Каким быть человеку?

Смех.

Кажется, это отличная идея. Я бы хотела, чтобы культура была так устроена. Было бы меньше сложных чувств, если бы я воспитывала условного ребенка нашего общества. Но для этого пришлось бы переспать с кем-то очень крупным и черноволосым.

Шила. Но ведь малыши могут быть какими угодно.

Марго. Да, но вот стукнет им по двадцать, мама дорогая!

Они смеются.

Когда мы добрались до двора, я стала наблюдать, как она роет аккуратную, глубокую яму и пересаживает туда деревце. Прислонившись к забору, я ждала, пока она закончит. Я сказала, что провожу ее до дома, но по дороге мы забежали ко мне, чтобы я взяла свитер. Оказавшись в моей квартире, Марго указала на стопку бумаг на моем столе, подписанную черным маркером – Марго.

– Это что такое? – спросила она.

– Наши разговоры, – ответила я.

Марго притихла и пошла ждать меня у лестницы.

По дороге к ней Марго рассказала мне, что в последнее время рисовала много бассейнов. В каждой картине, которую она написала в тот месяц, появлялся бассейн. Она сказала, что перед выходом как раз рисовала меня в бассейне – по фотографиям, которые сама сделала в Y[1]; на фото я была голышом в уличном джакузи. Хочешь посмотреть? Ну конечно! Я всю жизнь мечтала подружиться с художником, который превратит меня в кумира, которым все бы восхищались.

Мы пришли в мастерскую и встали перед свежими холстами. Я сразу узнала свое узкое тело в маленьком угловом бассейне, кажется уличном, моя голова выглядела неподвижно, окаменело. Марго надела очки с диоптриями – подарок от меня, – без которых ничего не видела. Когда я их дарила, то сказала, что ей не помешает увидеть собственные картины. Она ответила, что никогда об этом не задумывалась, потому что образы картин возникали у нее прямиком в голове.

Она объяснила, держа картину за края: «Я хотела назвать ее Гений, но вместо этого назову ее Дом для Головы. Я недостаточно верю в гениев, но я верю, что у головы может быть дом».

Я чуть не расплакалась. Я не хотела ей признаваться, но мне стало весьма паршиво, что меня разжаловали из гения в человека, у которого просто есть дом для головы.

Оказавшись в одиночестве в нашей мастерской, я села перед ноутбуком в твердой решимости закончить пьесу, но вместо этого вскоре снова начала отвлекаться и пялиться в окно. Теперь я понимала, что дружить с Марго, проводить с ней время, разговаривать с ней и даже делить мастерскую недостаточно, чтобы стать мировым гением. Это не поможет мне повести за собой людей или стать тем человеком, которым мне нужно быть. Это не поможет мне закончить пьесу или решить хоть одну из моих проблем.

А вот и поможет. Это решит их полностью.

Глава девятая

Они бродят по Майами

Той зимой галерист Марго решил отвезти несколько ее картин в Майами: город, который на неделю превращается в гигантскую ярмарку искусства. Туда съезжаются коллекционеры со всего света и прибывают все топовые галереи. Самое модное искусство показывают на «Арт-Базеле», крупнейшей из всех ярмарок, у которой, в свою очередь, есть несколько периферийных выставок. Работы Марго везли как раз на один из таких показов поменьше, под названием «Скоуп».

Ее агент уже уехал во Флориду, но Марго всё равно продолжала рисовать. Я посоветовала ей привезти свои последние работы лично, а не отправлять их по почте, и сказала, что мне важно поехать с ней. Я хотела записать нас там на диктофон. «А тебе разве не надо работать над пьесой?» – спросила она. Я ответила, что поездка будет своего рода писательской работой; я надеялась, что если мы поедем вместе, как две матери в моей пьесе, то позже я смогу изучить наши записанные разговоры и уловить какие-то черты реальности, которых так не хватало моему тексту. Так бы я узнала, почему мне не удается эта пьеса – возможно, по той же причине, по которой мне не удавались персонажи, – и поняла бы, какой следует быть моей пьесе и мне самой.

В утро нашего отъезда, прежде чем сесть в автобус и отправиться в аэропорт, я смотрела, как Марго убирает в свою большую спортивную сумку три новых холста, завернутых в пупырчатую пленку, а вместе с ними двадцать футболок. Мы уезжали всего на три дня.

В самолете мы прочитали в «Нью-Йорк таймс» статью о художнике, который тоже собирался приехать на ярмарку. Ему было двадцать пять лет, и звали его Тед Минео. Он получил диплом Йельского университета, а представляла его одна из самых известных галерей в Сохо. «Арт-Базель» была, так сказать, его первым выходом в свет. С «Майами-Базель» прямиком на небо! Его агент назначил ему встречи со всеми на свете. У него там точно не будет времени соскучиться. От статьи складывалось ощущение, что последние пять лет его жизнь была под хорошим управлением – сначала художественное училище, потом открытие его таланта, потом переезд в Бруклин – и так далее. Поэтому о современном искусстве он говорил: «Здесь тоже есть карьерная лестница. Сначала надо получить степень бакалавра изобразительных искусств, потом магистра. Затем переехать в Нью-Йорк, организовать выставку своих работ, и вот, пожалуйста, это как карьера юриста или кого угодно другого. Конечно, это не очень-то уживается с идеализированным романтическим представлением о жизни художника – сплошное уединение и авангардный героизм».

Когда мы закончили читать статью, я спросила Марго, не думала ли она когда-нибудь поступить в Йель. Она сказала, что как-то раз несколько недель активно думала об этом, когда посидела в интернете и поняла, что все известные художники учились там. Она стольким пожертвовала ради своего искусства – может, ей надо умолять, просить, одалживать, идти на кражу, чтобы оказаться там? Но потом она подумала: «Что за отвратительные мысли», ведь столько людей не может себе этого позволить, да и диплом Йельского университета просто не должен быть обязательным условием для ее ремесла. «В конце концов, – сказала она, – мне показалось нечестным даже думать об этом, и по отношению к моим нравственным убеждениям и моей вере в искусство это тоже было неверно. Я думаю, этот опыт сильно бы ранил меня и привел бы к унынию. По мне так это то же самое, что присоединяться к загородному клубу, в который не возьмут евреев или афроамериканцев. Конечно, в загородные клубы вступают и хорошие люди. Но меня бы это слишком сильно удручало. Я решила посмотреть, как будут развиваться события, если я туда не поступлю».

Когда мы прилетели в Майами, мы вылезли из штанов и свитеров, наполовину раздевшись у раковин в туалете аэропорта и разложив вещи по столешницам. «Будь осторожнее, – сказала я Марго, пока она меня слушала. – Какой бы наряд ты сейчас ни выбрала, ты будешь его носить следующие три дня».

В последнее время Марго пыталась убедить меня, что голова у меня работает что надо. Раньше мои умственные способности меня не волновали, но за последний год я пришла к выводу, что соображаю хуже, чем другие. И это еще мягко сказано – скорее, я вообще не умела думать. А вот другие люди умели думать, составлять мнения, иметь точку зрения. Мне это не удавалось.

Пока мы шли вдоль шоссе в Майами под руку, и тонкий месяц луны бледно светился в небе над нами, я снова заговорила о своем страхе. Я объяснила, что ощущала внутри себя полную пустоту – абсолютную нейтральность – ничто, ноль.

– Это невероятно! – воскликнула Марго. – Боже мой, да все остальные – просто как автоматические, заведенные куклы.

– Но мне кажется, что другие люди видят, осознают, синтезируют, а я ничего из этого не делаю!

– Кое-что ты отлично делаешь, блин, уж поверь мне. В основном у людей есть мнения на темы вроде: «Что ты думаешь об абортах?» Все, с кем мы тусуемся, чувствуют себя довольно сведущими в условной интеллектуальной болтовне на вечеринках. Но ты говоришь такие вещи, от которых мне просто лучше думается. Понимаешь?

Я пожала плечами, но изнутри наполнилась чем-то новым и взмолилась, чтобы ее слова были правдой.

В любом случае, я прижала эти драгоценные слова покрепче к своему сердцу.

Наконец мы нашли такси и повезли картины Марго на «Скоуп» – во вместительный шатер, установленный посреди слякотного поля в парке. Водитель такси сказал нам, что это очень неблагополучный район, который власти города пытались облагородить при помощи искусства. Мы перенесли картины Марго и сели в другое такси, чтобы оставить сумки в совершенно непримечательном типовом отеле. Нам хотелось поужинать в районе Маленькой Гаваны, который находился на другом конце города, и мы долго шатались в поисках автобусной остановки.

В четыре часа мы вошли в автобус посреди разговора о том, что необходимо знать в литературе и что – в искусстве. Мы пришли к одному и тому же выводу по обоим вопросам: важно уметь нащупать смешное, и если тебе это удалось, то ты знаешь всё, что нужно. Мы расположились спереди, напротив сидения, отмеченного надписью «В память о Розе Паркс», и решили проверить нашу теорию.

Марго. Дэвид Линч довольно смешной.

Шила. И Хармони Корин смешной до колик. А как ты считаешь, Вернер Херцог тоже уморительный?

Марго (смеясь). О боже мой, да! Очень смешной – как-то по-кафкиански.

Шила. Мане смешной, по-моему.

Марго. Да, Мане очень смешной.

Шила. И Кьеркегор по-настоящему смешной.

Марго. Правда? Мне кажется, он очень милый. Я его отношу к поэтам.

Шила. А Ницше? Как тебе кажется, Ницше смешной?

Марго. Я не очень много его читала. А Бодрийяр?

Шила. Тоже недостаточно его читала… Хмм. Ричард Серра вообще не смешной.

Марго. Точно. Кажется, он и к себе, и к искусству относится очень серьезно. Никто этого, конечно, не запрещал, но не надо забывать оставлять заднюю дверь открытой. То есть быть серьезным, но со спущенными штанами.

Шила (смеясь). Или поскользнувшись на банановой кожуре.

Марго. Знаешь, я не понимала, что на банановой кожуре нельзя поскользнуться, если только она не сгнившая. Ровно это случилось со мной.

Шила. Она лежала склизкой стороной книзу?

Марго. Она была абсолютно черная, поэтому сказать сложно.

Шила (смеясь). А что насчет Джексона Поллока?

Марго. Не, не смешной.

Шила. Марк Ротко?

Марго. Ну, в каком-то смысле все эти чуваки смешные – мне бы и одного из них хватило.

После ужина мы вернулись на «Скоуп» и прибыли как раз тогда, когда ярмарка закрывалась. Высокий, красивый и совершенно отрешенный азиатский мужчина беззаботно возил за собой капусту на поводке, прогуливаясь из зала в зал. Люди замечали его, но никому не было до него никакого дела. Так как уже выключали свет, мы шли через все стенды супербыстро: «Так, это мне нравится… это полный отстой… это не нравится… вообще никак…» – и вышли в ночь на улицу, коротко поздоровавшись с нашей общей знакомой – бледной, тощей, светловолосой дилеркой из Челси.

Покинув шатер, Марго затряслась в приступе ярости. «Ну естественно! С тобой она целуется, а со мной нет. Коннектикут! Все эти сучки из Коннектикута ненавидят меня!» Чтобы она поскорее успокоилась, я попросила ее прочесть мне стихотворение Мэтта Кука – я знала, что это было ее любимое американское стихотворение.

«Ну давай. Джеймс Джойс…» – начала я.

Марго (вздыхая).

Джеймс ДжойсОн был тупойОн не знал столько, сколько знаю яЯ лучше брошу севшие батарейки в коровЧем сяду его читатьВсё было отличноПока не появился онОн разжег гражданскую войнуОн попытался ввязать в это французовНо они не послушали егоОни на отвал накормили его десертамиОн говорил о великих боксерахРодом из ИрландииКак будто он их сам натренировалПотом он стал зачитывать свои сочиненияХоть мы и сказали ему убиратьсяОн заговорил об ирландском картофельном голодеМы сказали: «Всё в порядке с твоей картошкой.Разберись с этим как-нибудь сам».Он в ответ: «Америке необходимо принять метрическую систему.Так будет в сто раз логичнее». Мы ему: «Ни в коем случае!Наша мера – король всех мер. Убирайся!»Томас Джефферсон послушал и сказал: «Все мерят по тому царю, которого заслужили».

Шила. А ты еще какие-нибудь стихи наизусть знаешь?

Марго. Неа.

Мы присели на тротуар и прождали такси целых сорок пять минут. Нас отвезли на пляж, где мэрия города устроила концерт группы Peaches. Я вытащила свой диктофон – Марго бросила на него взгляд, – и мы начали обсуждать ее ожидания от этой ярмарки. Я не могла понять, как можно стать известным в таком месте, где представлены тысячи художников и галерей, где искусство вынуждено говорить само за себя, выставленное, как упаковки хлопьев на полке в супермаркете, только вообще без слов. Для меня художники и их творения уже начали сливаться в кашу, и я предположила, что мы, наверное, еще не видели никого по-настоящему великого.

Марго. Нет, ну ты чего, конечно же, здесь есть по-настоящему великие художники. Но это сложно разглядеть! Например, если бы у Такаси Мураками здесь была только одна из его скульптур, ты бы не смогла понять, насколько это крутое искусство.

Шила. Думаешь, не смогла бы?

Марго. Точно бы не смогла. А ведь мы обе с тобой читали о нем подробные статьи. То есть, конечно, если бы ты в принципе увидела всего одно произведение Такаси Мураками, но мы знаем море нюансов его творчества из статей и прочего контекста, да и в прошлом мы уже видели его работы. А здесь ведь столько молодых художников пытаются показать всё сразу в один присест!

Шила. То есть смысл ярмарок не в том, чтобы решить, кто самый лучший художник?

Марго. Нет, вовсе нет. Вообще-вообще нет. Это возможность впустить в этот мир молодых художников. Маленькие галереи. Не знаю, что еще. Но это не всё.

Шила. Если ты думаешь, что поездка на ярмарку искусства и несколько фотографий в фотобудке сделают тебя известной, – ты ошибаешься.

Марго. Но никто так вовсе не думает!

Шила. Хмм. Я бы так думала, если бы я приехала сюда, будучи художницей.

Потом мы пошли на концерт и поссорились, когда я сказала Марго: «То искусство, которое тебе нравится, не дотягивает до хорошего». Обе в плохом настроении, мы встретились с ее агентом и поплелись под дождем искать где бы поесть. Мы нашли какую-то пиццерию и сели у окна. Марго заказала кусок гавайской пиццы. Пока мы ели, в пиццерию вошли парень с девушкой, лет двадцати, очевидно из арт-тусовки. Они направились прямиком к Марго.

– Вы Марго Уильямсон? – с интересом спросила девушка.

– Да, – ответила Марго.

– О боже, я обожаю ваши картины! Я их видела в интернете!

Мы удивленно переглянулись.

Молодой человек добавил: «Мы с вами встречались на ярмарке искусства в Лос-Анджелесе! Я тоже художник».

Пока они говорили о работах Марго, я вспомнила, как она сделала видео на песню нашего друга Райана, которую он написал для своей группы Tomboyfriend. Она выложила видео на Ютьюб, и какой-то пользователь, по всей видимости из Афганистана, назвался фанатом. Планируя первый концерт группы, Марго подобрала такое название: «Популярные в Афганистане».

Той ночью, вернувшись в отель, мы с Марго лежали в кровати и смотрели, как на экране моего ноутбука богатая наследница дрочила своему бойфренду. Казалось, ей это очень нравилось; по крайней мере, сомневаться не приходилось. Но потом у нее зазвонил мобильный, она отпустила член, перевалилась на другой конец кровати и ответила на звонок с намного более убедительным энтузиазмом, чем во время ласки. Ее бойфренд уже начинал хмуриться и сердиться. Через пятнадцать секунд он сказал ей: «Харе уже болтать». Она обменялась по телефону еще парой фраз, потом повесила трубку и вернулась к тому, на чем прервалась.

Она была очень странным персонажем, словно возникшим в ночи, как бледно-серое видение. Ее глаза мерцали, подобно кошачьим зрачкам. Наблюдая за ней, я чувствовала некоторую родственную связь между нами; она тоже была белой девушкой, проживающей жизнь нагишом. Я тихонько сказала себе: «Вспомни всех не шибко умных – как и ты – героев самых разных времен, у кого всё равно получилось пробить доспехи врага. Они просто покрепче сжали кулаки и уверенно наподдали как следует».

Потом я увидела висящее над нами изображение статуи Свободы и подумала: «Что бы было со всей Америкой – и не погас ли факел уже давно в море, – если бы не уверенная рука этой высокой девушки?»

Марго. Знаешь, эти кадры напоминают мне об одной техасской вечеринке. Мне было где-то тринадцать лет, и там была девочка, на которую поссали два парня. Она была такой потерянной…

Шила. Ничего себе.

Марго. Вот бы у нее тогда было немного той свободы и бесстыдства, которые есть у этой героини.

Пауза.

Знаешь, иногда я прямо прихожу в восторг, когда думаю про аутизм. Я думаю: «Ого! Сколько ребят с аутизмом живет в Кремниевой долине!..» Может быть, это преимущество? Может, есть что-то в том, чтобы…