеком: мы построили такие уличные фонари, а природа дала нам такой легкий снег.

Я не завидовала девочкам-тинейджерам в обтягивающих джинсах, чьи круглые попы торчали из-под дутых пуховиков. Они шли по снегу с подружками, которые были одеты точно так же, у всех – волосы чуть ниже плеч, у всех – пакеты из магазинов в руках. Я думала о них как об оленях или о каком-то таком природном феномене – созданном не чтобы угодить лично мне, но всё же чтобы кому-то угодить.

И вот посреди ночи я лежала, смотрела в потолок, и мне показалось, что я снова слышу цоканье лошадиных копыт. Я обернулась, уставившись в окно, но лошадей так больше и не увидела.

Я вспомнила мужчину, который ворвался тогда в бар и начал швырять на пол стаканы. Воля – это свобода. А дозволенность – это свобода за счет Бога. Человек ничего не может самостоятельно предпринять, чтобы достичь собственной свободы. Но он может дать знать о своем желании освободиться и свергнуть своих идолов – и таким образом дать Слову Божьему возможность свободно распространяться в человеческом обществе. Мне хотелось обсудить это с Райаном, но, когда я пришла к его дому и постучала в дверь, его там не было. Я решила пойти в «Дочь коммуниста» и сесть за маленькой барной стойкой. Чутье подсказывало мне, что человек, бивший стекло в баре, был героем. Что-то в самом сердце его было непоколебимо – что-то сильное, уверенное, честное, не вызывающее восхищения, но завораживающее.

Я шла и думала: наша планета крутится очень быстро, но от этого не нарушается общий порядок вещей, всё остается на своих местах, и всё кажется убедительным и искренним. Если бы земля не вращалась вокруг своей оси, возможно, всё было бы иначе. Может быть, я была неправа, но мне было не с кем это обсудить, и ничто не противоречило моим мыслям. Дойдя до бара, я встретила там Райана – обрадовалась, но не удивилась. Больше всего он любил выпивать именно здесь, этим же сейчас и занимался. Он подвинулся, и я села рядом с ним. Я спросила у него, насколько важно, по его мнению, земле вращаться вокруг своей оси? Но он ответил, что не знает.

Бармен, который вытирал пролитый напиток, услышал наш диалог и отметил:

– Из всех наших посетителей вы, кажется, меньше всего знаете о науке.

– А что, другие люди всё время говорят о науке? – спросила я.

– Частенько, – сказал он, и, повесив полотенце на крючок, повторил: – Частенько.

Мне так хотелось придумать ответ, который оправдал бы нас обоих, но я так ничего и не придумала, как он уже пошел наливать полпинты пива кому-то еще – другому посетителю, который наверняка знал больше о науке, чем Райан или я.

«Ну и фиг с ним», – решила я, повернувшись к Райану, но он почему-то нахмурился.

Он сказал:

– Если ты думаешь, что его мнение как-то расшатает мою ось, ты заблуждаешься! У меня надежная, устойчивая и крепкая ось, и я всегда вращался вокруг нее – всегда! – а не вокруг твоего или чьего бы то ни было мнения.