Каким быть человеку?

Шила. …но уж не до такой степени, когда это откровенно портит тебе жизнь!

Марго. Так что… тебе надо серьезно поработать – понимаешь? – чтобы этого не произошло с пьесой, которая может ничего тебе и не принести.

Шила (вздыхает). Ох, не уверена я насчет пьесы. Не уверена.

Глава пятая

Израэль

В тот вечер, проведя несколько часов наедине с текстом моей горемычной пьесы на экране, я в отчаянии захлопнула ноутбук и вышла из дома. Я направилась на вечеринку, где праздновали выход в свет сразу трех сборников стихов.

Вечеринка проходила в широком, пещерообразном помещении. У входа обустроили просторную сцену, а выкрашенный коричневым потолок задрапировали по краям коричневым бархатом. В центре комнаты вращался огромный диско-шар, и всё было в отполированном дереве, полуформальное и крайне отталкивающее.

Пока я стояла одна у барной стойки, я задумалась: смогла бы я полюбить молодого человека, которого заметила на другом конце бара? У него были темные волосы, и внешне он походил на поблекшую, более нейтральную версию моей первой любви. Когда он вышел на переднее крыльцо, я сказала про себя: «Если он вышел покурить, я полюблю его». Когда я вышла на улицу за ним, изо рта у него и правда свисала сигарета, но я не почувствовала никакой любви.

Я вернулась внутрь, чтобы заказать еще выпить. Пока я стояла у бара, мужчина слегка выше меня вышел из толпы и направился ко мне. У меня в животе екнуло. Я отвернулась. Я почувствовала такое сильное влечение, что и слова не смогла бы из себя выдавить. Вообще-то мы были знакомы; звали его Израэль. Годом раньше, столкнувшись на улице с его девушкой, я сказала: «У тебя самый сексуальный парень во всем городе». Я действительно так думала, но при этом мне хотелось, чтобы и ей было лестно. Позже, когда я узнала, что вместо этого она на меня разозлилась, я расстроилась. Я ведь искренне хотела сделать ей комплимент.

С Израэлем я прежде встречалась всего один раз, несколько лет тому назад, и я этого не забыла. В то время я еще была замужем и ехала в лифте в здании, где располагались художественные мастерские. Он вошел на том же этаже, что и я, и встал рядом со мной. У него были умопомрачительные, огромные, утомленные глаза, высасывающие всю душу, приятная ленивая улыбка, густые ресницы и линия губ настоящего извращенца.

Рассматривая его лицо в профиль, я с волнением почувствовала что-то судьбоносное между нами – как будто мы стояли не рядом в лифте, а на вершинах двух далеких гор, между которыми пролегает ущелье и глубокая равнина. В тот момент я всем телом почувствовала, как сложно было бы пересечь это расстояние, чтобы добраться до него.

На вечеринке, пока мы разговаривали, стоя так близко друг к другу, по моему телу проходила дрожь. Я стала переживать за пьесу – ведь я только-только ушла от мужа и думать мне надо было о женщинах, а не о мужчинах! Я напомнила себе: «Цветы любви отцветают быстро, но цветок искусства бессмертен!» Но всё было без толку; я как будто приклеилась к полу рядом с ним. И когда он предложил мне уйти с вечеринки вместе, я не успела опомниться, как ответила: «Я пообещала себе на некоторое время соблюдать целибат».

Его глаза ожили новым блеском, а ухмылка стала какой-то хищной, почти медвежьей.

– Так ты одна из тех людей, – сказал он.

– Каких людей?

– Одна из тех, кто думает, что может себя контролировать.

Я неприятно смутилась и вышла вслед за ним. Я вовсе не хотела, чтобы он причислял меня к людям, которые думают, что могут себя контролировать.

Той прохладной ночью мы гуляли два или три часа и дошли до воды. Пока мы бродили, я думала: «С тобой я пойду куда угодно». Он замечал форму зданий и вещи, на которые я вообще не обращала внимания, и указывал мне то на одно, то на другое. Он не согласился со мной, когда я сказала, что любить можно кого угодно. «Нет, нельзя, – сказал он. – С кем ты – это важно». Я почувствовала удовольствие, пробежавшее сквозь всё мое существо, и решила насладиться тем состоянием легкого возбуждения, которое ощущала, просто находясь рядом с ним.

Мы прошли мимо фургончика с мороженым, и он угостил меня. Затем добрели до его дома, который находился по пути ко мне. Я обещала себе, что только доведу его до дома, что попрощаюсь с ним у двери и отпущу переодеваться к своей ранней смене в булочной. Но когда мы оказались на месте, я сказала: «Я бы хотела посмотреть, как ты собираешься на работу».

Мы поднялись по темной лестнице к последнему этажу захудалого общежития. Он снимал две комнаты: одну он использовал как мастерскую для рисования, а в другой – спал. У него не было ничего, кроме стола, матраса на полу, нескольких тарелок и чашек в кухонной раковине и электрической плитки, воткнутой в розетку. Стульев не наблюдалось, поэтому я просто села на мятую простыню и стала следить за тем, как он двигается по комнате, заходит в ванную, возвращается, моется в душе, переодевается, бодрый от кокаина, с незастегнутой и незаправленной рубашкой.

Он присел на кровать, положил руку мне на бедро и несколько раз провел ей вверх-вниз. Затем он поднялся, прошелся по комнате, забыв, что хотел сделать, встал на колени рядом со мной и шепнул мне в ухо: «Я сам решу, будешь ты соблюдать целибат или нет».

Глава шестая

История Пуэра

Я вернулась домой и немедленно забылась усталым сном, доведя Израэля, чмокнувшего меня на прощание, до его булочной. Мне приснилось, что я жду в аэропорту, что я хочу добраться куда-то повыше и получше. В аэропорту было людно, и я испытывала облегчение, что рядом со мной столько известных людей. Я ходила и собирала их автографы.

Потом я вдруг поняла, что забыла сумку на другом конце терминала, и в панике побежала на ее поиски. Сотрудник аэропорта довез меня на очень медленной тележке, и, когда я вернулась к своему выходу, никого из тех, с кем я стояла прежде, больше не было. Я подбежала к стойке и в отчаянии бросила стюардессе два своих маленьких билетика. Я умоляла ее пустить меня – оказаться на этом самолете для меня было вопросом жизни и смерти! – но она ответила, что самолет уже улетел.

Много дней я ждала следующего самолета, который направлялся туда, куда я так мечтала попасть. Наконец мне удалось оказаться на борту. Я снова увидела знакомых мне людей. Я пошла в туалет в хвостовой части, и самолет взлетел, пока я сидела на унитазе. Хотя я знала, что бортпроводники расстроятся, когда найдут меня там, я радовалась, потому что из окна туалета открывался фантастический вид. Мы летели совсем низко, прямо над городом, над автотрассами, пролетали между домами, резко ныряли вниз и снова взлетали. Потом я поняла, что самолеты так вроде бы не летают, и не на шутку испугалась.

Мы пролетели над огромным заводом по переработке отходов, которым пользовались только бедные люди. Их мешкам с мусором не было видно ни конца ни края. Я была уверена, что самолет совершит там экстренную посадку, но этого не произошло, и я приняла быстрое решение выйти наружу через заднюю дверь туалета. Я приземлилась в целости и сохранности: мое падение смягчили горы мешков с мусором.

Я зашла на мусорный завод – это был простой деревянный сарай, окруженный свалкой, и находился он очень далеко от того места, где мы взлетали. Бедняки протягивали свои мешки с мусором через деревянную стойку, а мужчина, принимающий их, платил им за это мелкими монетками.

Я вышла на улицу рассмотреть свалку, когда увидела, что мой самолет упал в близлежащее озеро. Один его конец торчал из воды, охваченный пламенем. Я почувствовала огромное облегчение, что вовремя спрыгнула с него, но вместе с тем сильно испугалась. Я подошла к женщине с кудрявыми волосами, стоящей на берегу, – это была моя терапевтка, специалистка по юнгианскому анализу. «Какой номер у этого рейса?» – спросила я, и она назвала несколько незнакомых цифр. Это был совсем не мой самолет!

А мой самолет в этот момент был уже очень далеко – он всё еще летел где-то высоко, пересекая небо. Я бы не смогла его догнать ни бегом, ни даже на машине. Мне нужно было покинуть этот незнакомый город, вернуться в аэропорт и улететь на еще одном самолете.

Я проснулась в полпятого утра, мое сердце колотилось. Необходимо было обсудить сон с моей юнгианской терапевткой, поэтому я нашла ноутбук и тихонько нажала на кнопку видеозвонка.

Ее звали Энн. Ей было пятьдесят с чем-то лет. Когда-то давно она училась в Цюрихе, а потом переехала в Торонто, где долгие годы вела частную практику. Я познакомилась с ней, когда училась в университете: она преподавала теорию Карла Густава Юнга. Несколько лет спустя я вернулась к ней уже в качестве пациентки, а не ученицы. Два месяца назад она переехала в деревню в Англии, чтобы жить в амбаре на ферме, где поколениями работала вся ее семья – и где она сама родилась. Теперь же ферма простаивала.

Я была очень благодарна ей, когда она ответила на мой звонок. У нее было почти десять часов утра. Она спросила, как я поживаю; не снилось ли мне чего-нибудь? Я рассказала ей о своем сне, и она поинтересовалась, не принимала ли я каких-нибудь важных решений в последнее время. Мне ничего особенного не приходило в голову, пока я не вспомнила о завтраке с Марго и намерении бросить пьесу.

Энн спросила меня:

– Скажите, а вы представляли себе, что написание пьесы поможет вам добраться куда-то повыше и получше, как на самолете в вашем сне?

Я даже не знала, как ответить на такой очевидный вопрос.

– Конечно!

– Но процесс написания пьесы оказался опасным, как и самолет из сна. И вы решили бросить это дело. Из замужества вы тоже решили незаметно выскользнуть, а ведь на него вы возлагали такие же надежды: что и оно перенесет вас куда-то повыше и получше.

Шила (защищаясь). Подождите, но я хочу бросить пьесу не потому, что это опасно, а потому что я не чувствую жизни ни в ней, ни в том, чтобы сидеть всё время в комнате и печатать ее. И в моем замужестве тоже больше не было никакой жизни. Жизнь – это когда я с Марго, когда мы разговариваем, и это настолько же честная попытка куда-то добраться, как и написание пьесы.

Шила замечает, что Энн бросает взгляд в угол комнаты.

Энн. Но жизнь – она не только там, где интересно, она и там, где всё сложное и инертное. А рассуждать о каком-то безупречном занятии, у которого нет конечного результата, – ну, тут я могу сказать вам две вещи. Во-первых, здесь не стоит вопроса, чтобы этим заработать себе на жизнь; а во-вторых, нет вопроса и о том, чтобы доделать что-то до конца и получить в итоге нечто цельное и осязаемое.

Шила. Кроме рассказа о том, что произошло.

Энн. Рассказа о том, как вы говорили с Марго?

Шила. Например.

Шиле становится стыдно от этой мысли.

Энн. Вы выпрыгнули из самолета при первом признаке опасности, чтобы после этого вернуться в аэропорт и снова сесть на самолет? Почему? Может быть, у вас есть серьезное основание бояться самолетов – один из них летел между жилых домов, другой вообще упал. Вы ведь могли со свалки просто уйти. Что плохого в том, чтобы пойти пешком? Да, это может занять больше времени… сорок лет вместо четырех часов. Но вы с большей вероятностью доберетесь до конечной точки в безопасности.

У меня вырвался внезапный, грубый смешок, который я никак не могла сдержать. Это казалось слишком просто – сказка какая-то! Я попробовала притвориться, что это был не смех.

Энн. Конечно, можно сесть на самолет, можно ждать самолета, но, кроме этого, можно сделать сложный выбор и решиться на что-то. Помните образ puer aeternus, вечного мальчика, Питера Пэна, который не желает взрослеть и никогда не становится мужчиной? Или как в «Маленьком принце» – когда принц просит рассказчика нарисовать ему барашка. Рассказчик пробует снова и снова, но у него так и не получается нарисовать так хорошо, как ему бы хотелось. Он считает себя неплохим художником и не понимает, отчего у него ничего не выходит. В порыве отчаяния он рисует коробку – ведь ее-то он может хорошо нарисовать. Когда Маленький принц спрашивает у него, где же барашек, рассказчик отвечает, что это рисунок барашка внутри коробки. Он очень горд этим решением и доволен результатом. Такой ответ типичен для пуэров, вечных мальчиков. Совершенно внезапно они могут сказать, что у них появилась новая идея, и происходит это ровно в ту секунду, когда возникают сложности. Но настоящая опасность не в выборе, который они делают, а в их постоянных сменах поведения и планов.

Сердцебиение Шилы учащается.

Шила. Почему эта постоянная смена опасна?

Энн. Потому что таких людей ждет только одна судьба – такая, которую они смогут разделить с людьми своего же типа. Хотя они не считают себя каким-то особенным типом людей, а наоборот, ощущают себя ото всех обособленными. Обычных людей они видят рабами, отягощенными банальными грузами этого мира. И пока остальные строят жизнь, в которой вещи наполняются смыслом и значимостью, с пуэром такого не происходит. Ближе к концу своего существования он смотрит на прожитое с чувством пустоты и грусти и осознает, что ничего за всё это время не построил. В погоне за жизнью без провала, без страдания, без сомнения, он достиг бытия, лишенного всего, что обычно наполняет человеческую жизнь смыслом. А ведь с чего всё начиналось? Он считал себя слишком особенным для этого мира!

Шила продолжает слушать в мучениях, со страхом и ужасом…

Но надежда есть! Для людей такого типа есть решение, и оно не самое предсказуемое. Им нужно достраивать то, что они начали, а не бросать свои планы, как только у них появляются сложности. Они должны работать – а не прикрываться иллюзорным образом человека, который над чем-то поработал. Нет, я не имею в виду, что они должны работать просто ради самой работы, но им следует выбирать дело, которое начинается и заканчивается страстью, искренним порывом, вопросом, идущим изнутри. Дело, которого никак нельзя избежать, которое необходимо воплотить в жизнь и довести до конца тяжелым трудом и страданием, всегда сопровождающим процесс.

Шила чувствует, как дрожь наполняет ее тело…

Им необходимо укрепить и развить что-то уже существующее в их жизни, а не бесконечно начинать заново, надеясь найти безопасную дорожку. Вечным мальчикам не нужен непрерывный анализ. Если они смогут запомнить простую истину – настоящая опасность не в жизненных сложностях и не в выборе, который они делают, а в их постоянной смене поведения и планов, – то можно считать, что они спасены. Проблема в том, что пуэр всегда ждет потери, разочарования, страдания, которое видится ему результатом каждого опыта, каждого проекта, поэтому-то они и изолируют себя в самом начале, почти сразу делая шаг назад, чтобы защитить себя. Таким образом, они никогда не отдаются жизни, а живут в постоянном страхе конца. В их случае разум слишком много забирает у жизни.

Слабая личность… которая только и хочет, что избежать страдания!..

Они должны полностью отдаться опыту! Иногда кажется, что такие люди могли бы ощутить себя намного более живыми, если бы прошли через страдания. Не могут быть счастливыми – пусть тогда побудут несчастными, по-настоящему несчастными, хотя бы один раз, и тогда, возможно, они наконец-то станут истинно человечными.

Я откинулась назад в абсолютном изнеможении.

Если я смогу это сделать, то, возможно, когда я оглянусь на свою жизнь, она не будет пустой, как сердце какого-нибудь Казановы.

Глава седьмая

Молитва Пуэра

В этом мире столько красоты, что начать сложно. Нет таких слов, которыми я могла бы описать свою благодарность за ту единственную данную мне возможность если не Жить, то хотя бы жить. Пускай другие люди ходят по ночным клубам в обтягивающих юбках и Живут. А я просто сижу здесь, в своей квартире, и свечусь изнутри, ощущая ту самую единственную возможность жить.

Я пишу пьесу. Я пишу пьесу, которая спасет мир. Если она спасет только троих людей, я не буду счастлива. Если этой пьесе удастся всего лишь предотвратить нефтяной кризис и наш уровень жизни останется тем же, что и сейчас, я буду рыдать прямо в тарелку с кашей. Если эта пьеса не провозгласит приход следующего члено… – то есть мессии, – я насру в свою кашу.

Кого-то из нас выберут, чтобы вывести народ наш из рабства, но в ответ он только скажет: «Господь, я никогда не умел хорошо уговаривать. Попроси кого-то еще. Попроси моего брата вместо меня». Нет способа достичь того, чего я хочу достичь этой пьесой. Нет способа ни на земле, ни на небесах! Я просто неправильный человек для этой роли. Посмотрите на этот дерьмовое красное худи, в котором я тут расселась. Посмотрите на мои грязные кроссовки. У меня такая маленькая грудь. Господь, почему ты не призовешь женщину с большими, красивыми буферами, ведь ее охотнее будут слушать? Почему ты призываешь меня, ведь мой вырез не привлекает всеобщего внимания? Попроси мою сестру вместо меня, ее сиськи гораздо лучше подходят для той работы, о которой ты просишь.

Да помилует меня Господь за то, какая я долбаная идиотка. Но я выросла в культуре долбаных идиотов. Если вокруг меня все несут какую-то хрень, то как мне остаться в стороне? Моя судьба неразрывно связана с судьбами всех остальных людей. И если хоть один мужчина – или женщина – сможет встать и назвать себя спасенным человеком, значит, спасены мы все. Но я-то не спасена, я это точно знаю – а значит, не спасен никто.

Прошлой ночью кто-то сказал мне: «Слушай, все пять или шесть раз, что я тебя видел, ты была в стельку пьяна». И прошлой ночью, пока он мне это говорил, я тоже была пьяна. Меня возмущало подразумеваемое сравнение: что все пять или шесть раз, что мы виделись, я была пьянее, чем он. Ведь все мы без исключения постоянно пьяны, и с его стороны нечестно меня вот так выделять. Когда речь заходит о том, как выпивают в моих кругах, я идеальное воплощение общего правила. А правило простое: выпивай столько, сколько можешь себе позволить. Мы все лучше функционируем, когда нетрезвы, ну или просыпаемся на следующее утро с похмельем. Так или иначе, у нас в эти моменты не хватает мощностей, чтобы сомневаться в себе.

Говорят, что у эволюции нет направления вверх, в высоту; правильной метафорой был бы куст, разрастающийся в стороны, а не стремление дерева к небесам. Когда мы были детьми, мы поднимали руки к небу так высоко, как только могли – вытягивались в полный рост, – тянулись, тянулись, тянулись! Когда я вспоминаю те уроки физкультуры, на которых мы тянулись вверх, словно самое высокое дерево, я думаю: «Это были самые религиозные моменты моей жизни».

И если теперь иногда я пью чересчур много, то это не потому, что у меня не хватает уважения к миру.

Сегодня я пощусь. Я знаю одну девушку, широко известную в узких кругах певицу, она очень стройная и роскошно получается на фотографиях. Однажды она сказала мне, что, если ей случается обожраться, она потом просто день или два голодает. Еще она говорила, что чтение Ницше натолкнуло ее на мысль, будто ее самоотречение и нужда в очищении – пошлятина и ерунда, но она сумела воспротивиться Ницше. Она не видела причины, по которой ей нельзя было наслаждаться опустошением точно так же, как избытком.

Несколько вечеров назад, в баре, я узнала, что Ницше печатал на машинке. Я не могла в это поверить, и теперь я больше не испытываю от его философии ощущения достоверности или истины, как раньше. Ни одна другая деталь о его жизни не могла так резко поместить его в век современности и произвести на меня такое впечатление, как это. Он напечатал «Заратустру»? Черт возьми, этот человек был так же близок к истине, как какой-нибудь стенографист!

Зная это, я не понимаю, почему не могу послать всё к черту и перестать париться, что я подброшу в этот мир еще больше дерьма. Мир до краев полон своим же собственным дерьмом. И если я еще подбавлю – хуже не станет; даже наоборот, это будет очень естественно. Очень ожидаемо. Лучше я добавлю в пьесу побольше всякого дерьма, чтобы его там было предостаточно, на любой вкус и цвет.

Мы все уважаем экономию за ее ассоциацию с некой нравственностью. Но раз уж я страдаю от чужих излишеств, разве я не должна страдать вдвойне от своих собственных?

Глава восьмая

Марго занимается живописью

Я трудилась над пьесой несколько дней, и работалось мне плохо. Наконец в один вечер, испытывая острую необходимость выйти из дома, я взяла ноутбук и пошла в нашу мастерскую. Это было ранним вечером, в пятницу, и я медленно шагала, как вдруг услышала, что меня кто-то окликнул.

Я повернулась и увидела Марго. Она везла что-то в магазинной тележке, и, когда она подошла поближе, я увидела, что это дерево – крохотное деревце в горшке! Мы поздоровались и обнялись, и я спросила ее, сама ли она его вырастила. Да, сказала она. Марго выращивала растения на балконе, у нее отлично получалось сделать из них настоящих крепышей. Мне было очень интересно узнать, в чем ее секрет. Она рассказала, что собирается посадить это деревце во дворе у подруги, которая недавно потеряла отца. Я решила пойти с ней. Пока мы шли, мы болтали.

Шила. Знаешь, если у нас когда-нибудь будут дети, я бы очень хотела поменяться с тобой младенцами.

Марго (со смехом). Да, это было бы здорово – забеременеть одновременно. Ты права! Мы бы обожали детей друг друга. Но это могло бы быть непросто…

Шила. Непросто? Обменяться малышами?

Марго. Ну да… Ты думаешь, ты бы предпочла одного другому?

Шила. Думаю, мне бы с твоим было веселее.

Марго. Да уж, наверняка!