Каким быть человеку?

Шила. …не испытывать эмоций?

Марго. Не испытывать всепоглощающей эмпатии. Иногда моя собственная эмпатия меня просто парализует. Еще одна проблема – это стыд. Наверное, в жизни мне бы хотелось выбросить за борт немного эмпатии и немного стыда.

Следующим утром мы несколько часов валялись на пляже, а потом уплыли так далеко, что спасателю пришлось заехать на пляж прямо на своем драндулете и на глазах изумленной публики свистнуть нам что есть мочи, чтобы мы вернулись к берегу. Мы высохли, лежа на теплом песке, и пошли на последнюю ярмарку этой поездки, «Арт-Базель». Чтобы попасть туда, нам пришлось отстоять в очереди и заплатить двадцать долларов. Внутри ярмарочного пространства воздух был холодный, даже какой-то пещерный, и мы взяли разноцветную карту, чтобы понять, куда идти. Для утомившихся посетителей здесь стояли палатки с кофе. Именно на «Арт-Базеле» мы повстречали самых состоятельных меценатов и увидели самое дорогое искусство. Ярмарку спонсировал один банк. Везде – на фасаде здания, в коридорах, ведущих в залы, где проходили круглые столы и обосновались временные книжные магазины, – были развешаны баннеры с надписью: «USB приветствует вас на „Арт-Базеле“ в Майами-Бич». А снизу они добавили цитату из Энди Уорхола: «У каждого человека собственное чувство прекрасного».

Я спросила у Марго, как она понимает эту цитату. Взглянув на фразу, она скривила лицо: «А, ну да. Здесь говорится, что к искусству можно подойти с деньгами и без вкуса. Здесь рады всем».

Мы ушли через несколько часов, устав от искусства и ледяного воздуха. У входа в здание, у подножия небольшого лестничного пролета, сидела молодая женщина. Она уставилась куда-то в пространство, пока руки ее медленно разматывали моток бечевки и заплетали в нее тело и перила. Мы приостановились, чтобы понаблюдать за ней, а потом пошли гулять по улицам, где каждый дом был окрашен в свой пастельный оттенок: розовый, желтый, оранжевый, зеленый, голубой.

И я услышала, как моя подруга со спокойствием говорит: «Мне не важен успех. Я уже сейчас чувствую его всем сердцем».

Когда зашло солнце, мы с Марго пошли по просторным магазинам, залитым флуоресцентным светом. Мы купили одинаковые желтые платья и встретились с Кэппи, который был здесь не с картинами, как в предыдущие годы, а по делам логистического бизнеса.

Мы втроем продолжили гулять по улицам, пока рядом шагали женщины в обтягивающих юбках, с глубокими декольте, загорелые, накрашенные, на каблуках, сжимая в руках сумки и придерживаясь за амбалистых бойфрендов для равновесия.

Кэппи провел нас через барские двери роскошного синего отеля, и мы вышли во двор, к огромному бассейну и очень элегантным людям, сидящим за длинными столами; все они ели лосося, стейки и пили много вина. Мы присели на бордюр неподалеку от остальных. Кэппи и Марго проголодались. «Секунду», – сказала я и притворилась официанткой; я взяла с покинутых столов богатеев-меценатов бокалы и тарелки и принесла их Марго с Кэппи. Мы распили слегка пригубленное вино и доели всё, что оставалось.

– Ну что, Марго, – сказал Кэппи с набитым ртом, – У тебя что-нибудь купили?

– Не знаю, – ответила она. – Не думаю. Может быть. Честно говоря, я не спрашивала.

Мы пошли прогуляться вдоль пляжа, столкнулись с парой богатых стариков и завязали с ними разговор. Женщина стала рассказывать, как они раздумывали купить гравюру Эдварда Руши за двадцать три тысячи долларов, – они как раз только что закончили ужинать с владельцем галереи, который ее продавал. В их коллекции были работы Герхарда Рихтера, и у них оставалось так мало места на стенах, что всё, купленное в Майами, нужно было вешать поочередно.

Марго. Я всё время слышу об этом от коллекционеров.

Кэппи. Они что-то снимают, чтобы повесить свежие приобретения.

Женщина. Да, но только мы не продаем снятое.

Шила. Да, потому что вы любите эти работы.

Женщина. Мы вешаем их по очереди.

Марго. Знаете, мне кажется, художникам очень полезно приезжать сюда и видеть всё это.

Женщина. Чтобы понять, как в мире много прекрасного искусства?

Марго. И осознать, что это не имеет значения.

Женщина. Что не имеет значения?

Марго. Это.

Пока мы разговаривали, у меня зазвонил телефон, и я ответила. Я узнала ленивый голос на другом конце и сразу же почувствовала слабость. Пришлось отойти от друзей. «Хорошо проводишь время?» – спросил Израэль. Я ответила, что да, и попыталась объяснить, что прямо сейчас мы разговариваем с очень богатыми людьми. «А если бы я кончил тебе в рот, ты бы с ними продолжала говорить? Было бы неплохо, а?» Не находя, что ответить, я пробормотала: «Ну да». Когда я положила трубку, я придумала себе новое правило: больше никогда не стану отвечать на его звонки – по крайней мере, пока не закончу пьесу – то есть вообще никогда.

Вернувшись к Марго с Кэппи в непростых чувствах, я увидела лицо Марго, пока она говорила с богатой женщиной. У нее было то выражение, какое появлялось всегда, когда она не видела в своем собеседнике никакой ценности, – такая знакомая и очевидная для меня мимика, что становилось мучительно неприятно, ведь богачи наверняка ее тоже считывали. Это был жесткий и беглый взгляд скуки и пренебрежения. Мне становилось страшно, когда я видела его, я боялась, что однажды она посмотрит так и на меня. Подойдя поближе, я услышала, как женщина говорила, что у них не было острой надобности в покупке предметов искусства, но, если что-то им нравилось, возможность купить у них была – «хоть у нас и не мегалионы в кармане».

Когда мы отошли, Марго сказала: «Конечно, у нее столько денег, что ей пришлось придумать отдельное слово для суммы, которой у нее нет».

Мне хотелось еще выпить, поэтому мы вернулись в отель и накатили по новой. Я сказала Марго: «Давай разденемся и прыгнем в бассейн!» Мы разделись до нижнего белья и нырнули. Мы единственные с ней плавали, а не просто тусовались вокруг воды. Через пятнадцать минут, устав плавать, я помахала мужчине, сидящему неподалеку. «Нам нужны полотенца!» – закричала я, и он махнул служителю отеля и взял для нас три пушистых полотенца. Мы подплыли к бортику и поблагодарили его, пока выбирались из воды. Мужчина улыбнулся и ответил: «Конечно, не стоит благодарностей». Это был Киану Ривз! Марго медленно отошла от него, а я еще поболтала. Потом мы с Марго отправились восвояси.

Они отходят, Марго очень смущена.

Марго. Господи боже мой! Почему мы не могли столкнуться с кем-нибудь еще более известным и намного более неприятным? Почему нам надо было встретиться с кем-то, кого я защищаю в спорах с другими? Мне ведь реально нравится то, что он делает! У меня в профиле в любимых звездах указаны Вернер Херцог, Лори Андерсон, Гертруда Стайн и Киану Ривз!

Шила. Правда?

Марго. Да! Грр! Мне бы просто хотелось, чтобы все симпатичные мне люди были либо моими лучшими друзьями, либо абсолютными незнакомцами. Так, конечно, и есть, но вот…

Нам попалось такси, и мы решили проехать шесть кварталов до нашего отеля. Затем поднялись в номер. Через три часа нам уже надо было вставать и лететь домой. Пока я стояла у раковины и оттирала пролитое красное вино с любимого белого платья, я оживленно болтала с Марго.

Шила. Мне было так приятно, что все завидовали нашему веселому заплыву в бассейне!

Марго. Что?! С ума сойти! Я-то думала, мы просто сами по себе веселились, – я не знала, что кто-то на нас смотрит.

Шила. Я просто хочу сказать, что если есть какой-то условный бассейн и в бассейне люди, а ты не в бассейне, то тебе сразу тоже хочется быть в бассейне. Это просто закон природы.

Шила забирается в их общую кровать.

Марго. Эге. Да на тебе нет трусов!

Шила. Ну и что. Так и задумано.

Марго. Я подумала, может, ты не заметила.

Шила. Нет, это специально.

Я немедленно вырубилась и забыла выключить диктофон. Через десять минут на записи будет слышно, как Марго спрашивает у меня: «Ты спишь?» Я спала, но покряхтела, чтобы показать, будто всё слышу и не сплю. Затем Марго говорит, тихо, возможно в полудреме: «Может, это сон, а может, я вижу парня, которого знаю еще по Техасу, это черный парень, он очень приятный и очень умный, и ему просто хотелось… он ненавидел футбол, но ему очень нравилось выигрывать. Когда мы выигрывали, он всегда делал по этому поводу футболки… он делал совершенно всё, когда мы выигрывали».

Двадцатисекундная пауза, затем она снова говорит: «Ему правда было совсем неинтересно играть».

Тридцатисекундная пауза: «Поэтому все разозлились на него».

Потом Марго заснула, а через несколько минут молчания диктофон отключился сам.

Глава десятая

Два платья

Через неделю по возвращении в Торонто Шила получает от Марго имейл…

1. я знаю, что иногда со мной непросто, и я знаю, что у тебя сейчас в жизни тоже всё непросто, и всё это не так-то и важно, но я хотела сказать тебе, что меня очень удивило, когда в Майами ты купила себе такое же желтое платье, как и я.

2. мы посмотрели тысячу платьев для тебя – а желтое платье было первым, которое приглянулось мне, – и для меня было большой неожиданностью, когда ты вдруг сказала, что тоже хочешь купить такое.

3. я предложила тебе его примерить, думая, что оно было только в одном размере, но, когда ты заявила, что тоже возьмешь его, я не знала, что сказать и что подумать.

4. мне кажется, это как-то само собой разумеется – не покупать такое же платье, как твоя подруга. я пыталась убедить себя, что, может, это нормально, так себя повести. ну, знаешь, я старалась думать позитивно, поэтому и сказала «мы их наденем вместе на съемки нашего клипа».

5. потом ты сказала, что будешь надевать его, только когда будешь уезжать из Торонто, а в городе носить не будешь, и я как-то успокоилась и подумала, что это даже и нормально.

6. но на самом деле нет, ведь, конечно, мы существуем только на фотографиях.

7. мне надо было яснее дать тебе понять, еще в магазине, как мне было некомфортно от этого, ну или просто не покупать такое платье себе.

8. мне очень нужно немного собственной идентичности. это не так-то и сложно и очень полезно для психики.

9. теперь я избавлюсь от платья, потому что мне грустно смотреть на него.

10. на этот имейл отвечать необязательно.

Я и не ответила, задетая и ошеломленная.

Интерлюдия для ебли

Одеваясь в то утро, я застегнула на спине розовый кружевной лифчик пушап и достала из комода красивые розовые трусики. Трусики замечательно подходили к лифчику, и я улыбнулась при мысли об этом, но потом подумала: «Нет, подожди, Израэль сказал, что хочет увидеть тебя завтра, так что прибереги их до завтра». Я стала сомневаться, потом всё же решила надеть розовые трусики, потому что совершенно не намеревалась видеться с Израэлем ни завтра, ни в другой день. Я никогда не позволю ему увидеть мои трусики, хорошо бы мне об этом помнить.

Время шло, и в районе полудня мой телефон зазвонил. После нашего разговора в Майами Израэль написал мне имейл, в котором сказал, что позвонит и договорится о планах на субботу. Я не ответила ему. Сейчас была только пятница, поэтому я не сразу поняла, что это он звонит. И вдруг мне стало ясно, что всё это время он, должно быть, думал обо мне и просто не вытерпел. Мое сердце забилось быстрее. Я не знала, что делать, поэтому сказала ему, что перезвоню. Я закрыла телефон-раскладушку, не в состоянии съесть еще один кусок суши, но всё же с большим усилием засунула еду в рот, заплатила молодой девушке и ушла. Я зашагала на юг, по направлению к своему дому и к его, насколько я знала, тоже.

Только что, сидя в японском ресторане, я пролистала «И Цзин», Книгу Перемен, которую купила прямо перед обедом. Я надеялась, что книга сможет научить меня чему-нибудь, например какой мне быть, и открыла ее наугад, на странице, где было написано: «ОТКАЗ: Добровольное отступление. Благородному человеку – счастье. Ничтожному человеку – нет».

Теперь, когда я шла и думала об этом, я поняла, что книга всё правильно говорила. Единственным способом остаться верной своему идеалу целомудрия и, таким образом, закончить пьесу было бегство, отступление. Я позвоню Израэлю и скажу ему, что смогу увидеться с ним только в июле, то есть через семь месяцев, – по моим расчетам, ровно тогда я закончу пьесу и тогда же буду готова отказаться от целибата и снова думать о мужчинах. Я улыбнулась и почувствовала облегчение от моего плана. В первый раз за свою прогулку я заметила, как прекрасен был зимний день; как всё было покрыто мягким белым снегом. Мое решение обрадовало меня. Мне и не нужен был никакой мужчина.

С новыми силами, уверенная в себе, я перезвонила Израэлю. Я сказала, что не смогу увидеться с ним на следующий день, но смогу в июле, когда буду готова. Я говорила, пока шагала вперед. Я объяснила, что он очень нравится мне и запал прямо в душу, но эти чувства не уживаются с моим планом. Если бы мы увиделись, я бы еще больше себя накрутила, поэтому мне надо противостоять желанию встретиться. Никогда еще я не разговаривала так с мужчиной – признаваясь абсолютно во всем.

Я чувствовала себя спокойно и уверенно, пока он не сказал: «Это самое претенциозное, что я когда-либо слышал. Ты что, не веришь в настоящий момент? Кто знает, что вообще будет в июле?»

Я сразу же поняла, что он имел в виду. Если я не увижусь с ним сегодня, к июлю уже может появиться другая девушка. Возможно, это будет та самая, на которой он женится.

«Ладно, – сказала я. – Я не могу увидеться с тобой завтра вечером, но, если хочешь, можем встретиться и погулять сейчас».

Ему явно было очень приятно. Мы договорились, на каком углу встретимся, и я порепетировала в голове, что скажу ему, когда увижу: «Извини, но всё указывает на отступление». Но когда я увидела, как он идет навстречу мне по улице, я только улыбнулась его густым черным ресницам, его большим карим глазам, его точеной фигуре, его розовым губам. Я даже не заикнулась об отступлении или бегстве.

Мы три или четыре часа просто гуляли, двигаясь к озеру. По дороге мы прошли мимо группы школьников, и, когда в Израэля врезался маленький мальчик и испуганно отскочил в сторону, Израэль дружелюбно поднял руки и рассмеялся. Я сказала себе: «Он хороший человек».

Он сказал, что в последний год часто думал обо мне. У него был друг, который снял мастерскую на втором этаже галереи Кэтерин рядом с помещением, которое арендовали мы с Марго. Иногда, приходя увидеться с другом, Израэль наблюдал, как мы работаем. Он сказал мне: «Я представлял, как возьму цветы с твоего рабочего стола, засуну их тебе в рот, повалю тебя на стол и трахну».

Это были не цветы, а ростки мяты – мне их подарила Марго, – но я не стала его поправлять.

Мы зашли в переулок, где одной рукой он обнял меня за талию, а другой слегка оттянул вперед мои джинсы, как будто чтобы заглянуть туда.

«Красивые трусики», – сказал он.

Хорошо, Израэль, кончи мне в рот. Не дай мне прополоскать его, чтобы я говорила со всеми этими людьми, а твоя сперма плескалась у меня во рту, и я бы могла чувствовать тебя, улыбаясь другим. Будет так, как ты и хотел: я буду стоять там, разговаривать, запинаться, а во рту у меня будет твоя сперма. А если тебе что-то не понравится, ты можешь позже меня поправить. Можешь придушить меня до синяков на шее, давай же, толкай внутрь свой член, пока не почувствуешь мягкую заднюю стенку моего горла, пока слезы не польются у меня из глаз, как и каждый раз, когда ты толкаешь член так глубоко, – ни с одним другим мужчиной у меня такого не было. Никогда раньше у меня не текли по лицу слезы каждый раз. Даже когда ты слышишь, как я давлюсь, ты не останавливаешься. Именно из-за твоего безразличия мне хочется, чтобы ты делал с моим телом всё, что тебе вздумается, – мое тело принадлежит тебе, но твое не принадлежит мне. Я понимаю, что твое тело предназначено для многих женщин, и хотя про свое я тоже когда-то так думала – что оно предназначено всем мужчинам, которые хотят меня, – пока ты будешь продолжать меня трахать, я буду лишь иногда дразниться им. Не стоит тратить всю свою сперму только на одну женщину, особенно когда столькие могут стать предметом твоих безучастных толчков. Еби любую шлюху, которую возжелаешь ебсти. Когда-нибудь я окажусь у нас дома, буду готовить тебе или стирать, всё как ты сам пожелаешь, буду оттирать твои блядские трусы, запачканные какой-то шлюхой во время ваших случек. Я буду готовить тебе и подавать разные блюда, тихо оставляя их в мастерской, чтобы ты мог заниматься своими картинами, а сама на это время буду уходить в свою комнату. А утром, когда мы будем просыпаться, ты будешь смотреть вниз, трогать утренний стояк. Очень твердый. Буду ли я нужна тебе тогда? Скажи мне, как ты сказал в первый раз, когда я проснулась в твоей кровати: «Мне нравится, когда по утрам мне сосут член».

Хорошо, Израэль, я возьму его в рот. Просто закрой глаза. Я отработаю свое утреннее задание.

Не понимаю, почему вы все сидите в своих библиотеках, когда могли бы трахаться с Израэлем. Зачем вы все читаете книги, когда вас могли бы разносить, оплевывать, бить об изголовье кровати – с каждым толчком ваша голова бы со всей силой врезалась в крепкие доски. Почему вы все читаете? Не понимаю всего этого чтения, когда так много ебли лежит там невостребованной.

Каждый раз начинается одинаково, очень просто; надо всего лишь забраться в постель. Но вместо книги тебя там ждет Израэль, и не проходит и секунды, как его мягкое тело уже поверх твоего, а его руки на твоей коже, как будто это теперь тоже твоя кожа – не чужая, а твоя собственная, которая словно движется изнутри.

Да и что там такого в этой книге? Что можно такого изучить сегодня вечером более познавательного, чем уроки сосания члена Израэлева? О чем тут можно думать, когда твои мозги могут разбиться всмятку об изголовье кровати, и тогда уже не надо будет думать ни о чем?

Не понимаю, чему вы так радуетесь, уютно устраиваясь со своей книгой, вы, маленькие книжные черви, когда вместо этого Израэль мог бы пихать в вас свой хер, преподавать вам урок, отрывать ваши руки, поворачивать ваши лица, чтобы лучше их видеть, запихивать ваши же руки вам в рот и ебать вас до беспамятства.

Не понимаю, почему ты так спокойно идешь по улице, не замечая, что живешь только наполовину, – или вот как ты шагаешь вдоль прилавка, чтобы заказать сэндвич с тунцом, как будто в мире больше ничего нет – хотя в мире всего на одну вещь надо сейчас обращать внимание, что ты не лежишь под Израэлем, который пытается протрахать тебя насквозь, и вот это действительно проблема, тупоголовая ты шлюха!

Я наблюдала за тобой у прилавка и подумала: «Этой тупой ебучей ничего не ведающей бляди надо познать хер Израэля, который выебет ей мозги всмятку. От его толчков у нее нет никаких синяков внутри горла», – и это всё, о чем я могла думать, когда увидела, как ты заказываешь себе сэндвич с тунцом. Тунец, чувиха? Где твое чувство собственного достоинства? Неужели твое тело – безвольное полутело? Или если тебя каждую ночь не разносит Израэль, сохранить достоинство невозможно?

Хочешь позвонить маме? Иди звони. Солнце светит, половина первого, если плакать – то сейчас. Передай ей привет от меня и скажи, что ее дочь – тупая пизда, которая думает, что может вот так проживать свою жизнь с задранной задницей, будто она королева на троне, когда на самом деле она не познала унижения быть трахнутой Израэлем.

День. Вечер. Все люди идут спать, кроме Израэля, рабочего человека, – со сном он не дружит на этой неделе – его сон убивают и расчленяют.

Я хочу отдать должное всем городским бакалейщикам, всем флористам, булочникам, брокерам, которые застряли на бирже со своими компьютерами и бегущей строкой, секретаршам, офисным сотрудницам на обеде, которые сидят в унылых подземных торговых центрах и с тоской едят свой ланч, вонючую китайскую лапшу или вонючую ветчину и сыр, у которых в жизни нет никакой радости, никакого секса, ничего, кроме безотрадности, потому что их никогда не трахал Израэль.

Для всех вас, одиноких придурков, сейчас воскресенье, но для меня – всегда воскресный полдень. Для меня теперь существуют только воскресные полдни, целых три штуки, и даже полночь для меня как прогулка на досуге, если досуг – это когда Израэль отымеет тебя как следует. Бедные вы, прекрасные одинокие простачки, чьи жизни я до сих пор никогда не оплакивала и чье горе я не замечала, чьей безотрадности я не представляла. Берите, что можете, от жизни, в которой нет великолепного члена Израэля.

* * *