Каким быть человеку?

Наступила ночь. Впрочем, иногда наступает что-то и похлеще.

Я больше не хочу сбрасываться до 00:00:00. Это банально. И всё же в безупречные моменты своей жизни я говорю себе, что всегда следовала правилам с умом и что волна возвышенных чувств, захлестывающая меня, – это божье вознаграждение.

Теперь, когда я просыпаюсь по утрам, я смотрю в окно в надежде, что мимо проедут полицейские на лошадях. Когда этого не происходит, я выбираюсь из-под одеяла, встаю, иду к зеркалу и начинаю свой день. Я изображаю на лице высокомерие и превосходство, чтобы мне самой стало не по себе от того, какая я крутая – круче, чем на самом деле. Я делаю максимально уставшее от этого мира выражение лица, какое обычно бывает у моделей, а потом думаю: «Да ты шарлатанка. Ты любишь всё, что тебе когда-либо было дано».

Но мне мало казаться достаточно крутой лишь самой себе – хотя так я признаю, что всё мое тщеславие и прихорашивания были напрасными. Каждый взгляд украдкой в зеркало, и все те рожи, которые я корчу, чтобы запугать себя, рассеиваются. Возможно, лучше продолжить искать красоту, как я и делала вначале. Надеяться, что если я буду достаточно усердной, то достигну какого-то великолепного результата. И если мне удастся превратить себя в кумира, всё это будет не зря.

Я не думаю о том, кто сказал: «Чтобы получить жизнь, ее надо потерять». Ее потеря в моем случае будет подобна тому, как земля срывается с оси и летит в бесконечность. Кто знает, смогу ли я найти дорогу назад, учитывая, что я не могу любоваться и восхищаться собой.

Но я даже представить себе не могу, что случилось бы со всем вокруг нас, если бы земля сорвалась со своей оси. Думаю, деревья бы грохнулись на машины – но у меня недостаточно познаний в науке, чтобы сказать наверняка.

Глава третья

Энтони и юри

Несколько следующих недель я брала двойные смены в салоне красоты, чтобы отвлечься от той пустоты, которая заполняла мои дни. Как-то раз к нам пришел Шолем и попросил помыть ему голову. Он сказал, что всё еще чувствует себя грязным после того, как закончил свою уродливую картину, и ему хочется смыть с себя это ощущение. Люди часто приходили в салон по этой причине – чаще, чем можно было бы подумать. Я посадила его у раковины, обмотала вокруг шеи полотенце, осторожно уложила его голову в чашу, затем включила воду и проверила температуру рукой. Юри недавно расширил мои обязанности до мытья шампунем. Я намылила Шолему волосы на макушке, и, когда вода потекла по его голове, я спросила:

– Не слишком горячо? Не холодно?

– Нет, отлично.

Когда пришло время кондиционера для волос, я сделала Шолему массаж кожи головы, как меня научили, но он всё еще был напряжен, его плечи тянулись к сильно зажатой шее. Потом он вдруг сказал:

– Господи, зачем Марго вообще подбила нас на это?

Шила. На что? На Конкурс уродливой картины?

Шолем. Да, на Конкурс уродливой картины! Я много думал об этом, пытался понять, почему же ей хотелось, чтобы мне стало так плохо, и всё, что мне пришло в голову, – это что у нее художественный кризис. Ей хочется создавать плохие картины из-за недоверия к живописи.

Шила. Художественный кризис! Но она постоянно рисует! Она вообще никогда не останавливается.

Шолем. Но она ведь даже не начала свою уродливую картину, разве нет? А почему нет? Я ее спрашиваю, но она просто пожимает плечами. Но ведь прошло уже несколько месяцев! Я вчера видел ее на открытии выставки, и она стала говорить, что картины – это неважно. По-моему, это очень грустно и просто бессмысленно. И совершенно выбивает из колеи!

Шила. Но она всегда так говорила.

Шолем. Ну и что, по-твоему, это не странно? А самое странное в ее кризисе – что он очень поздний.

Шила. Он что, прости? Поздний?

Шолем. Поздний! У большинства художников кризис случается в училище, потому что именно там их окружают все те люди, которые вечно твердят, что живопись мертва. Поэтому я просто не могу понять, почему с ней это происходит сейчас, когда всем нравятся ее работы, даже критикам, и вдобавок ее агент – убежденный сторонник живописи. Почему сейчас? Мне кажется, это потому что Марго не доверяет живописи. Она не верит, что живопись способна что-то передать, поэтому чувствует необходимость создать самую уродливую картину на свете. И если в результате в ней останется еще хоть немного красоты или ценности, это восстановит ее веру в живопись.

Я провела Шолема к незанятому месту и отрегулировала его кресло. Он сел, и я развернула его лицом к зеркалу. Из своего фартука я вынула расческу и окунула ее в барбицид, чтобы Шолем удостоверился – если он вообще это осознавал и беспокоился по такому поводу, – что на ней не осталось бактерий. Потом я смахнула с нее оставшуюся жидкость и провела расческой по его волосам, глядя на его голову. Ко мне подошла Руби и дотронулась до моей руки.

«Используй зеркало, – сказала она. – Зеркало – твой инструмент».

Я кивнула и посмотрела на голову Шолема в зеркало. Он выглядел уныло. Я пошла за кремом, чтобы пригладить его еврейские кудри, а когда вернулась, пробежала руками по его волосам.

Шолем. Конечно, это отличный план, ведь Марго ни за что в жизни не нарисует уродливой картины. Она просто неспособна на такое! Как у нее получится изменить своему восприятию цвета? Своему прекрасному чувству композиции, своей работе кистью, своим линиям? Я должен сказать, что, если Марго принесет на конкурс картину, которую ей будет неловко показать, от которой ей будет действительно стыдно или которая будет решительно плоха, – вот тогда я сильно удивлюсь.

Я отошла позвать одного из стилистов – мне еще не хватало опыта, чтобы укладывать волосы феном. Но перед тем как уйти, я спросила Шолема, чувствует ли он себя чище, чем раньше. Он только покачал головой. «Нет. Отчего-то я чувствую себя только хуже».

Потом он сказал:

– Слушай, всё, что я говорю о Марго, остается между мной и тобой – ну и этими стенами. Не рассказывай ей о моих словах.

– Окей, – ответила я, потому что мне хотелось нравиться ему и вызывать у него доверие.

В тот день, расхаживая туда-сюда по салону, подбирая полотенца и подметая пол, я внимательно смотрела на Энтони, одного из дюжины стилистов. Юри работал с невероятным изяществом, но я не могу сказать, что любила его. Я восхищалась им и уважала его, но по-настоящему я любила Энтони. Может быть, потому что я чувствовала, что мы похожи, я видела его всем сердцем, не только рассудком. Он уже девять лет работал за одним и тем же парикмахерским креслом в углу салона. Несколько недель назад я услышала, как о нем сплетничали: «Почему Юри не уволит Энтони? Энтони такой инфантильный и заносчивый! Он довел Лесли до слез!» Энтони всегда хвастался, что стриг кого-то в Лос-Анджелесе, Майами, Нью-Йорке, и его даже просили устраивать мастер-классы в некоторых салонах красоты. Он был слишком крут для этого города. Если бы он не повстречал свою жену, то был бы сейчас в одном из этих городов. Знали ли мы, что он однажды красил волосы Линдси Лохан? Он уверял, что никто на свете не стрижет, как он, – методом, который он назвал «стрижка плавного жеста», когда он молниеносно двигался вокруг головы посетителя. За ним можно было наблюдать как за профессиональным спортсменом на ковре. Он красил волосы посетителей без их ведома, когда считал, что это им пойдет, и даже если некоторые смотрели в зеркало со слезами сожаления, они не возмущались, потому что понимали, что имеют дело с истинным художником.

Энтони себя таковым и считал, истинным художником, в то время как Юри ставил перед собой простую цель ремесленника: совершенство. Он настолько предан делу, что три года назад чуть не умер от кровоизлияния в мозг. Он всё делал превосходно, стабильно одинаково, но и, как я теперь начинала понимать, с некоторой жестокостью: его клиенты зависели от него, потому что он знал их слабые стороны и недостатки. Он первый сообщал им, что у них появились седые волосы, еще до того, как они узнавали об этом сами. Или объяснял им, что их волосы начинали редеть и выпадать. При этом он был очень последовательным, поэтому сложно было заметить подвох. А вот в руках Энтони никто не знал, с чем они уйдут. Каждый день он был новым человеком.

Однажды я заговорила о достижениях Энтони с Юри, и тот затрясся от смеха. «Ах, да, как же, великий Энтони! Ну а если он такой великий, то скажи, почему же у него нет собственного салона?» Об этом Энтони сокрушался больше всего на свете, хотя он умело прятал свой стыд. Чем чаще Юри брал меня под свое крыло, тем чаще Энтони пытался завоевать мое доверие. Он ловил меня в подсобке и рассказывал мне о своей жизни, в том числе о том, как ему почти удалось открыть салон пять лет назад, но в последний момент продавец снял это помещение с продажи – Энтони так и не узнал почему, – а через месяц экономика рухнула, и купить что-либо стало невозможно. У него был консалтинговый бизнес на стороне – на салоне ведь свет клином не сошелся! – но, когда я попросила у него визитную карточку, он сделал вид, что очень обиделся. Как это пошло! Нет, он никогда никому не дает визитных карточек.

В тот день перед самым закрытием в салон привели детей Энтони – трех милых малышей, – и Энтони попросил меня помыть их шелковистые детские волосы. Увидев меня, Юри подошел поближе, положил мне руку на плечо и раскатистым голосом заявил: «Некоторые парикмахеры думают, что они боги, только потому, что другие люди постоянно говорят им, какие они невероятные. Но хороший парикмахер никогда не возомнит себя богом!»

Вот уж что я точно не стала бы записывать себе на руке.

Когда я закончила, повесила резиновый фартук в подсобке, сменила туфли на зимние ботинки и пошла прямиком к Израэлю.

Мама Шилы молится, чтобы Шила помогла ей…

1. Я арендую мусоровоз и выкину весь хлам из гаража и подвала. Надеюсь, что в ближайшие выходные, в крайнем случае – через две недели.

2. Я не хочу выкидывать вещи своей дочери; у нее здесь много прекрасных вещей, фотографий и прочего.

3. Да приедет же она и разберется, что из этого надо выкинуть. Выкидывать всё я не хочу, хоть и велико искушение.

4. Я знаю, что у моей дочери сейчас не лучшие времена. Но так было с тех пор, как она съехала от меня. У нее никогда не будет на это времени, я отдаю себе в этом отчет. Это не первое дело в ее списке задач. Но в моем списке оно на самом верху.

5. Я живу здесь почти тридцать лет, и я устала от размышлений. Я готова сделать это! Пускай она просто приедет сейчас, а не когда у нее появится время, ведь не появится же никогда.

6. Почему бы мне тогда не выкинуть вещи моей дочери, когда я арендую мусоровоз? Девяносто девять процентов ее вещей – это какой-то хлам. Наверное, поэтому она и не приходит. Зачем ей возиться с хламом?

7. Я не хочу больше быть складом для мусора! Это загромождает мне мозг! Может, я смогу придумать для своего подвала назначение получше. Я просто хочу очистить его от груды мусора. Начиная с игрового автомата моего бывшего мужа.

8. Пускай она приедет, сжалится надо мной и сделает это.

Если кончится тем, что я выкину ее вещи, мне не будет прощения ни от нее, ни от себя самой.

9. Если дочь приедет, она меня очень обрадует.

1. Вчера на барбекю кто-то спросил меня, есть ли у меня дети. Я чуть было не ответила: «У меня когда-то были дети». Думаю, в том, что я так ответила, не только моя вина.

Глава четвертая

Шила начинает заново

Поздний вечер. Шила сидит с Мишей в свете флуоресцентных ламп в дальней части дешевого итальянского ресторана. Каждый столик занят людьми.

Шила (официанту). Мне, пожалуйста, «радужную на гриле».

Миша кивает официанту, тот уходит.

Шила. Не знаю, может, надо было взять что-то другое…

Миша. Хороший выбор.

Шила (в возбуждении). Я его совсем не понимаю! Знаешь, я, конечно, отдаю себе отчет, что жениться мы не собираемся. Я не вкладываю в эти отношения какой-то большой мечты. И себя я не позиционирую как человека с такой мечтой, но, конечно, на самом деле она у меня есть, потому что я уже была…

Миша. …замужем, да. Думаю, когда я еще не состоял ни в каких отношениях и спал со всеми подряд, я сильно противился мысли, что эти две вещи взаимосвязаны.

Шила. Но как такое может быть – безэмоциональные отношения?

Миша. Ну почему, у тебя эмоциональные отношения, просто другого рода. Ведь секс – это очень весело. Мы ведь очень часто ходим пить кофе с кем-то, кого толком не знаем. Ты не хочешь, чтобы они звонили тебе в два часа ночи, если им грустно, ты не будешь помогать им переезжать – они не твои близкие друзья. Но ты понимаешь, насколько захватывающий этот…

Шила. …этот обмен?

Миша. Да! И в интеллектуальном плане это делает тебя более интересным человеком. То же самое можно сказать про секс. Это кажется аналогичным. Типа, да, очень весело заниматься сексом с разными людьми. Как если бы ты играла в сквош, и тебе хотелось бы играть с разными людьми…

Шила. Но секс – это же не игра в сквош?

Миша пожимает плечами.

Следующие несколько дней я провела у Израэля с разряженным телефоном, оттачивая свое мастерство минетов. Я начинала гордиться ими, как будто в этом мире я делала что-то очень полезное, – и ни на секунду не задумываясь о том, что должна была делать что-то более старомодно важное, например дописывать пьесу.

Одним поздним вечером я вернулась домой и нашла в почтовом ящике желтый конверт. Я донесла его до своей комнаты и открыла: из него взметнулось облако пыли, которая тотчас же осыпалась мне на пальцы и на лицо. А внутри конверта лежал мой диктофон. Я так давно его не видела, что даже и забыла про него. Я включила его, загорелся огонек: один новый файл, записанный в тот день, когда я была у Израэля и сама диктофон не включала.

Диктофон говорит мягким голосом Марго…

1. Это я. Не уверена, на что тут нужно нажать, чтобы записывалось. Я тут сижу в нашей мастерской – только не за своим, а за твоим столом. Никогда раньше не замечала, что он такого бледно-голубого цвета.

2. Теперь, когда тебя нет, этот стол кажется таким странным.

3. Пришла в мастерскую сегодня вечером, а в галерее внизу – открытие выставки. Они дали мне бокал вина. Поэтому теперь просто сижу здесь и смотрю на бокал вина. Но ощущается совсем иначе, чем когда ты тут.

4. Я себе установила правило: мне нельзя стирать ничего, что я записываю… Я напоминаю себе об этом, когда говорю что-то, что захотелось бы стереть.

5. Вижу из окна, что небо такое красивое сегодня. Вот прямо сейчас.

1. Прошлым вечером мы с Мишей сидели на сайте стипендии Макартура. Видимо, чтобы ее получить, надо жить в Америке. Ну, и быть гением.

2. Забавно было. Я не испытывала никакой неуверенности, глядя на стипендию и на людей, которые ее получили. Мне было так радостно смотреть на список.

3. Намного приятнее, чем публикации в журнале искусств или другие виды вознаграждений. Наверное, это грант за потенциал. Но было так здорово думать, что вот есть все эти тихие люди, которые делают прекрасные вещи, а кто-то это замечает. Мне показалось, что это красивая иллюстрация амбиций. Или лучший вид амбиций. Даже не быть гением, и не быть…

4. Да просто делать хорошую работу… иметь потенциал… быть признанным в своей работе другими людьми, как будто вы куда-то движетесь вместе, а не соревнуетесь.

1. Кажется, я лучше справляюсь с диктофоном, чем ты. Думаю, просто позаписываю еще немного, а потом пойду к себе за стол и поработаю. Притворюсь, что ты тут.

2. Чем тише я говорю в твой диктофон, тем больше мне кажется, что ты здесь.

1. (вздыхает) Всегда мечтала встретить девушку… которая относилась бы ко всему так же серьезно, как и я.

Я не была уверена, что именно пыталась сообщить мне этой посылкой Марго – что мне надо работать над пьесой, или что она скучает по мне в мастерской, или, вообще, что для гениев в этом мире есть деньги, – но почему-то все эти догадки казались мне возможными. Всё вдруг стало таким простым. Почему же я забыла, каково это – работать непринужденно и легко?

Я ощутила, как внутри меня проснулось чувство настоящей свободы, и я села за ноутбук и стала спокойно переводить в текст сообщения, которые Марго оставила на моем диктофоне. Потом я записала всё, что произошло с нами в Майами, вспоминая все слова, что мы сказали; самые интимные переживания, о которых знала только я. Я писала без остановки часа три или четыре. И мне было так хорошо от этого, как будто я по-настоящему дома. Я ощущала себя мирно, уверенно. Да, я не писала свою пьесу, но мне было хорошо – намного лучше, чем когда я возилась с диалогами Мисс Одди и миссис Синг, уже бесчисленное количество раз. Как будто я стала на шаг ближе к настоящему знанию об устройстве мира, ближе к некой правде.