Мои ночные рефлексии

А вот проблема социальных ролей (понятие в социологию ввел Р.Линтон) (известно выражение У.Шекспира «Весь мир — театр и все мы в нем актёры») вызвала живой интерес и на нескольких занятиях мы специально «разыгрывали» их основные законы: ролевого ожидания (в контексте ожидания от них отношения и поведения к своим родителям!), ролевой конгруэнтности (их соответствия роли студента), внутриличностных ролевых конфликтов (можно ли одновременно блестяще проигрывать сразу несколько ролей: на лекции быть лектором и дарить много информации, быть преподавателем — рассказывать интересно, доступно и — быть психологом — создавать в аудитории теплую незабываемую атмосферу — та ещё задачка!). Да, социальные роли помогают (ожидаемая программа поведения!) но и навязывают много установок и стереотипов, которым современный человек должен следовать (См. «Одномерный человек» Г.Маркузе) — т. е. что должно гибко меняться от роли к роли, а что оставаться неизменным, чтобы человек оставался самим собой? — Это очень серьезные и очень взаимосвязанные между собой (это понимают немногие!) проблемы: психология совместимости и психология одиночества (однажды Д.Мережковский сказал: «Когда я один, я — полный, когда я с кем-то — я только часть») — поэтому с другими он одинок, потому что другие с ним психологически и интеллектуально несовместимы. НО мои студенты Д.Мережковского категорически отвергли, когда на вопрос, вслед за Омаром Хайямом: «Что Вы предпочтете (если не встретите свою судьбу) — одиночество или… с кем попало?» аудитория ревела: «С кем попало!!!». То, что для Д.Мережковского было сладостным одиночеством в блаженном уединении, для многих — непереносимое страдание (в основном, современный человек боится одинокой изоляции). Многие мои студенты так и говорили: «Хоть какие-то части пусть совпадают!», не зря любят говорить: «Мы — на одной волне!». НО я их догоняла вопросами: «Всего на одной? И — на какой: главной или второстепенной?» (но ведь человек — это океан с огромным количеством волн!). И даже, когда привела слова Парацельса: «Пусть не принадлежит другому тот, кто может принадлежать самому себе!!!», а потом буквально обрушила на них поток литературы талантливых психологов: «Лабиринты одиночества» (1989) о космическом, социальном и культурном одиночестве, Д.Ризман и его «Одинокая толпа», Дж. Левингер и ее «пустая раковина брака» (что в свое время Н.Бердяев называл «одиночеством вдвоем»), а также — и недавно опубликованный Э.Кляйненберг и его «Жизнь соло» (2014), а затем — поток литературы талантливых писателей-одиночек: в Х1У в. в Италии Ф.Петрарка и его «Об уединенной жизни», в ХУ1 в. во Франции М.Монтень в своей башне, в Х1Х в. в Англии сестры Бронте в глухом захолустье Западного Йоркшира среди своих вересковых пустошей, в ХХ в. в США Дж. Сэлинджер в густом лесу, С.Кинг в США в штате Мэн (при его баснословном богатстве не имеет ни яхты, ни самолета, ни дорогого авто — они ему не нужны!). Все эти примеры я приводила, не призывая к одиночеству (конечно, нет!), а для того, чтобы, с одной стороны, они понимали саму проблему и не испытывали ужаса, если судьба их с ней столкнет, а с другой стороны, чтобы обрели себя и свой внутренний мир (который может быть наполнен захватывающими знаниями и глубокими интригующими размышлениями). НО МОИ СТУДЕНТЫ ХОТЕЛИ ЗНАТЬ ВСЁ О ПСИХОЛОГИИ СОВМЕСТИМОСТИ, и мы с ними погружались в потрясающий (под разными знаками!) мир жизни вдвоем.

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ СОВМЕСТИМОСТЬ — самая интригующая тема в психологии! Хотя до сих пор её полноценной теории не создано (зато есть несколько диагностических опросников: Межличностных отношений Т.Лири, FIOB (на осноае трёхфакторной гипотезы психологической совместимости У.Шутца, «интроверсии-экставерсии» и совместимости темпераментов Г.Айзенка, совместимости установок Л.Р.Акоффа и Ф.Э.Эмери) и др). Вообще-то, я к опросникам и всяким тестам отношусь, мягко говоря, сдержанно, если не сказать честно — отрицательно (хотя когда-то в 90-е очень ими увлекалась!). Они раздуты часто до неимоверных размеров с сотнями вопросов (а по каждому — не поверите! — достаточно пяти кардинальных вопросов — и всё!). Что касается нашей темы, то она очень сложна. Во-первых, в какой области проводят психологический анализ и измерения: на работе, в семье, у друзей, у туристов, у космонавтов или — в области психологических романтических (иногда и интимных отношений) у влюбленных (См. очень умные специальные тексты и прекрасные тесты на психологическую и сексуальную совместимость у английских авторов М.Яффе и Э.Фенвик в их книгах «Секс в жизни женщины»(1991) и «Секс в жизни мужчины»(1990). (См. также: С.Ковалев «Психология современной семьи» (1988) — НО предупреждаю: вам придется продираться через многочисленные терминальные и инструментальные ценности и применить прием индивидуального ранжирования — но это того стоит! А еще именно в этой книге вы найдете когда-то в 80-90-е годы нас очаровавшую диаграмму совместимости установок Акоффа-Эмери!).

НО тема любви и всё, что с ней связано интересует больше всего! И такая психологическая совместимость исследуется на трёх основных уровнях: Психо-физио-энергетическом; Функционально-ролевоом и Ценностно-ориентационном.

Психологическая совместимость всегда начинается с притяжения (однозначно: другой должен понравиться! Может и не возникнуть во взгляде опия (как в рассказе «Амок» С.Цвейга), но другой должен быть приятен (и это должно быть взаимно!). На первом уровне все эти анатомо-психо-физиологические характеристики в сумме и создают пресловутую химию. НО иногда суммы может и не быть (это относится ко многим явлениям в жизни), а возникает одна мощная доминанта (это понятие в психологию ввел Алексей Ухтомский), причем она может быть как под знаком +, так и под знаком —, и она в нашей жизни играет огромную роль. Итак, при первом контакте всей гаммы оттенков может и не быть (но может и быть!), а лишь одна доминанта, но она захватывает человека целиком (как это случилось с 56-летним Иваном Буниным на Французской Ривьере в 1926 году, когда он впервые увидел 26-летнюю Галину Кузнецову — и покорила его не столько ее молодость и внешность, сколько ее легкое заикание, которое и пронзило насквозь душу и тело писателя! А она? Чем увлеклась она? Достоверно известно только то, что, уходя от своего мужа-таксиста на его язвительную реплику, что Бунин бросит ее через три дня, она будто бы также язвительно ответила: «Лучше быть с Буниным три дня, чем всю жизнь с таким дураком, как ты!» Но известно, что эти три дня превратились в долгие годы совместной жизни в присутствии жены Бунина (Веры Муромцевой), но всё-таки Галина потом бросит великого писателя и уедет со своей новой любовью (Марго) навсегда в Штаты (для Бунина это будет незаживающая рана до конца его дней!). У многих физиологические отношения играют первостепенную роль (другие, конечно, тоже присутствуют, но болтаются где-то на периферии сознания). В общем, правит бал «горизонталь» (а ведь еще в ХУШ в. Ф.Ларошфуко настойчиво советовал «до брака держать глаза открытыми, а после брака можно и закрыть!). Но у многих все как раз наоборот. И вот, когда глаза, наконец, открываются, вот тут-то из периферии сознания несется в центр сознания много «неожиданностей» и выясняется много чего: в сфере внешности (визуалистики, аудиалистики, кинестетики): «У него, оказывается, сколиоз и одна нога короче другой» или «А она, оказывается, крашеная блондинка, а говорила — естественная» или «Она без косметики, как ведьма» или «Какой всё-таки у неё неприятный визжащий голос!» или «Нет, кожа у моей первой жены была очень шершавая, а у второй — мягкая, нежная»); в сфере характеров (в основном, акцентуированных (понятие «акцентуация характера» введено в психологию К.Леонгардом): среди них самые токсичные и даже опасные: истероидный (в результате бесконечных истерик своих жен быстро покинули этот свет А.К. Толстой (в возрасте 58 лет!), который написал «Князь серебряный» — а ведь он безумно полюбил ее сразу с момента их встречи на балу (а вот И.С.Тургенев охарактеризовал ее так: «Лицо чухонского солдата в юбке»!!!) и написал знаменитый сонет «Средь шумного бала случайно/В тревоге мирской суеты/Тебя я увидел, но тайна/Твои покрывала черты» — еще какие тайны! — и до встречи и — после встречи!) и он долгие годы ждал их воссоединения (а она время не теряла — родила двоих детей от никому неизвестных мужчин и от всех это скрыла!), но потом часто терзала его своими истериками!) и Евгений Баратынский (в возрасте 44 лет! — именно после бурной сцены, которую ему закатила жена!), или У меня на консультации: Через два месяца после свадьбы он с ужасом думал: «И что я теперь всю жизнь должен жить с этой истеричкой?» или «Почему я не заметил, что она такая лживая?» или «Невозможно тщеславная — постоянно ждет лести и хочет быть в центре внимания! Мне уже перед друзьями неудобно!», НО бывает и другое: однажды один студент в колледже «Нефти и газа» в группе стал говорить, что он как раз очень хочет, чтобы его жена была истеричкой, даже бешеной — с ней будет интересно, не то, что с этими скучными селедками — почти все ребята в группе развернулись к нему и произнесли чуть ли не хором одну фразу: «Ты что — дурак что ли?»; гипертимный: с неуемной энергией («Боже, он уже в 7 утра врубает свою долбанную музыку, а я хочу еще часа два поспать!» — очень часто слышала); гипотимный («Она никуда не хочет ездить и все время сидит дома — говорит — устала!»); лабильный и циклоидный: («Никогда даже не подозревала, что он — «человек настроения» — и теперь я всю свою жизнь должна буду под него подстраиваться?»); пассивно-агрессивный: главная стратегия — укреплять свою независимость через скрытую оппозицию и сопротивление («Всё делает по-своему и исподтишка!»); импульсивный: постоянный поиск новых впечатлений, компаний, очень поверхностный («Дома никогда не бывает — вечно носится куда-то с подружками!»); компульсивный психопат: («Вчера побил на кухне посуду — что дальше? Я его боюсь!»); параноидный: подозрительный, мнительный, конфликтный («Сейчас он уснет, осторожно его пальчиком открою его телефон и посмотрю — с кем это он все время общается!?» — недавно в ток-шоу «На самом деле»); шизоидный: замкнутость, отчуждение, эмоциональная холодность потрясающе описана в автобиографическом романе «Пора надежд» Чарльзом Сноу. Надеюсь, читая все эти перлы, Вы поймете, почему великий Лев Семёнович Выготский любил постоянно повторять «Ключ к психологии — в патологии» (продолжение этой фразы смотрите в моем эссе «Моя диссертация»). Я перечислила только 1/3 таких патологических характеров — представляете, как легко можно нарваться на такое «чудо в перьях», выбирая единственного/нную на всю жизнь. А можно и не трудиться определять тип, а сделать это откровенно пошло, как это сделала недавно одна актриса, крича с экрана: «Ну, как мы могли вместе ужиться, если у меня го…стый характер, и у него такой же го…стый!); в сфере темпераментов: считается, что несходство темпераментов ведет к разнообразной жизни (это так и не так — можно долго об этом спорить, но одно известно точно: самый толерантный тип — флегматик (он уживается со всеми, кроме как с самим собой! Ещё бы! Та ешё парочка — два тормоза!): «Она меня предупреждала, что она — холерик, но не предупредила, что любит запускать тяжелые предметы … и очень метко!»; когда в моего деверя (в его юности) от его первой жены полетели ножницы и просвистели в 2 см от его глаз — он развелся на следующий же день! А когда в моего мужа его вторая жена (еще не будучи даже женой!) запустила острым зонтиком, он стерпел и … терпел еще 13 лет!); в сфере образа жизни (совы и жаворонки — почти никогда не совместимы! Или страдают всю жизнь — очень серьёзная тема!); в сфере ценностей и установок: считается самым главным условием психологической совместимости, но это не совсем так (например, я знаю одну пару, которая конфликтовала многие годы: каждый отстаивал «свою» позицию (он — ярый коммунист, она — демократ), даже соседи приходили через несколько этажей (!), узнать, о чем такие бурные сцены, но они до сих пор живут вместе, любят друг друга, обожают свою дачу и своих внуков!); в сфере пристрастий (самые опасные: азартные игры, наркомания и шопинг (я не представляю, какого уровня интеллект у тех, кто заходит в торгово-развлекательный центр в 9 утра и …выходит из него в 11 вечера! — и таких полно!)); в сфере привычек («Я с ним разведусь: невозможно видеть и слышать, как он ест!» или «Господи, она спокойно ковыряется в носу, когда мы занимаемся сексом!!! — что тут скажешь?! И такое бывает!); в сфере знаний («Какой, оказывается, он ограниченный!»); в сфере интеллекта (на сегодняшний день в психологии выявлено 9 типов интеллекта (по Г.Гарднеру), НО базовый — никто не отменял!: («Она, оказывается, абсолютно тупая — куда я смотрел?) или «Ему объяснить ничего невозможно: черно-белое мышление»; в сфере памяти («Она всё забывает, сколько раз не выключала утюг! Мы, наверное, скоро все сгорим!» или «Наши воспоминания никогда не совпадают: кто-то врет или плохая память?»); в сфере интересов («Она вечно тянет меня по ее любимым музеям — я их терпеть не могу!); в сфере быта (здесь все ясно — «Любовная лодка разбилась о быт»); в сфере досуга («Она постоянно по воскресеньям ходит к маме — и так будет всю жизнь?); в сфере отдыха летом («Я интеллектуал и спокойный — люблю лежать на берегу и слушать шум волн, а она, оказывается, — любит носиться, как бешеная, по горам — и как мы будем отдыхать вместе?) и зимой («Он бредит горнолыжными курортами — а я боюсь высоты и терпеть не могу снег!).

Всё, о чём я выше написала — мною не придумано! (и даже, там, где Вы, может быть, вздрогнули или Вам стало противно — чистая правда!) — это я слышала на своих занятиях и на своих консультациях (кроме одного случая)!

Однажды на практических занятиях (как раз студенты делали тест на психологическую совместимость) разговор зашел о том, какое поведение в браке допустимо, а какое — нет. И я осторожно сказала, что люди условно делятся на три категории: с первыми грубо себя вести и переходить рамки нельзя никогда (Пример из жизни: дочь моей приятельницы вышла замуж, родила ребенка (сына) и вдруг решила, что теперь ей можно расслабиться и — так наорала на мужа с угрозами, что она не позволит и что с ней этот номер не пройдет, что на следующий день увидела только очень короткую записочку «Я ухожу навсегда», слово он сдержал и больше никогда уже не вернулся). Со вторыми можно иногда (и тут — как карта ляжет: или эти редкие вспышки будет он/она терпеть, или, когда терпение лопнет, тоже он/она может уйти навсегда (Пример из жизни: моя подруга прожила со своим вторым мужем 13 лет — с бурными сценами, скандалами, но любила его безумно, однако это не помешало ей выставить его с чемоданом из дома в 12 часов ночи — больше к ней он не вернулся никогда! (я потом ей говорила: «А если бы тебя так выставили в глухую страшную ночь и единственным местом для тебя был вокзал!!!», но она отвечала: «Я об этом не подумала!»). Точно такая же история случилась и у моего мужа с его первой женой — только его чемоданы были выставлены не на лестничную площадку, а … полетели через окно!). А вот с третьими можно всегда и как угодно (Пример из жизни и моей практики: Эту пару бомжеватого вида мы с мужем увидели случайно на даче у знакомых. Она доминировала, он терпеливо подчинялся (много лет!). Её излюбленной забавой было лупить его банкой из-под кофе, а он, удачно уворачиваясь, всегда отчаянно вопил: «Лизанька! Лизанька! Не надо! Мне больно!» — но не успела я договорить, как все в группе вдруг обратили внимание на то, как изменился внешне один наш крупный студент из Калмыкии: он весь побагровел, сжал кулаки и процедил: «Это ей промеж глаз никто ни разу не врезал!». Всем стало не по себе, и я поняла, что пора с образами заканчивать. А потом мы перешли к обсуждению результатов теста, НО вдруг только через 15 минут, всех охватил неудержимый хохот, который длился минут пять (эффект последействия).

Можно предлагать какие угодно модели брака, бесконечные критерии психологической совместимости (поверьте — я много об этом размышляла!!!), говорить о правильном выборе, о ценностях, и об установках, о доверии, о понимании, о благодарности, о счастье, и, конечно, о совпадении: интеллектов, темпераментов, образа жизни (вообще я — не за контраст и — не за дополнение свойств, я — за совпадение во всем! — потому что оно не порождает конфликты, а дарит восхитительное единение душ (правда, некоторые считают, что этот вариант скучный, потому что только разногласия вызывают интерес и споры, НО, согласитесь: полного совпадения никогда и не бывает — всегда ведь будут маленькие различия!).

И я в своих размышлениях пришла к 5-компонентной формуле (определения качества) жизни вдвоем, которая не содержит конкретных предметных установок, а только — состояния! Только 5 состояний, на мой взгляд, дает настоящее счастье (а уж какими способами и методами оно достигается — это очень индивидуально!).

Итак, жить вдвоем должно быть: Легко! Приятно! Интересно! Надежно! Безопасно! Поставьте или плюс или минус в каждом состоянии.

Я проверила — точно! Со своими родителями (к сожалению) у меня — одни минусы, с первым мужем — 3 плюса, со вторым — 4 минуса, с третьим — все плюсы!!!).

И, наконец, главное. Чтобы моим студентам было интересно на моих занятиях — я очень много читала (ночи напролёт!). Но главное — не только это! Главное — я всегда хотела создать на занятиях очень теплую интеллектуальную и эмоциональную атмосферу. И очень надеюсь, что мне это удалось. И даже не потому, что я много трудилась. А потому что — я своих студентов — любила. Мне было с ними, в большинстве случаев нашего общения, очень уютно! Конечно, я не могу сказать, что абсолютно все студенты были вовлечены в мою ауру в процессе внеаудиторного общения (да это и невозможно — их было тысячи на протяжении многих лет моего преподавания). Но те студенты, которые входили в мой круг общения, всегда были отзывчивы и благодарны!

Мне вспоминаются многие случаи с разными студентами в течение многих лет: как они приходили на кафедру за мной и мы вместе шли на занятия — лекцию или практическое (чудный эскорт!), как они спрашивали меня, что почитать после лекций, а потом радовали меня своими новыми знаниями (а кто-то это помнит до сих пор!!!), как они занимали места на перемене, чтобы быть поближе (девочки-экономисты даже не ходили на обед в буфет), как мы вместе ездили в Ленинград и бродили на Мойке в метель (а я еще — а они благоразумно — нет!) походила по тонкому льду — к счастью, ничего не случилось!), а потом — все ночи подряд до утра в общежитии я им рассказывала психологические триллеры, а они завороженно слушали, как как-то на мой день рождения 1 сентября они принесли на кафедру огромный арбуз и огромный (немыслимых размеров) букет цветов в потрясающей корзинке и мы, чтобы «не дразнить гусей», то есть моих коллег по кафедре, уехали на Горную поляну и на полянке разожгли костёр и с наслаждением лопали этот арбуз, как мы вместе ездили за Волгу на нашу несравненную Сарпушку и бродили по сосновым борам, как мы ночами гуляли по городу (по центру и нашему Кировскому району по бульвару среди чудных фонарей) — часто очень поздними вечерами, как они много раз приезжали ко мне домой и мы на моих пластинках поздними вечерами (часто — до трёх ночи!) в потрясающей тишине слушали адажио божественного Томазо Альбинони!

НО мне особенно никогда не забыть, как как-то одним июньским вечером 1993 года после экзамена по общей психологии в пединституте (я там подрабатывала) в 22.00 мои студенты (вся группа!) попросили меня перейти в другую аудиторию и там я вдруг увидела на столе на маленькой кафедре на белоснежной скатерти выложенное большое сердце из спелой клубники (а мои студенты-филологи стояли рядом и, улыбаясь, говорили «Это только для Вас! Это — только Ваше!». Мы, конечно, съели это чудо вместе!

В этой жизни есть одна радость — настоящему чувству никакие запреты не помешают, как бы «сильные мира сего» не старались! Несмотря ни на что!

Итак, стоило ли погружаться в лабиринты психологии? Ради таких знаний — ДА! Но главное — даже не это. Главное — ДА!!! — ради таких студентов! Нежное чувство к моим студентам я сохранила на всю свою жизнь!

И с некоторыми из них мы до сих пор поддерживаем теплые отношения. И некоторые из них до сих пор мне звонят и просят сбросить на электронку список новых книг по психологии. И некоторые из них до сих пор приезжают ко мне в гости, и мы общаемся так же, как в старые добрые времена.

Я благодарна судьбе за то, что моя профессиональная жизнь состоялась и продолжается до сих пор. Что до сих пор кто-то остро нуждается в консультациях по психологии. И эти консультации дарят им уверенность в себе. Без психологии и ее прекрасных знаний жизнь не была бы такой полной, глубокой и интересной.

Психология — везде …

11. МОЯ ДИССЕРТАЦИЯ

1989 год. Я уже два года преподаю психологию. Лекции, практические, консультации — всё кружится в быстром вихре. Очень много читаю. Обозначились предпочтения: очень заинтересовала тема «Я-концепция» (которая исследовала не просто феномен, а его уровни и взаимосвязи). Но как и где найти научного руководителя по психологии — для меня остается тайной за семью печатями. Выручает снова заведующий кафедрой Алексей Константинович Коняхин (который два года назад и «переманил» меня к себе на кафедру). Зная о том, что в пединституте можно прикрепиться соискателем на кафедру психологии, он уверенным жестом (это еще были годы для него полного благополучия и профессиональной радости бытия), снимает трубку телефона и звонит заведующему кафедрой психологии Леониду Константиновичу Максимову (тогда еще кандидат психологии) и говорит обо мне: дает отличную рекомендацию моим знаниям. Но, несмотря на это, на назначенную встречу я ехала, что-то предчувствуя, ужасно волнуясь и — не зря. Встретил он меня недружелюбно, смотрел исподлобья, даже сурово (потом на протяжении всего общения в течение двух лет он будет держать меня в напряжении), задал несколько вопросов, среди которых был и тот, что бы я хотела исследовать. Когда я сказала про Я-концепцию, он тут же резко меня оборвал: нет, этой темой он руководить не будет, он сам и все в его окружении занимаются только рефлексией (как потом выяснится — очень модная тема). Я мгновенно вспомнила, с бешеным приливом теплоты, Аллу Евгеньевну Томахину (моего научного руководителя по литературоведению в свои студенческие годы), которая никогда не запрещала, а только приветствовала самостоятельный выбор научных тем своими студентами, как это делал в свое время Резерфорд, но я — со своей участью смирилась. Соискателем меня приняли (за что я очень благодарна), но руководство было специфическим: вокруг все были математики и физики, поэтому и рефлексия ими изучалась в математической плоскости и — исключительно в рамках сомнительной теории деятельности, а мне предстояло погрузиться в гуманитарную (что я и сделала — но мое погружение было одиночным и одиноким), поэтому ни на один свой вопрос я ответа ни разу не получила, мой руководитель отвечал или нет, или не знаю в своей манере. Но я решила мужественно все выдержать и уговорила себя не обращать внимание на такие пустяки. И — включила свою волю, как я это всегда делала в трудные минуты своей жизни.

Конечно, совсем врасплох я застигнута не была и что такое рефлексия, конечно, знала (с рефлексами — точно не путала!), когда-то очень давно прочитав «Максимы и рефлексии» И.В.Гёте, где он архитектуру назвал застывшей музыкой в камне, а во всяком произведении искусства гениально видел концепцию. И, поскольку психологию я изучала к тому времени уже четыре года (с 1985), то многое именно в гуманитарной сфере я уже знала. Я открыла для себя философские рефлексии М.Аврелия («Наедине с собой»), трагическую рефлексию П.Абеляра (произнёсшему основную формулу человеческой жизни: «Извне — нападения, внутри — страхи»), романтизм, как эпоху индивидуальной культуры, в несравненных текстах В. Жирмунского, рефлексии в форме эссе Ф.Бэкона и Э.Шафтсбери, психологическое литературоведение Ш.Сент-Бёва, который уже тогда соединил литературу и психологию и создал биографический метод (это приписывается К.Ясперсу), метод, который в свое время так блестяще применили Л.Сенека в 1 в. (без нравоучений — настоящая рефлексия о свободе, мужестве и мудрости человека, о том, как надо стать самому себе другом) и М.Монтень в ХУ1 в. (с поразительно честной рефлексией!), с удивлением и радостью открыла для себя психологическое литературоведение Д.Овсянико-Куликовского, где он как бы возразил Ф.М.Достоевскому, написав, что важнее истина, а не красота, а свою жизнь назвал интеллектуальной радостью бытия, я узнала у И.Тэна о том, что можно использовать художественную литературу как психологический метод и у В.Дилтея, который впервые ввел понятие наук о духе в своей потрясающей романтической герменевтике, о том, как можно изящно соединять тексты истории, литературы и психологии (показывая тесную взаимосвязь между описанием, пониманием и объяснением), и о том, как его последователь Э. Шпрангер будет не просто подчеркивать важность понимающей психологии, а противопоставлять ее нормативной науке) — много позже в своей диссертации, дотошно разбираясь в вопросе о художественной литературе как психологическом методе и о художественной литературе, к которой может быть применен психологический метод, я наткнулась на неверную интерпретацию слов В.Дилтея у Л.Выготского: известно, как зло посмеялся В.Штерн над психологией, добываемой из романов, имея в виду известное выражение В.Дилтея: «В Лире, Гамлете и Макбете скрыто больше психологии, нежели во всех учебниках психологии вместе взятых», но парадокс заключается в том, что сам Дилтей эту фразу не произносил, а только приводил ее как мнение других, более того, он это мнение не разделял, напротив, он считал, что литература и история без психологического анализа остаются темными.

Однако, это всё-таки не так: сила художественной литературы такова, что она одновременно может являться и психологическим методом (как считали Ф.Бэкон («Чтение делает человека знающим, чтобы мыслить»), И.Тэн (художественную литературу ставил выше трудов многих историков), У.Джеймс (называл «Исповедь» Августина Блаженного гениальным психологическим анализом («Вернись в самого себя, во внутреннем человеке обитает истина»), Г.Гадамер (писал о чтении как внутреннем диалоге души с самой собой), К.Ясперс (открыл Осевое время, когда и появилась рефлексия в текстах у интеллектуалов), З.Фрейд (в своей психоаналитической рефлексии и определил глубину неудовлетворенности человека современной действительностью и выход из этого состояния через художественную литературу), А.Адлер (использовал художественную литературу как метод в своей индивидуальной психологии), Ж.Батай (глубоко и проникновенно расскажет в своем душераздирающем рефлексивном «Внутреннем опыте» о том, как открыл для себя нежность намокших деревьев), К.Леонгард (написал прекрасную книгу «Личность в художественной литературе»), М.Юрсенар (в «Воспоминаниях Адриана» (более интеллектуальной книги я не знаю!) настаивала: только книги могут быть подлинным местом рождения человека), С.Цвейг (НО этого гения с тончайшей рефлексией его художественная литература не спасла от жестокой действительности), Р.Барт («неуютно чувствуешь себя в своей современности, явившись либо слишком поздно, либо слишком рано, но, когда получаешь удовольствие от текста — обретаешь свою индивидуальность»), Ф.Зелинский (восхищался античной рефлексивной литературой), Ю.Лотман (различал текст-содержание и текст-выражение), Б.Теплов (считал, что психологи методом анализа художественной литературы фактически не пользуются), М.Бахтин (писал о магии текста и всю свою жизнь был под ее обаянием) и — психотеропевтическим методом, при этом как для пишущего (считал З.Фрейд, в первую очередь имея в виду эффект сублимации), так и для читающего (хотя и не признавал психологического романа, но метод чтения впервые использовал именно К.Юнг при лечении шизофрении для активации плохо функционирующего интеллекта, библиотерапию как метод психосинтеза применял Р.Ассаджиоли) и хорошо известно, что именно художественная литература оказала огромное влияние на психиатрию: считается, что литература как бы ее опередила чуть ли не на 50 лет и более (многие синдромы и феномены взяты из романов: синдром Отелло (у У.Шекспира), Пиквикский синдром (у Ч.Диккенса), этапы бреда (у Н.В.Гоголя), феномен двойника (у Э.По, Э.Т.Гофмана, Ф.М.Достоевского) — недаром Ж.Делёз назвал писателей «клиницистами цивилизации», а Платон когда-то сказал: «Всякий роман есть просто глава из патологии духа» — нет, не всякий роман и не всякая литература, а только та, которая наполнена рефлексией, и которую можно отнести к рефлексивной литературе (в своей работе я привела «условный» горячий спор между учеными по поводу того, какую литературу можно считать рефлексивной, а какую — нельзя, и, вообще, — когда началась интеллектуализация литературы — с Дж. Джойса или всё-таки гораздо раньше?).

В те же 1980-е годы я открыла для себя гения герменевтики Г.Шпета (так безжалостно расстрелянного в Томске в 1937 году), в которой он также анализировал литературу и искусство и, интерпретируя законы рефлексии языка (в споре о множественных смыслах текста), настаивал на объективной интерпретации: герменевтика должна исходить из положения, что каждый данный её знак имеет одно значение, что слово кажется многозначным только до тех пор, пока ещё мы не знаем, для передачи какого значения оно здесь служит), потом Л.С. Выготский (при такой короткой жизни написал такие глубокие тексты!) будет говорить о рефлексии, в которой протекает внутренняя речь, где слово гораздо больше нагружено смыслом, чем во внешней, именно там превалирует смысл над значением, фраза над словом, весь контекст — над фразой — гениально! (ниже я ещё вернусь к спорам о речевых упражнениях), я также погрузилась в проблему явного и неявного знания, которую обозначил Дж. Гибсон (тогда я, наконец, осознала, почему выше всего ценю тексты, чтение — а не театр, не кино и не искусство — только в книгах и только в текстах спрятана и выражена многогранная чудесная рефлексия — действительно — явные знания!).

Все эти авторы были опубликованы, и я их уже прочитала в 1980-е годы. Но они скорее отражали то, как рефлексия сама реализуется в текстах (и это было чрезвычайно важно для меня!), а не то, что она из себя представляет как феномен, как явление со своей внутренней сущностью, уровнями развития, функциями проявления, многоликими формами и видами существования. Для глубокого исследования проблемы нужны были другие тексты. И они появятся только в 1990-е годы Но было еще одно но: в 1987 году в Новосибирске вышел сборник научных статей, который так и назывался «Проблемы рефлексии» — и в котором почти все тексты были написаны таким формальным языком (о формализации и деперсонализации текста говорил М.Бахтин, о втором типе формализма — Л.Божович), что у меня сложилось впечатление, что авторы, мягко говоря, не любят то, о чём пишут, а я, добросовестно прочитав их все, чуть не заработала шизофрению. Тогда я еще не окунулась (мой пролёт!) в глубокие, умные, но живые тексты классической философии (особенно Г.В.Гегеля, И.Канта, Ф.Шеллинга, И.Фихте и Дж. Бёркли (последний в своих рефлексиях «Сейриса» обозначит высшим благом и целью человека интеллектуальное познание, на которое нужно положить, как на алтарь истины, не только свою молодость, но и всю жизнь — это и про меня!), т. е. тексты интеллектуальных философов — как их назвал Ф.Шлегель (и против которых, назвав их теории отрицательными теориями, в ХХ в. резко выступит М.Шелер — очень глупый выпад!). Поэтому к навязанной мне теме я испытывала острые амбивалентные чувства. Правда, некоторых наших отечественных психологов я читала с удовольствием, а именно: Б.Зейгарник и ее «Теории личности в зарубежной психологии» (1982) и «Патопсихология» (1986) — но только год назад в 2019 году я узнала о ее необычной очень трагической личной и научной судьбе у А.Алтера (ни в каком интернете Вы об этом не прочтете!): мужа расстреляли в 1938 году, осталась на руках с двумя маленькими детьми, своих докторских диссертаций она написала три (первую не утвердили, вторую украли и она из чувства страха уничтожила копию, чтобы вор не смог обвинить ее в собственном плагиате (!), третью защитила только в 1965 году (в 65 лет), стала профессором, а затем и деканом психологического факультета МГУ); И.Кон и его книга «В поисках себя» (1984) — исследование рефлексии в научных и биографических текстах, правда, его автобиографическая книга «80 лет одиночества» (2008) с таким многообещающим названием (!), за исключением нескольких эпизодов, мне показалась перегруженной лишней абсолютно не интересной информацией), Б. Братусь и его «Аномалии личности» (1988) — (когда я лихорадочно искала в 2002 году руководителя для защиты своей готовой диссертации, мой муж (я слишком была напряжена, чтобы позвонить самой — ниже об этом расскажу) дозвонился до мэтра, но тот отреагировал вяло-небрежно: «Нет, меня эта тема совсем не интересует»). Я его понимаю.

А пока в 1989 году собрали всех аспирантов и соискателей для сдачи экзаменов по кандидатскому минимуму. Я сдала четыре экзамена за 1.5 года. Сначала по общей психологии (мои знания произвели на комиссию очень сильное впечатление), потом по педагогической и возрастной психологиям за один присест (но, как позже выяснится, вторая была лишней), по английскому языку (описала в эссе «Мои болезни: с врачами и без врачей» — о том, как я остро переживала, но всё оказалось совсем наоборот), наконец, по философии. В общем, все барьеры были достойно преодолены — и … я отправилась в дальнее одиночное и одинокое плавание. Мой руководитель, забрав с собой некоторых молодых преподавателей (мне тоже с иронией предложил — но как я оставлю свой любимый Волгоград?), уехал в Нижневартовск, организовав там психологическую лабораторию, потом защитил докторскую диссертацию (годы спустя вернулся). А тогда это был август тревожного 1991 года. А за год до этого как-то вдруг неожиданно приехала профессор психологии из США. Я ее не видела. Зато мой руководитель попросил меня перевести на английский и напечатать на машинке его текст о его научном исследовании. Я, не задумываясь, конечно, как всегда, с радостью согласилась. Текст был не маленький (страниц 20–30). Я добросовестно просидела над ним три ночи. И, когда американка его получила, то сказала, что теперь всё встало на свое место и она всё, наконец, поняла. Но — захотела познакомиться с переводчиком. Но мой руководитель сказал ей, не моргнув глазом, потрясающую фразу: «Это — группа переводчиков». Он сам мне всё это рассказал (со смешком). Потом сам же мне рассказал (тоже — со смехом), что в открытке на Новый год профессор передает очень теплый привет группе переводчиков.

Итак, оставшись без руководителя, я забрала свои документы соискателя с выпиской о кандидатских экзаменах и мне в аспирантуре почему-то строго сказали, что они мне больше ничего не должны! (???)

Настали 90-е годы. Хотя я и осталась один на один со своей будущей диссертацией, но отказываться от рефлексии я уже не захотела — я ее полюбила. Именно рефлексия меня и привела к самому интересному направлению в философии и психологии — герменевтике — она в нашей стране и появилась сначала в журнале «Логос», а потом уже отдельными книгами. Герменевтика очень разнообразна: уже упомянутые мною выше романтическая герменевтика В.Дилтея и герменевтическая логика Г.Шпета; онтологическая герменевтика М.Хайдеггера, Г.Гадамера и Ю.Хабермаса (и, несмотря на то, что Ю.Хабермас отстаивал эффективность рефлексии понимания (то, что импонирует мне), а Г.Гадамер — эффективность традиции (то, что мне чуждо) — их спор, как известно, послужил причиной возникновения «герменевтического бума» в 70-е гг. ХХ в. — тексты Гадамера мне показались очень глубокими; феноменологическая герменевтика Э.Гуссерля, который считал идею «Я мыслю» идеей абсолютной прозрачности, интеллектуальной ясности и совершенного совпадении Я с самим собой (как и все классические интеллектуальные философы), более того — он прекратил долгий и утомительный спор в науке в отношении двух альтернативных тенденций изучения сознания: 1) трансценденталистской (ориентированной на модель рефлексии, т. е. всегда направленной на объект) и 2) герменевтико-экзистенциальной (ориентированной на модель понимания, т. е. всегда направленной на ситуацию, контекст), объединив эти две модели в своей «Философии жизни» (эти бессмысленные (потому что эти модели друг без друга существовать не могут!) споры тоже могут вызвать шизофрению!); глубинная герменевтика А.Лоренцера, который предлагал изучать рефлексию в контексте автобиографического романа и который соединил герменевтическую логику текста (психологическое понимание «по горизонтали») с психоанализом (психологическое понимание бессознательного «по вертикали», но последний нельзя рассматривать, как настаивал М.Шелер, как «игру на понижение», а, наоборот, как «психоаналитический круг» высшего порядка от медицины через психологию к философии); герменевтическая интерпретация знаков и символов Поля Рикёра, который в своем исследовании «Конфликт интерпретаций» предложил свой «герменевтический круг понимания»: сначала мы имеем бытие в мире, затем мы пониманием его, затем интерпретируем его и уже затем говорим о нем — правда, Рикёр почему-то противопоставил рефлексии ложное сознание, как это показал, по его мнению, психоанализ — но мне интересно: разве рефлексия тоже не может быть ложной?) — вообще, П.Рикёр считает, что исследование во всех планах может быть осуществлено в контексте общей герменевтики (соединении различных дисциплин: лингвистической семантики и семиологии, психоанализа, феноменологии, сравнительной истории религий, философии культуры, литературной критики) — так можно избежать двойственного смысла и различных интерпретаций, приводящих к терминологической путанице, (См. о том, как многие разные термины в психологии — об одном и том же — в моей работе); экспликативная лингвистика Г.Гийома, в которой он блестяще исследовал проблему объяснение-понимание (как когда-то В.Дилтей, а потом и Г.Мюнстерберг), но при этом четко противопоставил мышление — речи, поскольку считал, что самая глубинная часть языка в гораздо большей мере зависит от постоянного глубокого раздумья человеческого мышления: мышлению открываются вещи, открытые мышлением вне речи, когда мышление сосредоточено на самом себе, чем от непосредственного упражнения в речи (здесь, по сути, Гийом говорит о важности рефлексии и косвенно серьёзно противостоит Л.Витгенштейну с его знаменитыми языковыми играми в его «Философских исследованиях», через которые я продиралась без интеллектуального восторга, как и Дж. Уиздом (назвав их «придурковатыми»), как и Б.Рассел (который нашел его позитивные утверждения тривиальными, а негативные необоснованными, и выразил недоумение: почему такая философия имела такое влияние, что целая школа выдающихся умов могла в ней находить, ибо такая философия может быть лишь средством бесцельной забавы за вечерним чаем), но зато у Ж.Делёза языковые игры Витгенштейна вызвали восторг (мне стало понятно почему после того, как я прочитала его «Логику смысла», где он на протяжении многих страниц восхищается логикой смысла поверхности события у Л.Кэррола (а не глубины!), против которого резко выступал А.Арто, нехотя соглашаясь с последним и признавая, что Арто достиг абсолютной глубины в литературе, НО всё же Кэррол, по мнению Делёза, остается мастером поверхностей, а между тем именно на этих поверхностях располагается вся логика смысла (однако хочется спросить: какого смысла?) — этот спор Делёза с Арто и с самим собой напомнил мне полный разнос К.Дойля Джоном Фаулзом в его книге эссе «Кротовые норы» (русск. пер. 2004), в которой одна из лучших повестей К.Дойля «Собака Баскервилей» подверглась жесточайшей критике: эту повесть он назвал поверхностным комиксом для массового читателя, с карикатурными персонажами и бездарными женскими образами, с тупым Ватсоном, с хотя и умным с его роскошными обобщениями, но почти всегда отсутствующим Шерлоком Холмсом, с нагнетающей обстановкой только благодаря мрачным эпитетам, с вечно присутствующей Гримпенской трясиной (которая никогда, по мнению Фаулза, не бывает черной, но которая, вообще-то, автором вымышлена!) среди Дартмурских болот (в которых, опять же по мнению Фаулза, невозможно утонуть! — а вот и нет, ещё как можно! — специально об этом читала в английских источниках!), и, вообще, — с постоянной напряжухой только от того, что Конан Дойл, оказывается, владеет техникой повествования особым способом: он, как битой, наносит мощные удары справа и слева, только потому (!), что сам владеет очень агрессивными видами спорта: крикетом и боксом, к тому же он никогда читателю не дает опомниться (именно в этой длинной повести!), потому что всё несётся с бешеной скоростью (вот только здесь Фаулз попал в десятку! — всё остальное — завистливый бред!). Вот так невольно я привела пример психологического метода в художественной литературе (не смогла пройти мимо такого «шедевра» и не могла не защитить прекрасного писателя!). НО ведь сам Джон Фаулз — глубокий писатель, которым я восхищалась ещё в 70-е годы (См. мое эссе «Мои прогулки по любимому городу») — зачем его понесло в такую завистливую критику (захотелось массовой славы, а не только у интеллектуалов?).

Но, если всё-таки вернуться к играм (в своей работе я специально обратила на это свое внимание, хотя бы ради того, чтобы понять, почему игры мне неприятны) и задать вопрос о том, насколько игра способствует развитию рефлексии, то ответ будет: совсем не способствует. Й.Хёйзинга в своей книге «Homo Ludens», хотя и исследует именно игровую рефлексию, но ссылается всё-таки на стоиков, которые, в свою очередь, понимали отсутствие ясно осознаваемых границ между игрой и знанием, однако тем не менее и они использовали лишенные смысла и построенные на грамматических ловушках софизмы. А Э.Финк переделывает известную формулу Ф.Шиллера в: «Пока человек играет, он не мыслит, а пока он мыслит, он не играет», вообще, человеческую игру он считает глубоко двусмысленным экзистенциальным состоянием (а я добавлю: игры в большинстве своем не честны, не прозрачны, не открыты — рефлексия там даже «не ночевала»!). Но лучше всех об этом и с большой долей сарказма скажет Г.Гадамер: игрок хорошо знает, что такое игра, и то, что он делает, есть «только игра», но он не знает, что, в точности, он «знает», зная это (только об игре?).

Вернемся к рефлексии в герменевтике. К герменевтике (как выше было обозначено П.Рикёром) относится классический и современный психоанализ и постструктурализм (многие ученые, будучи психиатрами, свои исследования часто проводили во всех этих направлениях (в 90-е я их с огромным интересом читала!): Ж.Делёз, которого упоминала выше, Р.Барт, который так старался привить всем французам «удовольствие от текста» и считал, что литература — это последний островок спасения от массовой культуры, царства сплошных стереотипов, Ж.Лакан и его знаменитые Семинары (разрабатывал проблему речи пустой и речи полной (в процессе диагностики и лечения психических заболеваний), «царских функций»), однако не всё и не всеми воспринимается из его постулатов, а кое-что вообще считается полным бредом (например, когда Лакан эрективный орган приравнивает квадратному корню из минус единицы (!); М.Фуко, который очень необычно проблему рефлексии видит не в контексте самопознания, а заботы о себе; Р.Лейнг в своем герменевтико-экзистенциальном анализе в своей гениальной книге «Расколотое Я» проводит границу между работой пациента и работой психиатра, т. е. это герменевтическая деятельность психиатра, направленная на экзистенциальное положение пациента, в которой, как поясняет уже К.Ясперс в «Общей психопатологии», психиатр должен прояснить экзистенциальную отчужденность пациента (потому что логическая ясность выше ясности экзистенциальной); А.Кемпински тоже (правда, немного в другом контексте) выше экзистенции («Я есть») ценит эссенцию (собственное Я, сущность), потому что именно от конструкции Я (тема, которую я когда-то хотела исследовать!) зависит внутренний и внешний порядок, это требует большого интеграционного усилия и от этого зависит покой души, но, к сожалению, оно утратило свою стабильность и его структура не обозначена, при этом автор «Экзистенциальной психиатрии» с большим сожалением пишет о триумфе именно экзистенциализма (Ж.Сартр, А.Камю), хотя, в принципе, это течение и отражало суть европейской культуры, которая на протяжении нескольких веков шла по экстравертированному пути на завоевание мира и ценность человека определялась его внешними достижениями (НО! этот спор дихотомии «сущность» — «существование» блестяще разрулил ещё веком раньше (!) гениальный Г.В.Гегель, который в своей «Науке логики» вывел формулу: «Ошибка рефлексии», где показал, что обычно рефлексия ошибочно рассматривает сущность как нечто только внутреннее, НО! по его мнению, каков человек внешне, таков он и внутренне, более того — если внешнее человека не тождественно его внутреннему, то одно также бессодержательно и пусто, как и другое (!). НО Гегеля не услышали! А его, вообще, кто-нибудь читал? Похоже классических интеллектуальных философов мало кто читал — а зря! Особенно это касается В.Франкла, который в своем экзистенциальном психоанализе логотерапии на первое место поставил смысл и при этом абсурдно — полностью отказался от рефлексии, т. к. считал, что только в рефлексии акт познания превращает субъекта в объект, таким образом вызывая расщепление самосознания Эго (на субъект и объект) и нарушенное Эго чувствует себя деперсонализованным: он предлагал и свой метод психотерапии — дерефлексию — выкинуть рефлексию и обходиться без нее — ведь в задачу духа не входит наблюдать и отражать самого себя, сущность человека, считает Франкл, направленность вовне, и поскольку мы интенциональны, постольку мы экзистенциальны. Если бы Франкл читал И.Фихте и Ф.Шеллинга, то знал бы, что только в процессе рефлексии мы одновременно являемся и субъектом, и объектом, т. е. созерцающим и созерцаемым, но это происходит только в высшем акте рефлексии (во второй рефлексии), где после расщепления в первой рефлексии — сознание потом вновь становится единым. А, если бы Франкл прочитал и Г.В.Гегеля, то уж точно знал бы, что рефлексия бывает разная (Гегель выделил более 40 видов рефлексии, при этом гениально как бы обозначил пути ее развития: от неразвитой, незрелой, незавершенной до … полной, мыслящей, анализирующей, теоретической, научной). Более того, Франкл не написал бы, что только невротик интересуется своим состоянием, а не предметами (как нормальный человек), т. е. его совсем не смущало, что вообще-то рефлексия — это в первую очередь — размышление, анализ, понимание смысла (того самого смысла, который он в своих текстах упорно искал!). Ему надо было бы почитать и К.Ясперса, который в этом вопросе был категоричен: «Никакое осознание смысла без рефлексии невозможно!» (хотя сам Ясперс в своей «Общей психопатологии» и вывел патологические «рефлексивные характеры», к которым отнес истериков, ипохондриков и не уверенных в себе) — но это в области патологии! Как известно, Л.Выготский сказал гениально: «Ключ к психологии — в патологии: всякий нормальный человек есть более или менее сумасшедший и должен психологически пониматься именно как вариант того или иного патологического типа» (???).

И самое важное — наука редко рассматривает феномены и явления с точки зрения их уровней развития. Если бы Франкл честно признал, что имеет в виду незрелую, невротическую, деструктивную рефлексию и при этом показал бы пути ее преодоления и превращения ее в зрелую, мыслящую, конструктивную — то это была бы совсем другая логотерапия! А что касается его презрительного «интересуется состоянием», то у И.Канта одним из определений рефлексии есть то самое «состояние души» (которое понимается философом как нормальное высшее умиротворение).

В 90-е гг. в Петербурге в Публичке в научном зале иностранных журналов (который почему-то назывался Ленинским (?!) я открыла для себя много интересного, когда стала читать английские и американские журналы по психологии (Journal of Personality & Social Psychology, Psychological Review, Psychological Reports, American Psychologist, Journal of Abnormal Psychology): о проблеме рефлексивности-импульсивности в обучении (Kagan J.), о том, что в современной жизни высшие интеллектуальные способности плохо коррелируют с успехом (Epstein S. & Meier P.), что методы лабораторных экспериментов часто используют не для проверки гипотез, а для демонстрации их очевидной истинности (Mc Guire W. J.), что в системе образования до сих пор доминируют старые методы (James P.), о том, что индивидуальная база знаний играет первостепенную роль в когнитивной сфере (интеллект, память, внимание) человека (не зря А.Пятигорский считал, что именно знания являются первичным фактором развития рефлексии, а самосознание — вторичным), более того — дефицит в индивидуальной базе знаний является одной из причин умственной отсталости (Glaser J., Campione J., Brown A., Ferrara R.). С другой стороны, я убеждена, что неточность мышления связана именно с дефицитом знаний (вспомним Ф.М. Достоевского, который считал, что неточно говорят необразованные люди).

К 1996 г. у меня был собран огромный синтезированный материал (синтез, который Пьер Жане в «Психологической эволюции личности» (2010) называл сборной солянкой, в чем его обвиняли, но он четко парировал: «Психология уже по определению своего предмета касается абсолютно всего. Она универсальна. Психологические явления есть везде: их столько же в литературных произведениях, сколько и в анатомических исследованиях мозга») — этот мой материал (более 10 тысяч ссылок в четырех больших гроссбухах) необходимо было структурировать, систематизировать и проанализировать (на это ушло ещё три года). В 1999 г. я набрала весь текст на машинке (но, думая, что у меня не примут в век компьютеров такую архаику (на самом деле, как сказали мне в Самаре, — приняли бы!) — перенабрала всё это еще и на компьютере, при том, что абсолютно не владея элементарной компьютерной грамотностью, к сожалению, сделала это через принудительные переносы строк — все 257 страниц (кто знает, о чём я, поймёт мой адский труд! — сейчас этот текст я печатаю, автоматически растягивая строчки: где были эти знания тогда? — это тоже мой пролёт!).

Вся диссертация «Развитие рефлексии студентов технического вуза в процессе обучения психологии» состоит из трёх глав. В первой главе «Теоретические подходы к исследованию рефлексии личности» рассмотрен феномен рефлексии в контексте 10 различных научных направлений (классическая философия, современная герменевтика, структурно-семиотический подход, экзистенциальная философия, экзистенциальная психология, культурно-исторические концепции, теории личности, экспериментально-психологические теории интеллекта, процессуально-деятельностный и образовательный подходы, педагогическая психология), выделив более 30 определений понятия «рефлексия» в большом спектре значений (новых знаний, сознания, самосознания, самопознания, языка, мышления, размышления, смысла, логоса, логики, самореализации, самовлияния, критической переоценки ценностей, переживания, состояния души), но конкретизировав ее определение как единый смысловой центр личности; выявив более 80 видов рефлексии; проанализировав проблему возникновения и развития рефлексии (причины, условия и цели) в онтогенезе (а так же ее уровни и функции); наконец, разработав и обосновав свою теоретическую модель развития рефлексии (состоящую из трёх основных сфер: когнитивной, герменевтической и экзистенциальной). Во второй главе «Методологические проблемы развития рефлексии в образовательном процессе вуза» была проанализирована проблема развития рефлексии в современных парадигмах психологии образования (и выделена гуманитарная парадигма (о гуманитарной психологии писал в свое время В.Шкуратов) и предложены рефлексивные методы в педагогической психологии (основной — психологический анализ текстов интеллектуальной культуры в контексте рефлексивных экзистенциалов). В третьей главе «Организация и содержание экспериментальной работы по развитию рефлексии студентов технического вуза в процессе обучения психологии» — не обычной психологии, а «Рефлексивной психологии в контексте культуры» с 16 темами (Культура и цивилизация: место человека в мире; Психологическая рефлексия античных и средневековых текстов: компаративный анализ; Психология парадокса в текстах Х11-ХХ вв.; Рефлексивная поэзия У.Шекспира; Психологическая рефлексия в русской поэзии А.С.Пушкина, И.Бродского; Психология одиночества: Эмили Бронте и Эмили Диккинсон; Психология любви в восточной, европейской и русской литературе; Психология любви в русской поэзии; Психология смерти в философии, психологии и литературе; Психология самоубийства в психологии и литературе; Русская экзистенциальная философия о самосознании, самопознании и смысле жизни; Психологическая и философская рефлексия Серебряного века русской культуры (психология изгнания); Психология ужаса и страха в английском готическом и русском романтическом рассказе и балладе; Рефлексивная медитация текста и о тексте — «Интеллектуальный квадрат текста» (моя авторская формула); Рефлексивный анализ текста «идеального» и текста «необычного»; Рефлексия в искусстве и музыке (западноевропейская средневековая готика, русская архитектура эпохи Предвозрождения, духовная музыка Средневековья, психология контрапункта И.С.Баха), основанной на 300 источниках мировой культуры в контексте восьми основных рефлексивных экзистенциалов (они выделены).

Вот так основная идея и содержание моей 257-страничной диссертации (а сколько было бы страниц (500???), если бы текст был набран обычным способом растянуто — без принудительных переносов?), базирующаяся на 573 источниках из философии, психологии, литературоведения и литературы) с более, чем 10 000 ссылками, уместилась почти на одной (с небольшим абзацем) странице (!). Скажу честно: все эти обязательные «определены», «выявлены», «выделены», «конкретизированы», «обозначены», «обоснованы», «разработаны», «апробированы» — мне глубоко противны, и я их в этом эссе ни за что не хотела использовать, но, поразмышляв, решила их оставить по двум причинам: меня те, кто от науки, не поймут: что это такое: «узнать, что такое рефлексия в науке», надо: «Выделила более 30 определений понятия «рефлексия», и — потому что странно все-таки смотрится весь этот околонаучный язык в нормальном тексте (правда, все эти научные перлы у меня только в заключениях после глав — на 10 страницах из 257).

Вообще, текст я создавала очень долго (15 лет), но — с любовью и всеми силами старалась уходить от любых скучных формализованных описаний. Главным принципом была множественная логика (условно сталкивая противоречивые порой точки зрения на одну и ту же проблему). Меня интересовало очень много вопросов, в первую очередь — абсурдных. Особенно: почему в науках так много споров (иногда яростных) — ни о чём. Например, это касается многочисленных дихотомий (непременно «Или — или!!!»), начиная со Средневековой схоластики в битве между реалистами — номиналистами, в которой тогда победили номиналисты, к моей радости, однако в наши последние три века мы наблюдаем, по мнению не только У.Джеймса, снова погоню за всеобщим (НО ведь без общего не выделишь частного) и — дальше на протяжении многих веков понеслось всё в том же противостоянии: дедукция (которую обожал Шерлок Холмс) — индукция; синтез — анализ (вспомним И.Канта, любившего синтез и Г.Гегеля, любившего анализ, З.Фрейда с его психоанализом и Р.Ассаджиоли с его психосинтезом, однако прекрасную формулу предложил наш психолог В.П.Зинченко: анализ через синтез); номотетический — идиографический (Дж. Кэмпбелл так долго «крутил» этими методами в своих моделях экспериментов в социальной психологии, что стало тошно); тождество — различие (любимая тема постструктуралистов: М.Фуко считал, что в текстах до ХУ1 в. категория сходства играла главную роль и его «Слова и вещи» — это история тождественного, а «История безумия в классическую эпоху» — это история иного и только в ХХ в. различие как категория начинает играть значительную роль: Ж.Делёз в своей книге «Различие и повторение» именно различие относит к понятию рефлексии, но честно признается, что это в свое время Ф.Шеллинг заставил выйти из ночи Тождества); эссенциализм — экзистенциализм (Ж.П.Сартр, А.Камю, провозгласившие экзистенциализм, и П.Тиллих, А.Кэмпински — эссенциализм — См. об этом выше); диалог — монолог (М.Бахтин с его диалогической концепцией, однако Л.С.Выготский выше ставит монолог как более сложную форму речи, но исторически позднее развившуюся, чем диалог, а вот О.Вейнингер страстно и во всех смыслах ставит монолог выше как форму индивидуальной рефлексии); обозначенные в лингвистике де Соссюром диахрония — синхрония, в которой Ю.Лотман превозносил глубину первой из-за сложной системы памяти, но М.Мерло-Понти убрал это противопоставление, заявив, что вторая есть лишь поперечный разрез первой. Итак, все эти дихотомии в науке (кровавые противостояния!) можно продолжать бесконечно. Умный К.Ясперс сказал, что мы должны всегда принимать противоположности как должное: всё, что существует само по себе, без своей противоположности, равносильно застою, утрате всякой инаковости (и Ясперс не видел дихотомии ни между пониманием и объяснением, ни между объектом и субъектом (См. об этих дихотомиях — выше). А тонкий Г.Башляр, говоря об известной дихотомии «эмпиризм — рационализм» пишет о том, что они в научном мышлении связаны той поистине странной и столь же сильной связью, которая соединяет обычно удовольствие и боль (первый нуждается в том, чтобы быть понятым, второй — чтобы быть примененным). Это, наверное, можно было бы сказать о всех «искусственных» противостояниях (дихотомиях).

Но особенно меня поразило, как В.Вунд ввел в психологию неразрешимую дихотомию двух психологий (экспериментальную и культурную), хотя ещё Г.Челпанов в отношении тоже двух психологий (рациональной и эмпирической) говорил, что это две части одной и той же психологии. Экспериментальная психология со всё сметающим валом экспериментов и тестов, как известно, «правила бал» на протяжении всего ХХ века, практически, вытеснив все остальные (особенно любые рефлексивные), поскольку превратила активность в фетиш (по мнению М.Чудаковой — действие победило рефлексию), наблюдая только за тем, что движется, по меткому замечанию Ж.Делёза, и испытывая безумный страх перед интроспекцией, т. е. самонаблюдением, к которому некоторые ученые относились резко отрицательно: А.Бергсон, Р.Тарнас, Л.Выготский (как ни странно!), В.Бехтерев (совсем не странно: его «Объективная психология не нуждается в самонаблюдении, субъективный анализ — излишний!»), а об отрицательном отношении В.Франкла уже было сказано — выше).

А споры о том, какая наука должна быть теоретически базовой для всех наук (на протяжении столетий это была философия, но это может стать и психология (как предрекал еще В.Вунд). Философия не должна ставить условия нашему знанию и не должна мешать научному прогрессу (считал К.Ясперс), а Х.Ортега-и-Гассет, вообще, считал всю философию парадоксом (но толерантный Р.Тарнас говорит просто о голосе в разговоре). Я к философии отношусь сдержанно: она какая-то неживая, в ее текстах слишком много пространных рассуждений ни о чём и совсем нет человека (кроме «немецкой философии, которая — единственная живая форма философии» (Ж.Батай), в общем, почти вся философия — о чём? Другое дело — психология (умная, живая, страстная, любящая) и она (прав Пьер Жане!) — везде. Но такая психология — не вся и не любая! НО какой должна быть психология? Предметом психологии должен быть мыслящий субъект (И.Кант), личность более редкого духовного склада (Г.Башляр, П.Успенский), а Ф.Зелинский считал, что содержанием психологии составляет анализ ума, но, по его мнению, — такой науки ещё не существует. А, может быть, эту роль давно взяло на себя мое любимое по-настоящему рефлексивное литературоведение? Ведь недаром Х.Блум сказал, что в Англии и США философия вообще давно заменена литературной критикой.

2002 год. Я лихорадочно ищу научного руководителя для своей диссертации (на 5 минут!). Нужно делать всё цивилизованно: обязательно нужна рекомендация! Через знакомых психологов выхожу на ростовского доктора психологических наук (ее тема — «Психология доверия»! — сразу покупаю ее книгу!) и еду на автобусе в Ростов-на-Дону на встречу с ней и заодно на 3-й Российский философский конгресс (где я его участница с докладом и научной статьей «Интеллектуальная рефлексия» (моя к тому времени подготовленная диссертация так и называлась «Интеллектуальная рефлексия в контексте гуманитарной психологии» — 242 страницы плотного теоретического текста, к которому потом будет добавлен весь экспериментальный материал и библиография). Приехала ранним утром и успела попасть в гостиницу «Ростов» (других затолкали на левый берег Дона, а я — в центре прекрасного города!). Звоню ей из гостиницы, около 10 часов, она говорит, что едет уже в университет, но я могу быстро подъехать к ней прямо домой. Я ей говорю, что могу не успеть, да и беспокоить дома ее не хочу (вечные мои панические комплексы кого-то побеспокоить!) и, можно ли мне подъехать на кафедру — она соглашается. Никогда не забуду, как неслась по каким-то холмам с сухой травой в поисках психологического корпуса университета, который оказался на отшибе (или я его со своей топографической прозопагнозией «штурмовала» не с той стороны? — один мужчина интеллигентного вроде вида, указывая мне путь, проговорил: «Там какое-то заведение», сочтя меня точно сумасшедшей). Но я ее опередила и ждала ещё не меньше 40 минут. Она появилась — вальяжная, очень довольная собой (четыре года назад защитила докторскую, сейчас зав. кафедрой, пробивает собственный диссертационный совет). Я ей отдаю свою работу, она её в руках крутит, говорит, что очень занята, что потом договоримся, но что я должна появиться на каком-то заключительном мероприятии философского конгресса (на который я и приехала), и что я там должна ее найти (я резко отказываюсь: как я ее там буду искать и — самое главное — зачем? — она тоже, наверное, как и тот мужик час назад, смотрит на меня как на сумасшедшую — говорит: как знаете). Я возвращаюсь домой.

Проходит месяц — она мою работу еще не прочитала. НО я срочно должна приехать в середине ноября, чтобы прикрепиться как соискатель (таков порядок). В середине ноября мы с мужем на своей «шестёрке» едем в Ростов-на-Дону. Та ещё поездочка была! Глубокая осень. Моросит дождь. Выезжаем в ночь. Печка в машине не работает. Холодрыга конкретная. Меня трясёт (и от холода, и от психологической «радости» впереди). Перед Ростовом делаем маленькую остановку. Васюша должен поспать часа три-четыре. Я, как всегда, не сплю: в голове стучит молотком: «За что такие мучения?». В сияющий Ростов влетаем в 7 утра, находим небольшую уютную стоянку, любуюсь осенними листьями на асфальте, которые так контрастируют с моим состоянием души. К ней домой (маленький домик, затерявшийся где-то в центре — Васюша всё быстро находит) приезжаем в 9 утра: она принимает нас в зачуханнной прихожей. На нашей машине едем в главный корпус университета и оформляем нужные документы. Отдаем 7 тыс. новенькими купюрами и получаем сомнительный обрывок бумажки с каким-то штампом, не с печатью (позже выяснится: оплатить нужно было всё до 1 ноября и только 4 тыс. (она еще говорила: «Вообще-то, нужно 15 тыс., но я Вам сумму уменьшила!»), потому что, как мне объяснили в благородной Самаре, у меня были сданы все кандидатские экзамены и опубликованы все нужные статьи (стоит ли писать о том, что она потом попросила отвезти ее на рынок и я, к своему изумлению, увидела, как она расплачивается «нашими» новенькими деньгами!). Но это всё ерунда по сравнению с тем, как она потом целый год меня кошмарила: прочитала мою диссертацию она только после того, как мы приехали к ней в Ростов во второй раз уже в январе при 25 градусах мороза (!) и заплатили не одну тысячу. И — это не самое страшное. Когда она всё-таки мою работу прочитала, то начались пляски моей смерти. Она сказала, что у меня слишком крутой бульон (и это правда), что надо выбросить это и то (в результате в мою итоговую работу не попал развернутый текст об интеллектуальной рефлексии, и большой текст, где я представила серьёзный анализ когнитивных факторов, формирующих рефлексию (знания, интеллект, память, интеллектуальное внимание и язык), а также текст, где я провожу серьёзные параллели между рассудком и разумом и — очень много всяких интеллектуальных вставочек — всё это осталось за бортом. Навсегда. Итак, сказала она, всё это надо выкинуть, а всё, что осталось — растянуть. Почему нужно было такое препарирование текста, дойдет до меня много позже. И ещё она сказала: «У Вас нет анализа!», что меня повергло в шок (прочитав ее докторскую, я поняла: в ней самой часто встречающейся семантической единицей по контент-анализу была фраза «Я считаю!»). Издевательства надо мной продолжались почти год. У меня началась тяжелая аритмия (сердце стало останавливаться после каждого второго удара — это будет потом в течение 1.5 лет). И после очередного телефонного разговора я поняла одно: чтобы сохранить собственную жизнь — надо бежать без оглядки! НО куда и к кому?

Той ночью я рыдала до 3 часов и попросила Васюшу (он лучше в этом разбирался) найти в интернете мне какой-нибудь другой университет. И он нашел! На следующее утро я позвонила в Самару, и они сказали, что у них диссертационного совета по психологии нет, а вот в педагогическом университете по какой-то психологии точно есть (я мгновенно поняла, что это то, что мне нужно — по педагогической психологии). Так оно и оказалось! И, когда я позвонила туда, очень приятный женский голос меня спросил: «А хотите поговорить с председателем диссертационного совета, он стоит рядом со мной?». Я не верила своему счастью! Это был Владимир Петрович Бездухов (д.п.н.), он сразу спросил о теме моей диссертации и, когда я произнесла слово «рефлексия», очень обрадовался и сказал, что он тоже ею занимается! «Немедленно приезжайте, хотя, знаете — сейчас май, потом все уйдут в отпуска, лучше приезжайте к 10 сентября на защиту диссертации (чтобы увидеть сам процесс изнутри)».

Потом он признается, что мы поступили неправильно, что надо было ехать сразу (меня впереди ещё ждали «рекомендации» с поправками текста — об этом ниже) и было целое лето впереди для возможных исправлений. Но то лето 2003 года я уже не была как натянутая струна (но аритмия всё равно стойко держалась!), а радостно расслабилась — ведь впереди меня ждал успех всей моей интеллектуальной жизни (хотя, конечно, скромный). Летом мы с Васюшей отправились в свое самое длинное путешествие («кругосветку») — (См. об этом в моем эссе «Наши путешествия на машине»).

8 сентября 2003 года я села в ночной поезд (в одном купе с каким-то придурком полу-маньяком, поэтому совсем не сомкнула глаз — См. мое эссе «Мои» маньяки»). С вокзала позвонила Владимиру Петровичу и на трамвае отправилась к нему домой (без всякого страха — он очень интеллигентный человек!), отдала ему свою работу, вместе на трамвае мы поехали в университет, чтобы оформить документы для гостиницы, и я отправилась туда. Встретились снова мы на следующий день (он сказал, что всю ночь до самого утра читал мою диссертацию, и сразу решил, что моим главным оппонентом будет не кто-нибудь, а сам А.Г.Асмолов). Через несколько часов я уже была на защите диссертации какой-то тупой, но дерзкой девицы, а потом решался мой вопрос: кого назначат руководителем моей готовой диссертации (хотели все — шучу и не шучу!), но, к счастью, назначили Владимира Петровича: был прекрасный вечер, все были в очень хорошем настроении после фуршета и я успела на свой 10-часовой вечерний поезд.

Второй раз в Самару я поехала к 1 ноября, чтобы прикрепиться официально соискателем и заплатить 4 тыс. (вот здесь и раскрылся весь наглый обман в Ростове!). Я приехала с уже готовой версией диссертации (после незначительных замечаний руководителя). На кафедре вывели несколько экземпляров через принтер и раздали всем психологам, чтобы они её уже знали перед предзащитой (но один психолог мне посоветовал ее переделать до 2-х (вместо 3-х глав).

В третий раз в Самару я приехала 20 ноября (21 — предзащита). Предзащита была назначена на 14.00. Волновалась до самой защиты — очень. Процедура предзащиты была очень интеллигентной (но мне было задано много вопросов: почему только две главы, ведь у Вас такой объемный материал — переделайте в 3 (я не выдала того, кто мне это посоветовал!), у Вас очень много философии — Вы, что — философ (нет, филолог, философия — для теоретической и методологической базы), а где у Вас педагогическая психология? — В экспериментальной части. — Согласны, но она должна быть и в теоретической, а то вся Ваша диссертация — по общей психологии, а у нас нет диссертационного совета по общей психологии!) — на это у Вас уйдет не меньше полугода! Я сказала, умоляя: «Дайте мне 3 недели!». Все замерли. И мой руководитель в звенящей тишине твердо сказал: «Она — справится».

И я — справилась! В Волгограде уже на следующий день мы с Васюшей сели в машину, объездили все книжные магазины города, купив более 25 книг по педагогической психологии и психологии образования и за три недели я сделала мощные вливания в текст диссертации.

А в тот вечер после предзащиты у меня оставалось несколько часов до поезда и я бродила по центру города, испытывая абсолютное счастье (я опустила то, как они меня все очень хвалили!) — такое редкое состояние в моей непростой жизни (шел мелкий дождь, я шла по мокрому асфальту по набережной вдоль Волги, которую Василий Аксёнов сочтет красивее, чем в Ницце, и благодарила судьбу за эти мгновения).

Четвёртый раз я приехала в Самару 16 декабря (с готовыми экземплярами диссертации — для библиотеки) и, чтобы с руководителем «вычистить» автореферат (который я подготовила еще дома), но задача оказалась непростой: Владимир Петрович пытался меня редактировать, но я яростно сопротивлялась (свой любимый текст на «растерзание» не отдала! — в итоге он сформулировал сам: Объект исследования, Предмет исследования, Цель, Гипотеза, Научная новизна и Положения, выносимые на защиту) — потом на самой защите ко мне будут приставать с вопросами именно по его формулировкам (но я его, конечно, не выдала!), а мой очаровательный главный оппонент потом скажет: «Там, где Вы — видно и — хорошо, что Вы почти везде!».

Потом я уехала на поезде в Петербург к этому своему главному оппоненту — очень известному в нашей стране психологу Галине Степановне Сухобской, доктору психологических наук (А.Асмолов тогда приболел). Мне она безумно понравилась: умная, очень тактичная, со своей сложной судьбой (которую она почему-то с потрясающей обнаженной искренностью мне рассказала). Про мою диссертацию она сказала одну фразу: «Я бы такую диссертацию не написала!». Ошеломленная, я пыталась возразить, но она снова ее повторила. Я сказала, что в Ростове у меня не нашли никакого анализа, а Владимир Петрович сказал, правда, тоньше: «У Вас нет своего отношения» — но она ответила: «Абсолютно всё у Вас есть в очень точных пропорциях!». Так случилось, но я больше никогда ее в своей жизни не увидела (мы потом созванивались и даже договаривались встретиться летом, но я не смогла приехать) и поэтому чувствую острую вину перед ней. После Петербурга я снова вернулась в Самару и мы с редактором типографии еще несколько часов пыхтели над моим авторефератом (она делала какие-то свои замечания, но они были не существенные и я уже не сопротивлялась, а она всё повторяла две фразы: «Впервые вижу человека, который так блестяще знает свою диссертацию» и «Когда выпустите книгу по своей рефлексивной психологии — я буду Ваш первый читатель, хорошо?». Я пообещала, но книгу так и не написала (я решила оставить ее просто как рекомендации). Домой я вернулась под самый Новый год!

Пятый раз на саму защиту мы с Васюшей поехали на нашей «шестёрке», которая ещё летом в «кругосветке» ломалась не менее 12 раз (рассказала об этом в эссе «Наши путешествия на машине»), но, хитрюга, зимой она вела себя безупречно, зато у меня под лучами теплого зимнего солнца, когда я подставляла лицо, ужасно разболелись зубы (но я была этому рада: они отвлекли меня от страшного напряжения, которое я испытывала). Выехали 9 февраля в 9 утра, поехали по Саратовской-Сызраньской дороге (через Камышин) и влетели в Самару 1.30 ночи. И сразу обосновались в уже знакомой мне гостинице.

На следующий день со своей напарницей (лыжница международного уровня), которая всё время повторяла, что она совсем не знает свою диссертацию по педагогике и не успела ее выучить, мы ездили по магазинам и рынкам и закупали продукты на фуршет (мне не забыть, как она небрежно махала целлофановым пакетиком, в котором толстой пачкой лежали 5-тысячные купюры, но, забыв на прилавке как-то сдачу в несколько тысяч, абсолютно не расстроилась! — я еще немного поразмышляла: что в жизни всё-таки лучше: быть уверенным от собственных знаний или быть уверенным от собственных денег?). Шел мокрый снег. Наступал вечер. Мы с Васюшей решили съездить в какой-то крутой супермаркет — поискать лопату, чтобы при необходимости откапывать нашу заднеприводную — но ничего не нашли. Вернулись в гостиницу. Надо было выспаться (защита, к моей радости, была назначена на 14.00). Думала, что, как обычно, будет сквозная бессонница. Но, нет! Я проспала всю ночь! На следующий день — 11 февраля — Васюша бегал к дворнику за лопатой. Приехали в университет около 12. Накрыли стол для фуршета. Вижу какую-то женщину на стуле, которая вцепилась в мой автореферат. Владимир Петрович говорит мне кто это (доктор психологии из Тольятти), они хотели профессора из Оренбурга, но она не приехала. Я (наверное, как могло ей показаться, дерзко) очень вежливо ее спрашиваю: «А что — разве Вам автореферат по почте не пришел?». Отвечает: «Еще как пришел! — я уточняю!». Мы с Владимиром Петровичем переглядываемся. Я даю себе установку: «Она абсолютно не стоит твоих волнений!» (попала в десятку, когда услышала, как она на защите пыталась на меня напасть по поводу моих «экзистенциалов» в рефлексивной психологии, крича буквально следующее: «Народ! Народ! Вы слышите? Экзистенциализм снова наступает!!!» — я должна была бы вздрогнуть от этих слов, потому что в моей судьбе они связаны с КГБ (См. мое эссе «Мои поступления в вуз»), но не вздрогнула, потому что она слово это произносила «экзистенционализм»). Её никто не слушал (по иронии нас судьба еще столкнет через два года в Петербурге на повышении квалификации, и она первая меня узнает, назовет по имени и будет сама любезность!). Ученые, которых я уважаю, оценили мою работу очень высоко, а доктор психологии Гарник Владимирович Акопов несколько раз повторил: «Великолепная работа!» (они с самого начала сказали, что еще каких-то два года назад они провели бы ее как докторскую, но ВАК гайки закрутил).

После защиты (лыжница светилась от счастья!) мы отправились пешком в кафе «Ассоль» на банкет. Все были очень расслаблены. Сказали много тёплых слов, отдельный тост — за моего Васюшу, который всех сразил, когда сидел с поднятыми двумя диктофонами в каждой руке во время всей защиты, но он не мог пить вино — нам предстояло еще везти профессоршу (ту самую!) в Тольятти. Мы всех горячо поблагодарили за доброту и интеллигентность и — вышли навстречу жуткой метели — а уже через 10 минут — умчались в долгий зимний мрак ночи.

12. НАШИ ПУТЕШЕСТВИЯ НА М А Ш И Н Е

2000 год. Наши путешествия на машине начались в августе 2000 года как только эта машина («шестёрка») была мужем вручную собрана после того, как она была, в свою очередь, им же разобрана «до винтика» в 1999 году (можно было бы и без кавычек). Сейчас, более 22 года спустя, оглядываясь назад, с горечью могу признать, что я не знала — под что «подписывалась»! В течение почти полутора лет и в зной, и в дождь, и в метель и в гололед мы ходили километра три пешком в арендованный у друга гараж (точнее Васюша несколько раз в неделю ходил и ремонтировал машину, а я прибегала к нему с бутербродами и помогала держать какие-нибудь запчасти — однажды это была коробка передач «на весу» на ремнях, думала, мой пупок развяжется). Теперь я хорошо понимаю, что такие нагрузки были ему противопоказаны. А тогда такой затянувшийся эксперимент казался хотя и нелегким, но все же профессиональным приключением, в котором мой гений все может!!! Да и увернуться от такого испытания было невозможно из-за наших скромных финансовых возможностей и — огромных долгов (образовавшихся у мужа из-за взлетевших неожиданно процентов в банке, когда он взял ссуду на покупку дома в 1995 году, а потом судорожно перезанимал у знакомых деньги, чтобы покрывать проценты). Вот этим знакомым и нужно было отдавать долги уже давно (были письма с угрозами) — еще три года назад.

И вот машина собрана! Началась горячая и холодная обкадка (машина тугая, капризничает, неожиданно остановилась посередине второй продольной на Тракторном, я неистово машу руками и останавливаю огромный поток машин, а сама бегу и сзади начинаю толкать машину (Вася за рулем) картинка не для слабонервных! Но через день все же принимаем решение ехать в Кременчуг на расстояние 1100 километров в одну сторону (столько же обратно).

Итак, 25 августа 2000 года путешествие на Украину началось! Выезжаем в ночь. В 11 вечера уже сели в машину и трогаемся. Поехали через Максима Горького (по Горнополянской дороге, по которой потом будем проезжать сотни раз и называть ее свой домашней — в ту ночь не рискнули: дорога очень пустынная — не освещена). Я впервые в такой ночной поездке (для Васюши — это привычная ситуация — два года до меня он по этой дороге ездил, почти всегда — один). Но даже для него ситуация тоже необычная — из-за вновь собранной его руками машины (как себя поведет?). Я испытываю восторг и ужас одновременно. Все гремит, дрожит и ревет, в салоне гуляет не просто сквозняк, а дует ветроган из всех щелей, я сижу в свитере, а Вася нет — гаишники должны видеть его погоны (он уволился из армии с правом ношения формы), чтобы не было лишних вопросов. Но вопросы появились уже на Тацинке: «Почему Вы в форме?». Вася, уже отъезжая от ДПС, говорит: «Да, чтобы всякие дураки лишних вопросов не задавали». До гаишника доходит поздно: «А это вы кого имеете в виду? … Да я вас в следующий раз…». Но мы уже мчимся прочь в черную пасть ночи. Кругом безмолвные степи, очень редко вдали мелькают огоньки небольших сел, чаще переезжаем небольшие мосты через маленькие речки, в основном, почему-то «Безымянки» (с лингвистической фантазией у нашего народа туговато). Но переезжаем и через внушительные мосты (через Дон у Калача-на-Дону) с огромным блокпостом), а через 228 километров неожиданно спускаемся к мосту через Северский Донец у Белой Калитвы (от красоты реки с ее милыми огоньками у меня захватывает дух). Я чувствую себя на подъеме — на западном склоне неба висит красная луна и хочется так ехать бесконечно долго. Но к границе с Украиной (в Новошахтинске) подъезжаем уже под утро. Выполняем все таможенные процедуры и пересекаем буферную зону в 10 километров. И, когда от Дебальцево уезжаем по трассе в сторону и мчимся уже по настоящей Украине, меня вдруг охватывает страшная тревога: «Чужая страна! Что мы здесь забыли? Когда мы будем снова дома?». Я ничего не говорю Васе, молчу. Тревога не отпускала меня больше часа. Что это было? Мрачное предчувствие майдана и «Дебальцевского котла» — краха Украины в 2014 году?

Манера езды Васи — напряженно-экстремальная (только через год я немного выправила ситуацию и уговорила останавливаться хотя бы через сто километров). А сейчас останавливаемся у каких-то больших озер позавтракать и отдохнуть. Я спать не могу. Но через два часа снова в путь. Жуткая жара. Когда проезжаем мимо терриконов и маленьких шахтерских поселков Донбасса я фотографирую, выставляя фотоаппарат из окна на ходу. Сам фотоаппарат и мои руки черные от копоти. Вот тут я и вспоминаю непонятный тогда для меня (в мае 1998 года) в гостях у моей подруги за столом ответ их знакомых — молодых специалистов-судоремонтников из Украины, которые по распределению института в Николаеве попали в Волгоград, о том, что возвращаться домой они не хотят, потому что их поселки так покрыты черной сажей, что не видно даже, какого цвета дома и заборы. Теперь я это все «вижу» сама.

Пролетаем окраины Донецка. На закате солнца въезжаем в Днепропетровск, который, несмотря на советскую (все дома похожи) архитектуру, мне почему-то очень понравился. Внушительные мосты через Днепр. Левая сторона очень холмистая с уютными особнячками. Выезжаем из города и летим дальше вдоль Днепра по достаточно пустынной дороге. Машины попадаются редко. Природа сказочно красива. Наступает вечер. Когда побежала в кустики, вернулась с мокрыми ногами от вечерней росы. Это мне не понравилось. У нас дома сухие степи. Вспомнила Александра Македонского, который старался завоевывать только сухие земли (влажная Индия была ошибкой). В Кременчуг мы влетели уже в густые сумерки в десятом часу вечера. Встретились с «кредиторами» (с первым предстояло еще встречаться три года (но он очень обрадовался деньгам), а у второго с окончательным расчетом Вася задержался очень долго). Я была очень напряжена. Сидела в машине, которая не закрывалась на ключ и которую из-за этого нельзя было покинуть, хотя я и знала номер квартиры. Наконец, Васюша появился и я испытала огромную радость. И вот тут возникла тревожная, но интересная ситуация. Надо было где-то заночевать. Вася стал говорить о каком-то сослуживце (который в данный момент понятия не имел, что к нему скоро кто-то ввалится с ночным визитом). Я не хотела никого беспокоить, но и не имела представления, как разрешить ситуацию. Он не знал, захочу ли я ехать сразу обратно в ночь и ночевать в машине где-нибудь на дороге в безопасном месте. А я не знала, сможет ли он везти машину сразу обратно и можно ли где-нибудь остановиться. Когда, наконец, неожиданно до нас дошло, что я готова и с удовольствием хочу ехать обратно, а он может и хочет побыстрее уехать из города — нас охватила двойная радость от такого совпадения наших желаний (в течение всех последующих 13 лет наших путешествий наши желания всегда гармонично совпадали!). Мы влетели в Днепропетровск уже часов в 12 ночи, Васюша на скорости покатал меня по городу, а потом мы остановились и переночевали в машине на выезде из Днепропетровска около каких-то палаточных магазинчиков. «Вкусно» выспавшись, утром часов в семь, двинулись дальше, постоянно от радости вопя: «Домой! Домой! Домой!». В дальнейшем это станет нашим девизом во всех путешествиях. Жара спала. Стал накрапывать дождик. Машина вела себя безупречно. И еще тысячу километров мы отмахали за 13 часов, влетев в Волгоград с нашей южной стороны уже по Горнополянской дороге в десятом часу вечера. Очень уставшие, но очень счастливые, мы подъехали к дому. Но домой сразу попасть не смогли. Мой бывший студент вызвался присмотреть за квартирой, но пригласил какую-то незнакомую ему девицу на романтический ужин (без нашего ведома), а мы вдруг вернулись на сутки раньше! Такой облом! Странно, но я еще перед ним извинялась за неожиданно быстрое возвращение (а он — нет). Иногда я оглядываюсь назад и поражаюсь своему робкому поведению — абсурд.

В ту осень 2000 года мы до одурения катались на машине по окрестностям и часто по вечерам (несмотря на то, что много работали, и я к тому же продолжала заканчивать диссертацию, неистово печатая на портативной машинке). Но однажды очень поздно вечером, катаясь по пустынной дороге 45 дачного автобусного маршрута, мы наткнулись на криминальных персонажей, когда делали разворот на конечной остановке, но сумели быстро дать по газам (Васюша — асс!) и ускакали домой. Дома, уже ложась спать, вдруг в полной мере осознали всю опасность таких безрассудств (а если бы машина поломалась, мы бы оказались в лапах этих случайных уродов?) и дали слово друг другу больше так не рисковать. А я вспомнила жуткий случай из «Комсомолки» о юной паре из Казани (только-только поженились и решили покататься на подаренном родителями новеньком внедорожнике 31 декабря, поехали на край города и на конечной автобусной остановке молодой муж по неопытности, разворачиваясь, застрял в снегу, но, непонятно откуда взявшиеся подозрительные типы, вызвались им помочь и… убили их, угнав автомобиль. Безутешные родители потом горько пожалели об этом «кровавом» подарке).

2001 год. На следующий год тоже в августе (15 числа) мы снова отправились в путешествие в Кременчуг отдавать долги. Выехали также в ночь, но на час раньше — в 10 часов. Та же, но уже не такая страшная ночь, та же, но уже не такая неизвестная дорога, то же, но уже не такое необычное пересечение границы под утро, тот же, но почему-то позже, чем в первый раз — около 12 ночи, приезд в Кременчуг. Мы уже были увереннее (и еще зимой, «путешествуя по картам», наметили интересный маршрут после Кременчуга — в Крым (Коктебель). Покидая Кременчуг, Вася остановился у киоска, купить шоколадку. Продавщица, совсем молоденькая девушка лет 18, узнав, что мы из России, вдруг разрыдалась, все повторяя: «Вы — из России! Вы — из России!!!». Какой смысл она вкладывала в эту фразу (муж не стал ее расспрашивать), но ее рыдания говорили о тоске по России и, возможно, о неприятии той страны, где она жила (или это было то же, как у меня год назад, мрачное предчувствие горькой судьбы этой страны — за 13 лет до роковых событий майдана?). Ночевка была спонтанной и очень напряженной — в какой-то Александрии (ясно, не в Египте), у какой-то заправки, с сомнительными типами вокруг (а машина все так же не закрывалась на ключ!), мы, не выдержав, быстро рванули в Кривой Рог (город весь утопал в зелени) и успели немного выспаться на троллейбусной остановке до 7 утра (никто не побеспокоил). Часов в 10 утра завтракали у какого-то поля с гудящими над головами проводами ЛЭП, а потом помчались по дороге, которая все время шла, с одной стороны, параллельно сказочным лиманам, а с другой — милым рощицам, в одной из которых мы немного отдохнули. А потом появился знаменитый Крымский канал, вдоль него мы ехали довольно долго (если именно этой водой снабжался украинский Крым, то мне их очень жаль — вонь стояла невыносимая). Но мы ехали в приподнятом настроении, постоянно пели «У моря, у синего моря» и вот, наконец, мы подъехали к Феодосии, решив заночевать на берегу моря. Дул очень сильный ветер. Место, где мы оказались, было диким пляжем, рядом с шоссе, но нас всю ночь «оберегала» от неожиданных хулиганов одна компания из примерно 10 человек, на двух машинах, которая оказалась очень интеллигентной (сквозь сон я со своим хорошим слухом поняла, что они отмечали какую-то годовщину окончания какого-то Московского института), было много шуток, негромкого смеха и — никакого мата! Редкая удача! Утром они уехали. А мы, позавтракав, поехали в Феодосию, которая нас очаровала — была похожа на вкусные розовые пирожные (из-за цвета домов). Но уже через несколько часов мы подъезжали (вдоль бесконечных виноградников) к Коктебелю (главной цели нашего путешествия). По сравнению с Феодосией он показался нам достаточно хаотичным, неуютным, грязноватым (сейчас, говорят, спустя 20 лет, он выглядит по-другому), но мы спешили к дому Волошина, который очень оригинально построен самим художником, и — с большим вкусом. Вася остался у незакрывающейся машины, а я с фотоаппаратом помчалась к дому Максимилиана. Когда я по набережной стала возвращаться назад, то через некоторое время поняла, что заблудилась и ушла далеко. Мобильных еще у нас не было. От страха не найти Васюшу (а как он меня будет искать?), я погрузилась в панику, но — на секунду. Включив логику, я поняла, что здесь много поворотов, поэтому я вернулась назад к дому Волошина, и стала медленно, как сталкер, двигаться — и в первый же поворот повернула … и увидела Васюшу — он мне махал. Такое пронзительное счастье испытала — почти с ревом кинулась к нему, а он сказал, что я долго отсутствовала — он тоже начал беспокоиться. Все наши страхи растворились в море (примерно в трёх километрах от Коктебеля). Мы по очереди сделали маленькие заплывчики, рядом возвышалась красавица Карадаг (на нее часто подымался Волошин — всегда без головного убора — и в жару, и в дождь), а потом вкусно перекусили кавказской едой. День был прелестный — мы неслись среди мягких дюн в сторону Керчи на грузовой паром. Сама Керчь сказочно красива, дома, в основном, белоснежные и очень много зелени, Мы ехали под кронами больших деревьев (нигде раньше такого не встречала). На таможне Вася оформлял документы недолго. Я сидела в машине и лопала булочку, но меня окружила стая собак и требовала поделиться. А рядом стояли автобусы с украинскими номерами в сторону Украины и я слышала, как один водитель говорил другому, что они уже дома, на Украине, что скоро их родной город — Винница (я удивилась — ничего себе — скоро! — еще впереди не одна сотня километров!), и что как хорошо быть дома и при этом — плакал. Я была потрясена. Конечно, чувство Родины и чувство дома — несказанные ощущения! И они у нас должны быть! Но с другой стороны — что они наделали?! — еще десять лет тому назад о таком чудовищном отчуждении и речи быть не могло. Наша общая страна — все дома. Мы впервые пересекали Керченский пролив и впервые были на пароме со своей машиной. Ощущения непередаваемые. Море немного штормило. Паром был, что называется, «под завязку», его кренило в разные стороны и было немного страшно. Когда лет 10 спустя я смотрела фильм режиссера Романа Полански «Призрак» (2010), где увидела мощный паром, поняла, на какой ненадежной посудине мы плыли (хотя разве есть после «Титаника» что-нибудь надежное?). Через полчаса мы уже резво скакали вдоль веселых полей в Краснодар, в который мы влетели уже в 11 часов. Была ночь. «Все пело и плясало» (наш ночной Волгоград, как нам показалось, был провинциальнее и гораздо спокойнее). В одном из уличных кафе выпили довольно противный кофе «на вынос». Но настроение не испортилось. Помчались дальше по ночным улицам теперь уже миллионника с вызывающими витринами магазинов. Река Кубань сверкала огнями. На ночевку остановились на ДПС далеко за городом. И это была вторая (после дикого пляжа под Феодосией) очень спокойная ночь. В Волгоград на следующий день мы вернулись днем, но за 20 км до города около переезда вдруг на своей полосе увидели двигающуюся на нас лоб в лоб легковушку — она на подъеме (!) обгоняла Камаз — но Васюша в кювет улетать не собирался, а плотно прижал ее к Камазу — почти под колеса — водитель был белый, как мел, — но разъехались и улетели прочь (никто никому ничего предъявлять не стал). Наверное, от стресса решили поскакать в степях по бездорожью (что на нас наехало?). В итоге почти сломали какой-то «домик» и следующие месяцы машина подверглась реконструкции (полностью заменили кузов, убрав люк, через который вечно все текло). Выбрали тот же цвет — бежевый.

2002 год. Наша третья поездка в 2002 году во всех отношениях была бесподобной — везде сказочно везло (хотя где-то что-то бронировать мы не хотели из-за тогда еще небезопасных и грязных мотелей, каких в той же Америке пруд пруди. (Мне запомнился один рассказ из серии «Куриный бульон для души», в котором одна средних лет американка, сбегая от депрессии, по совету своего психотерапевта, решила умчаться далеко, куда глаза глядят, и переночевать в мотеле, и, когда она уже подъехала и увидела «сверкающую чистоту», долго стояла, но так и не решилась окунуться в эту грязь, потом круто развернулась и — уже без депрессии — радостно понеслась домой).

Вспоминается и «наш» случай. Как-то подъехали на трассе перекусить в кафе (он же мотель «Санта Барбара»!) И, когда уже сидели за столиком, подъехал джип с кодом номеров 55 (из Омска — нам всегда нравилось определять, откуда путешественники — многие коды уже знали наизусть) — вышли две молодые семьи с детьми и спросили, можно ли переночевать и насколько безопасно — им принесли жутко серое постельное белье и заверили, что все безопасно, ведь освещено — я подняла глаза, увидела качающийся на ветру тусклый фонарь — и мне за них стало реально страшно (потом еще долго старалась их оберегать, держа в своих мыслях в эзотерическом фокусе).

Так вот — перед этой третьей поездкой мы заранее зимой проложили маршрут по картам и замахнулись на весь Крым. Выехали уже не ночью, а в половине восьмого вечера. Тоже август — 17 августа. Сказочный вечер, прекрасный грустный закат на одной стороне, веселый полумесяц — на другой стороне. Вокруг много подсолнечниковых полей. На границе оказываемся впервые не под утро, а в 2 часа ночи. Быстро без проблем (тогда еще!) ее пересекаем и через каких-то полчаса останавливаемся на ночлег, ужинаем (спим, конечно, в машине). На следующее утро, очень отдохнувшие, продолжаем наше путешествие и уже в 6 вечера (впервые засветло) въезжаем в Кременчуг, который до этого я видела только ночью. Вася покатал меня по нему, показав не только центр, но и Нагорную часть. И — особенно то место, где он жил в течение пяти лет. Мы подъехали к его дому. Очень уютный дворик с г-образным 5-этажным зданием, в нескольких метрах от него — огромный парк. Но самое главное — от него в 5 минутах ходьбы плескался чудный Днепр с его мягкими песчаными берегами. Небольшой город (с его чуть больше 200-тысячным населением) мне тогда показался очаровательным. Поистине, как Васюша говорит, «пенсионский» город (где очень приятно жить в немолодом возрасте) — по сравнению с ревущими мегаполисами. Но 9 лет спустя наше впечатление уже будет другим (как и сама Украина). Но в тот раз это чувство умиротворения долго нас не покидало, пока мы неслись в сторону Крыма через Запорожье. Начался дождь. Мы приняли решение заночевать у ДПС. В 7 утра уже летели по мосту через Днепр вдоль его знаменитых порогов и — одного из трех самых крупных речных островов в Европе (первый — остров Житный на Дунае, второй — наш остров Сарпинский на Волге, напротив нашего дома в Волгограде, третий — тот самый, мимо которого проезжали, остров Хортица в Запорожье). А потом — по их главной улице с архитектурой советского сталинского ампира (очень понравилось). Немного накрапывал дождь, но уже через час небо просветлело и нас ждал впереди теплый солнечный день. Впереди была Евпатория (в которой я была еще в далеком детстве в 1959 году с отцом, когда и научилась плавать и в 1960 — с мамой). Перед нами лежал очень ровный (то, что я люблю) уютный городок. Мы подъехали к морю. Машину поставили в нескольких метрах. Вода была кристально чистой, но — очень мелкой. От дальнего заплыва я сразу отказалась (не хотелось тревожить Васюшу, да и после того, как я чуть не утонула в Джубге четыре года назад (об этом рассказала в своем эссе «Страсть к воде: мои заплывы») рисковать уже не хотелось). Немножко побултыхались и взяли курс на Севастополь. Город был прекрасен на закате дня. Подъехали к памятнику затонувшим кораблям. Я побежала фотографировать. И снова в путь. Стали опускаться ранние сумерки. Впереди Форос. Спускаемся по крутой дороге и попадаем в какое-то очень странное фешенебельное местечко. Вокруг гуляют декольтированные дамы очень преклонного возраста — с бокалами в руках. Мы в буквальном смысле на машине протискиваемся среди них. Видно, что они удивлены появлению машины (которой, по всей вероятности, там быть не должно). Мы так и не поняли, что это за место, но эта заторможенная вальяжность «полуголых старушек» — «впечатлила». Я вспомнила, как я таких же видела (правда, разного возраста) когда-то в Сочи, когда меня в институте отправили в санаторий (как я там плавала я рассказала в эссе «Страсть к воде: мои заплывы», а как меня там лечили — в эссе «Мои болезни: с врачами и без врачей»). Тогда я впервые в своей жизни видела, как курортники «отрываются» (заводят дешевые романы, кувыркаются в кустах, зависают в ресторанах, каждый вечер бегают на танцы, устраивают друг другу сцены). Не могу сказать, что меня это возмущало, я это и не осуждала (упаси, господи!) — это ведь была их жизнь — но какая скучная, пошлая и пустая была эта жизнь! — без пеших прогулок, без очаровательных экскурсий в дендрариум, без автобусных экскурсий в Ново-Афонские пещеры и на озеро Рицу в Абхазии, без смелых заплывов, без интересных умных встреч и т. д.). Но, возможно, кто-то это вполне себе и в себе — сочетал! — «слоеные пирожки» тоже бывают, НО редко!

После Фороса поехали в сторону Ялты, но решили все-таки встать на ночевку. Увидели автобус и встали около него, но он неожиданно уехал. Поняли, что здесь оставаться опасно. А через полчаса вдруг увидели очень внушительный строящийся объект — санаторий (из Минска), с огромными воротами, с охраной за большим стеклом. Мы встали рядом. Удивительно, но нас не побеспокоили, правда, ночью с визгом въехала пожарная машина (грохот был не для слабонервных, но опять мы стояли в стороне и все обошлось). Всю ночь выл страшный ветер, ревел шторм, я поднимала голову и видела слабый качающийся огонек высоко на вершине Айпетри (мы были у подножья горы). Было тревожно, но и спокойно одновременно (мы — «под прикрытием»).

Следующее утро было поразительно спокойным. На море — штиль, ни следа от ночной бури. Мы приближались к Ялте. Чуть не проехали мимо. Дорога очень узкая и круто спускается вниз, как в какое-то ущелье. Спрашиваем у молодого мужчины на какой-то автобусной остановке: «Куда ведет дорога?» Отвечает: «В центр». «В центр чего?». «В центр города». «Какого города?». «Ялты». Фуух… Ну, и «тошнотик»!!! По Ялте промчались быстро. Много светлой зелени. В Алушту почему-то заезжать не стали (дорога туда шла круто вверх). Нам снова очень хотелось поплавать в море в Коктебеле. Но, подъезжая к Коктебелю, поняли, что поплавать не удастся: погода резко испортилась, пошел дождь, море заштормило. Мы сидели в машине и вкусно обедали, но нужно было быстро уезжать, неасфальтовую дорогу стало сильно размывать, и мы могли и не выбраться.

Курс взяли (через Старый Крым) на границу через Мариуполь, в который мы въехали около 10 вечера. Город показался нам очень большим (750 тысяч, как я потом посмотрела в Википедии, но уже в 2019 — 440 тыс.???) и очень красивым (дома в YouTube убедилась, что наше впечатление было правильным — действительно, очень красивый). Но на границе четыре часа стояли в очереди длинной вереницы машин (впервые за все наши путешествия). На следующий день, безмятежно переночевав в машине у границы (со стороны России), поехали домой через Ростов-на-Дону и уже, выезжая из него, стали мчаться мимо очень красивых светло-лиственных лесов (и это были настоящие леса, а не лесополосы: необычно было видеть эти крупные массивы лесов среди степей!). Именно этот прекрасный ландшафт я долго вспоминала. И, когда вдруг неожиданно прочитала в GEO за февраль 2017 года письмо читательницы из Батайска, которая, как катком, прошлась по прелестной во всех отношениях статье «Евразия на Дону» (GEO за декабрь 2016 г.), обвинив ее автора во всем, в том числе и в отсутствии лесов в Ростовской области, я не промолчала и в тот же день отправила возмущенное письмо в редакцию, которое как ни странно было напечатано в мае того же 2017 г. (правда, с большими сокращениями и — без моего «отстаивания» лесов) под заглавием из моего ответа «Всем нам надо научиться воспринимать мир многогранно» — у меня было продолжение — «и видеть в нем множество смыслов»). Домой приехали тихим летним вечером, только-только спустилась наша бархатная южная ночь. Я мысленно поблагодарила судьбу за эту во всех отношениях прелестную поездку. В следующем году не всё так было безупречно.

2003 год. Эта поездка была последней на Украину по возвращению долгов и первой — по своей продолжительности (со 2 по 8 августа — семь дней — шесть ночей — конечный пункт назначения — Москва — мы эту поездку назвали «кругосветкой»). Но с самого начала нужно было прислушаться к совету одного преподавателя, предупредившего накануне о том, что не нужно заправляться в Лукойле (у них идет «грязный» бензин), а только в Випойле. Но Вася — это бывало очень редко — заупрямился — и заправился «грязным» бензином, который на протяжении всей нашей многодневной поездки забивал фильтры, мы останавливались (более 10 раз) — и Вася ремонтировал машину, В общем, та еще поездочка! Но мы все равно с радостью путешествовали и несмотря на то, что везде опаздывали (должны были вовремя заехать к Васиным родственникам в Орел, и в Москву попасть к назначенному времени к моей знакомой — коллеге с кафедры иностранных языков) — все-таки решили, что все, что наметили — обязательно посетим. После Кременчуга это был, конечно, Киев. Я была потрясена необычной красотой этого чудного города («Матери городов русских») — эти сказочные холмы, на которых расположен город, эти мосты через чудный Днепр (правда, с «цветущей», к сожалению, водой), эти потрясающие зеленые парки, эта изящная архитектура (и современная — в том числе — с необычными, похожими на ладьи, балконами: ладья — один из символов города). В течение полутора часов, уже выехав из Киева, в буквальном смысле слова я рыдала, приговаривая «Достался же кому-то такой красивый город!!! Почему он не наш? Он должен быть наш! Исторически, по справедливости!!!» — Прости, мою душу грешную, Господи!

Пересекли границу, когда уже начали опускаться сумерки. Перед нами возникла ситуация нешуточного выбора: ехать направо в Хомутовку (где родился Васин папа) или ехать налево в Севск (родина моей бабашки по маминой линии и место учебы в педагогическом техникуме Васиного двоюродного дяди — генерала Алексея Ильича Безотосова, с которым он поддерживал теплые отношения). Поехали в Севск по отменному асфальту (генерал позаботился!). Кругом — мои любимые болота. В центре городка поразила высокая колокольня у церкви (а рядом местные «зажигали» под отвратительную кричащую музыку, наверное, даже не замечая чарующей красоты). Быстро уехали от этого невыносимого контраста. Неслись уже по абсолютно пустынному тракту Курской области, слева и справа обступали леса, было немного не по себе (наш Юг России гораздо более оживлен). Ночевали под Железногорском среди (утром только увидели) разбитых машин. Завтракали в каком-то потрясающе красивом лесу (уже дома пытались по карте найти это место — но так и не нашли). В час дня уже были в литературной Мекке — Спасском-Лутовинове — поместье моего обожаемого гениального мягкого Ивана Сергеевича Тургенева — я была восхищена абсолютно идеально построенным поместьем: во-первых, барский дом в виде подковы — одноэтажный особняк (тогда, когда мы там были — сейчас в YouTube вижу рядом дом светло-фиолетового цвета с мезонином) — значит, нет утомительных лестниц, как, скажем, у Толстого в Ясной Поляне, во-вторых, около самого дома с его чудными пристройками нет загораживающих и, соответственно, мешающих обзору, деревьев, создавая зону опасности, как у того же Толстого с близко стоящими к его дому березами, и, вообще — сам ландшафт — с одиноким дубом в центре сказочного среднерусского пейзажа: огромными деревьями в невероятных размеров парке (Толстой считал, что его парк лучше — неправда!), с огромным Тургеневским прудом вдали (у Толстого пруд гораздо меньше!) и темными лесами на горизонте. Я стояла в одном из самых красивых мест, которые я когда-либо видела, и грустно размышляла: зачем Тургенев вечно гонялся во Францию за Полиной Виардо, довольствуясь «краешком чужого гнезда» (как написал в биографии Тургенева Анри Труайя), ведь он постоянно чувствовал себя гостем (сам об этом писал), — и — еще более уничижительно — «сором, который забыли вымести» (а ему в то время не было еще и сорока лет!)? Дворянские усадьбы в России интеллектуально не были изолированы: из Европы можно было выписать любые книги, любые журналы и они доставлялись в глушь практически за неделю или две (почти такая же скорость доставки книг сейчас и у интернет-магазинов!). Что мешало Тургеневу постоянно жить в своем сказочном поместье, наслаждаясь тишиной, книгами, общением с друзьями-литераторами (А. Фетом, Л.Н. Толстым, например)? Одиночество. Оно его преследовало везде. Ему в жизни практически не встретилась прелестная женщина его уровня (или он сам ее не увидел?), с которой можно было бы прожить самую лучшую жизнь на свете — «жизнь вдвоем». Утешает и наполняет русской гордостью только одно — Иван Сергеевич, конечно, был и счастлив в своей усадьбе — ведь пять из его шести великих романов были написаны здесь (а как он обожал охоту! — тоже здесь — в нашей чудной среднерусской полосе!).

После Спасского-Лутовиново мы ринулись в Орел (опаздывали из-за поломок машины на целые сутки), но туда нас не пустили (ждали приезда президента). Огорчились, но не обиделись (Владимира Владимировича мы любим!!! — Я, вообще, много лет определяла людей на вменяемость и способность быть благодарным в зависимости от того, как они относятся к России и — Владимиру Владимировичу Путину!).

Сразу устремились к Толстому в Ясную Поляну. Расстояние между поместьями двух русских гениев — 113 км (которые мы преодолели за два часа — останавливались перекусить). А Тургенев и Толстой вынуждены были преодолевать это расстояние целый день в своих каретах. Но какие прелестные, должно быть, были эти путешествия!

Ясная Поляна встретила нас с дождем. Не стали задерживаться и устремились к Туле. Город встретил нас ливнем. Но он нам очень понравился. Такой промышленно-фундаментальный. Заменили «дворники» и помчались в Москву. В одном из туннелей машина снова встала. Васюша попросил вынуть из «бардачка» какую-то маленькую проволочку и, что-то перемотав, поехал дальше (так с этой проволочкой до Волгограда и доехали спустя трое суток — я шутила: «Может быть, все на проволочках будем держать?»). Ночь провели у знакомых в Подмосковье — засиделись до трёх ночи, с шампанским, с разговорами — утром встали только в 10, через час после завтрака — снова в путь. На МКАДе снова встали, спас сзади камаз, который ехал не быстро. Свернули — и Вася снова «ремонтировался». Потом Ваасюша покатал меня по Москве. Справа и слева мелькали знакомые здания (конечно, МГУ). Заезжали по делам на Мосфильм. Но нам надо было торопиться — попасть в Красногорск (Васюша по договору с «Зенитом» должен был вернуть нереализованные фотоаппараты — успели впритык).

И вот, наконец, мы выезжаем из Москвы на закате солнца. Необыкновенно красиво. Справа — сплошные сосновые боры (Васюша находит точное слово для сосен — «карандаши»). Едем по Каширскому шоссе, решили ехать по трассе М-4 «Дон» (остановились перекусить в специально оборудованном месте (очень редкий случай!) — около прелестного мистического «темного омута»). Обсуждали, какой город выбрать. Из двух городов (Липецк или Воронеж) — выбрали второй. Но обязательно с посещением Ельца (так получилось, хотя и не специально, эта «кругосветка» оказалась еще и Бунинским кругом (города, где он в то или иное время жил — Харьков (мы через него впервые поехали, направляясь в Кременчуг — о впечатлениях от города расскажу при повторном его посещении в 2011 году), Москва, Елец, Воронеж). Перед Ельцом встали на ночевку среди машин таких же путешественников. Ночь прошла спокойно — «под звездами». Утром на лужайке с васильками — ремонтировались. И — поехали к Бунину. В Ельце посетили маленький домик, который родители снимали для маленького Вани, когда он учился в гимназии (теперь небольшой музей). Очаровательный экскурсовод (прелестная немолодая женщина) для нас одних провела интересную экскурсию, мы ее сфотографировали на фоне огромного папоротника и лампы (такая же была в кабинете у Блока!). Провинциальный Елец очень и похож (в центре — двухэтажные купеческие дома) и — не похож на другие города (огромные соборы, внушительный мост через Сосну) — сильные впечатления. А вот Воронеж нас не очень впечатлил. Правда, река, конечно, очень живописна, а сам город немного хаотичный, но, безусловно, чувствуется, что это, конечно, мегаполис. Но, может быть, его очарование от нас ускользнуло? Думаю, что так оно и было.

А потом — понеслись домой. И отмахали 800 км от Воронежа за 12 часов на «автопилоте». Правда, романтический ужин при свечах (в придорожном кафе не было света) около Михайловки с отменными отбивными котлетами — долго потом вспоминали. Домой приехали в три ночи.

В октябре того же года через два месяца съездили в Донецк — отдать внушительную порцию (последнюю) долгов — заранее договорились встретиться посередине пути, т. е. при въезде в Донецк. Поездка была очень быстрой, можно сказать, молниеносной. Возвращались под проливным дождем.

Так закончились наши путешествия на Украину в нулевые годы. Думали, что больше туда не поедем никогда — но через 8 лет — очень захотелось! Что из этого вышло (См. ниже (по хронологии) — 2011 год).

2004 год. В тот год мы решили проехать по всему нашему российскому прибрежному Кавказу. Снова август (12 число). Мы выезжаем не в ночь, а, наоборот, рано утром, чтобы быть в Джубге около полуночи, а потом утром пойти в сторону Абхазии. Впервые едем совсем другой дорогой — по южной части нашей области — через Котельниково — вокруг уже, наверное, и не степи с их прелестными перелесками, а полупустыня (правда, еще не Калмыцкая — там все ровно — без единого кустика! — это мы увидим только через два года). Дорога абсолютно пустынная, почти никто не встречается ни в ту, ни в другую сторону. Мне немного не по себе (такое же было впечатление от Херсонских степей, по которым мы скакали в сторону Крымского полуострова в 2001 году — было также пустынно, одиноко и еще вокруг — абсолютно голая земля — без единой травинки (я все удивлялась — потому что в свое время, читая роман Гайто Газданова «Призрак Александра Вольфа», была очарована его описанием Херсонской степи — неужели так все изменилось спустя каких-то восемьдесят лет?). Но, как и планировали, приехали в Джубгу в 11 вечера и встали среди других машин около кафе. Васюша быстро уснул. Мне не спалось. Около трёх ночи почувствовала какую-то вокруг движуху, приподнялась и оторопела — на меня кто-то нагло уставился сквозь щелочку стекла со стороны водителя. Моя реакция была мгновенной: «А, ну — ка, брысь отсюда, шакал!» (от себя не ожидала!). А он не ожидал, что кто-то не спит и быстро отпрянул. Но и другие не спали (я увидела, как из машины рядом с нами быстро выбежали, по-видимому, отец со взрослым сыном, чтобы догнать «барсеточников», но успели только ногами огреть их сзади — те благополучно запрыгнули в свои машины). До семи утра больше никто не побеспокоил. Утром проснулись от нестерпимого солнца, с которым в лоб и пришлось ехать до самой границы с Абхазией (в которую мы поехать не захотели — машин на границе было много). Кавказ в тот год меня не впечатлил. Очень крутые подъемы и спуски. Васюша — умничка (даже на спуске фуру умудрился подрезать, она завизжала). Я сидела ни жива ни мертва. Страх высоты. Жара. Бьющее в глаза солнце. В Адлере Васюша принял решение меня спасти и — очень быстро помчался назад. Около 10 вечера нашли местечко в кемпинге в Агое. Наблюдала три вида ночевки — в домиках напротив, в палатках рядом, и в машине (наш вариант). Сладко засыпая, думала, как хорошо быть в нашей машине (не в чужом домике и не в палатке с комарами). Утром взяли курс на Тамань (конечно, к Лермонтову!). Горы в сторону Новороссийска были уже не такие крутые, чаще с мягкими перевалами и долинами. В Новороссийск заезжать не стали (это мы сделаем семь лет спустя). Скоро появились степи и ровные долины (почти как у нас). По пути заехали в Анапу (просто проехали по центру города — рассмотреть его не особенно удалось — я снова подумала: «Города все-таки надо изучать пешком»). В Тамань приехали днем, посидели в кафе рядом с домиком Лермонтова. Хорошо помня, как отозвался Лермонтов о городке (в одноименной повести), как о «самом скверном городишке из всех приморских городов России» (конечно, какая-то девчонка его чуть там не утопила!!!), он нам тоже не очень понравился (особенно, когда мы увидели сети недалеко у берега — меня кинуло в дрожь) — поплавали, конечно, но плыть далеко расхотелось и мы уже через два часа летели в сторону Краснодара. Заезжали в город не как в 2001 году ночью, а еще засветло и долго продирались вдоль унылого частного сектора. И сам город уже не так нас очаровал. Ночевали на выезде (какой-то ростовчанин на своем мощном джипе по-хозяйски расположился около нас, прикрыв собой и оградив нас от магистрали с грохочущими грузовиками — они даже перевели поток машин на другую полосу для взвешивания грузов, не захотев, видимо, с ним связываться, а он, не спеша, перешел на заднее сидение и — всё погрузилось в почти ночную тишину: приглушенные звуки были где-то). Я восхитилась его таким не выпячивающимся спокойным достоинством! Вот уж действительно — скромно и со вкусом! Утром он тихо (без хлопанья дверями, как у многих) уехал раньше нас. А мы целый день ехали по своим любимым дорогам с нашими бархатными степями, иногда останавливаясь отдохнуть и перекусить (особенно запомнилось живописнейшее местечко на берегу довольно крупного пруда — кафе «Белый лебедь» — ну, и название, если — с ассоциациями!). Домой вернулись ранним вечером.

2005 год. Как ни странно (объяснить я это почему-то не могу!), но следующим августом мы решили поехать целенаправленно именно в Тамань (остановиться планировали в гостинице). Все это не сочеталось с нашим стилем путешествий, но мы вдруг захотели вдоволь поплавать в море (по рекомендации одного нашего преподавателя лучшим местом будет поселок Веселовка, который находится всего в 18 км от Тамани). Выехали под вечер около 8 по Ростовской нашей любимой трассе в надежде заночевать в машине где-нибудь после Ростова. Под утро Васюша предложил остановиться около Аксая (тихий сонный городок), но меня охватила необъяснимая тревога и я попросила ехать дальше (много позже мы узнали, что именно около Аксая было логово «амазонок» — кровавой семейки, которая безжалостно убивала ночных путешественников). Только около 3-х часов пристроились на шоссе около таких же машин (но приятного сна почему-то не получилось), в 9 утра взяли курс на Краснодар (по пути отведали в придорожном кафе шашлыки «на косточке» — очень вкусные, но космически дорогие — обычно я на это не обращаю внимания). Только около 5 вечера стали подъезжать к Тамани. Дул сильный ветер, Чёрное море очень штормило (как и Азовское, мимо которого проезжали несколько часов назад). С большим трудом нашли отдельный номер в одной из гостиниц, который был вроде «люкс», но с жуткой железной кроватью, с какими-то табуретками, вместо кресел или хотя бы стульев, но зато с санузлом и душем (это для нас главное!). Машину Вася поставил рядом — под окнами. Вечером после дождя пошли погулять и что-нибудь купить на ужин. Городок унылый. Ночь была снова какая-то неприятная. Утром были ужасно разбитые и встали только в 12 часов. Позавтракали и отправились на море. Плавать. Вода не понравилась: мутная с водорослями (решили, что это из-за ночного дождя). Но самое главное — мы были, как сонные мухи, и ехать в Веселовку не было сил. Так скучно проболтались день и вечер. Снова переночевали в ужасно неуютном номере. Все такие же были невероятно уставшие — на следующий день около 12 дня, закупив в местном магазине Краснодарского вина и шампанского, рванули домой. Уже часа через два почувствовали себя намного лучше («Домой! Домой! Домой!»). И весь день и всю ночь ехали по нашим степям, размышляя о том, почему мы были такие «пришибленные». Пересмотрели несколько вариантов (неуютная гостиница, а, может быть, и токсичная энергетика от предыдущих постояльцев, какие-нибудь магнитные бури, неласковое море, а, может быть, чем-то отравленная вода (канализацией, например), чуждый нам стиль наших путешествий — с остановкой в пункте Б на несколько дней). А, может быть, какая-то причина ускользнула от нас, а она и была основная. Но очень интересно другое. Через несколько месяцев ко мне на консультацию пришла одна милая аспирантка и вдруг неожиданно рассказала мне о такой же ситуации, которая произошла с ней и с ее молодым человеком, когда они поехали на море в Лазаревское примерно в то же время, когда там (но в другом месте) были и мы. Она сказала, что они там пробыли неделю, остановились в частной небольшой гостинице, но, как, больные, уставшие и разбитые (без каких-либо признаков отравления) пролежали все дни на пляже, не в состоянии пойти или поехать куда-либо еще и даже, как она сказала — пошевелиться. Никогда раньше ни у него, ни у нее такого не было. Действительно, что это с нами было?

2006 год. Начиная с этого года, мы (вплоть до 2011 года) путешествий на 1000 км не предпринимали. Одной из причин была неуверенность в «новой» машине. В мае мы купили Volkswagen Golf (ей было 20 лет и она вся была «заезженная» — на ней предыдущий владелец таксовал), но она нам почему-то очень понравилась (даже то, что она была низкая), и она была очень изящная, спортивная, компактная (соответствовала нашей психологии), она нравилась и другим — пару раз к нам подходили с просьбой ее продать. Мы ее, конечно, отдали в приличную автомастерскую, заплатили немало денег и ее привели в надлежащий вид. Но в тот год мы только дважды съездили в мой Камышин (один раз в июне по делам, уточнять документы), а другой раз в августе — просто поностальгировать). Вообще, регулярно в Камышин мы стали ездить с 2005 года (в тот год мы также на обратном пути заехали в Гусевку (эту поездку и свои эмоции я описала в своём эссе «Страсть к воде: мои заплывы») и случайно так совпало, что я там оказалась ровно сорок лет спустя!

Не знаю, будет ли у меня время и возможность рассказать о моих сложных отношениях с Камышином: мне было очень комфортно учиться в школе (училась с упоением, по английскому и литературе — лучшая ученица в школе, хорошие отношения с одноклассниками — никогда не ссорились!), я обожала городскую библиотеку и просиживала там в читальном зале часто и подолгу. Поэтому именно в Камышине возникла моя страсть к книгам (и именно там я навсегда в своей жизни погрузилась в свой интеллектуальный мир (См.: «Введение»), и именно в Камышине так же возникла другая страсть — моя страсть к воде и именно там начались мои дальние заплывы в Волге (См. мое эссе «Страсть к воде: мои заплывы»). К тому же я очень любила питомник (он был в 5 минутах ходьбы от дома) и лыжные прогулки зимой были сказочными (и хотя, мягко говоря, я не очень хорошая лыжница, тем не менее с упоением носилась по склонам и даже как-то поехала на трамплины в конце питомника и мужественно несколько раз с них прыгала). Вообще, Камышинский питомник — самое лучшее для меня место для лыж, потому что идешь по накатанной лыжне (или сам ее прокладываешь, но это было редко), и, главное, нет жуткой крутизны всех этих горно-лыжных курортов, на которых лыжи разъезжаются, поскольку колеи нет. И вообще — это райское местечко — рядом с домом. А еще я так же очень любила городской парк (помню, как я однажды шла по нему в июле днем в сильный дождь, но почему-то была очень счастлива). Я очень любила кинотеатр «Дружба», в который несколько раз в месяц ходили в кино с родителями (реже — с одноклассникам) и у меня остались в памяти необычные потрясающие итальянские фильмы, и то, как мы потом возвращались на автобусе домой и бурно обсуждали их содержание. Я очень любила мост через Камышинку (город раскинулся по обе ее стороны) — помню как с одним курсантом (как он сам подчеркнул, что он не просто с Украины, а с западенции) гуляли как-то в жутко морозный вечер и ради смешного эксперимента я положила на перила моста подаренную им шоколадку («упадет — не упадет»?) и она стала на резком ветру покачиваться но — он ее быстро схватил — и засунул себе в карман. Очень ловкий и «щедрый» юноша — западенция!

Но, с другой стороны, в те годы Камышин был очень неуютным городом — с обшарпанными двухэтажными купеческими зданиями (которые, если они ухожены — невероятно могут быть красивы, как в Волгограде, как в Новочеркасске) и — очень унылым частным сектором. Такой же обшарпанный был и ж/д вокзал, очень грязный внутри. И очень жуткая была бетонная набережная на Волге (а набережной на Камышинке вообще не было — только грязный песок). Гулять по такому городу было неприятно. Но мое отрицание этого города было еще и из-за другого: в школе у меня не было друзей, хорошие отношения — да (но только мы приглашали одноклассников в гости, и мама их угощала). А после окончания школы я вдруг почувствовала свое одиночество — у меня совсем не было друзей, т. е. не было никого (кроме Таечки, но с ней мы, к сожалению, редко виделись — См. о ней в моем эссе «Жизнь как пунктир: психология ошибок»), кто бы мне был интересен и приятен и — я очень хотела навсегда покинуть этот город.

Меня услышали. В 1975 году мы переехали в Волгоград, который мне сразу безумно понравился и я в него без памяти влюбилась (без преувеличения).

В течение многих лет в Камышин меня не только не тянуло, но я сознательно этому очень сопротивлялась. Даже в 1983 году (8 лет спустя) меня уговорили туда съездить, но поездка мне была неприятна. Никогда (даже после окончания института) у меня никогда не было желания поехать туда и рассказать о своих успехах. Но, однако, спустя еще 14 лет, в 1997 году, я вдруг неожиданно для себя остро захотела увидеть Камышин, потому что вдруг поняла, что я по этому городу скучаю. Я купила билет на автобус. Всю ночь не спала. Утром в 5 утра встала с очень больной спиной, но решение ехать не отменила. Очень волновалась. Когда показался питомник, от волнения вся дрожала. На автовокзале пришлось полчаса ждать открытия кассы (перед местным буфетом с названием «Провинция»), чтобы купить обратный билет на 16 часов (позже не рискнула — могла в Волгограде не уехать на автобусе домой — после 8 вечера уехать из центра на «двойке» было невозможно — такое было время 90-х!). В Камышине у меня на все было только 1,5 часа. И — я понеслась: вниз по Волгоградской улице мимо нашего дома (изменений мало — только чудовищно громоздкие нависающие застекленные балконы второго этажа и еще один, пристроенный к нашему, гараж), потом — вниз по Пролетарской, чтобы увидеть улицу Камышинскую, где мы жили с самого начала в течение года, пока не дали квартиру, снимали полдома и ходили в 1-ю школу (тот же песочек на улице, дома были обложены кирпичом и «наш» я определить точно не смогла, от большого сквера, где мы до одурения носились и играли в «казаки-разбойники», не осталось ничего — одна трава). Дальше по Пролетарской, завернув на Октябрьскую — увидеть свою любимую библиотеку с чудными «луковками» наверху, но — от нее не осталось и следа — на ее месте был пустырь). Передать, что я почувствовала в этот момент, нет сил. Несусь дальше к Волге — та же забетонированная неприглядная набережная, но — моя любимая Волга — огромная, спокойная, с легким бризом и — на воде качается алый парус (в мое время парусников никогда не видела — только лодки). Я задерживаюсь на 10 минут (с собой термос с кофе и бутерброды с сыром — кофе почему-то расплескался и бутерброды оказались мокрыми — ну, ничего, все съела). Впереди — наша 4-я школа. Такая же величественная из красного кирпича. Меня не хотят пускать (ремонт). Сжалились. Несусь на наш 4-й этаж в наш класс (10 б). Сюрприз — это уже не класс, а библиотека. Разговорилась с библиотекарями (из всех учителей работает только «англичанка», только что ушла домой). У меня был ее домашний телефон, как и телефон одного моего одноклассника (заранее сумела найти по справке). Но позвонить тогда никому не решилась (решилась позвонить учительнице только семь лет спустя, разговор был странным: она никого из наших одноклассников не помнила, кроме одного — Саши Ушакова (он хорошо учился, был влюблен в нашу одноклассницу, но брак оказался очень неудачным) — он умер от онкологии — вообще, по ее мнению, что можно помнить 35 лет спустя (?), и при этом — ни одного вопроса о том, как сложилась наша с сестрой судьба, правда, в контексте разговора, когда она сказала, что знает, что я преподаю английский, я вскользь сказала, что и психологию тоже, что защитила кандидатскую диссертацию по психологии — в ответ — гробовая тишина — именно в ту минуту я подумала, что хорошо, что я не захотела приезжать в прошлые годы, чтобы рассказать о своих успехах — хвастаться глупо (я это всегда знала!), со-радование, как об этом писал Ф.Ницше, может почувствовать только друг — другим это сделать невыносимо сложно, на это они не способны). Я успела на обратный автобус и приехала в свой обожаемый Волгоград вовремя. Но с тех пор Камышин уже меня никогда не отпускал! Несмотря ни на что, я поняла, что тоже его люблю, а свое болезненное к нему чувство «расшифровала» как реакцию на свои чудовищные неудачи, которые я все-таки преодолела (хотя и потребовалось целых семь лет!), а, значит, надо преодолеть и свое болезненное отношение к этому городу (но на это потребовалось уже 30 лет!). После защиты диссертации в 2004 году, возвращаясь из Самары, мы с Васюшей проехали через Камышин (у меня бешено колотилось сердце, так же бешено оно колотилось и в 1998 году, когда автобус ночью из Германии тоже проехал через весь Камышин), но именно с 2005 года мы в Камышин стали ездить регулярно (иногда и два раза в год). И всегда я испытывала жуткое волнение и радость (это были встречи не с людьми, а встречи с городом). Вообще, мои отношения с городами связаны с моими ощущениями внутренними, которые, как правило, я испытывала во время прогулок по ним, посещая какие-нибудь места (в первую очередь, книжные магазины и библиотеки), т. е. они не связаны с конкретными людьми. Иными словами, города для меня — это пространства, а не люди.

Именно поэтому полного отчуждения от города (и от других мест, где я раньше жила или бывала), не произошло. Если бы я ассоциировала города с людьми, то эффект был бы такой же, как описано в одном малоизвестном рассказе Грэма Грина «Дух безгрешности», где главный герой, попав в маленький городок своего детства, не просто испытывает сильные эмоции от воспоминаний, которых от себя не ожидал, но от — искаженной действительности своего прошлого. Но все-таки встречи с прошлым и принятие или неприятие мест, где раньше жил — абсолютно индивидуально — это хорошо описано у американского психоаналитика Стивена Гросса в его книге «Искусство жить» (2015) (неточный перевод с английского «Examined Life» — «Исследованная жизнь. Как мы теряем и находим себя»), где он пишет о своем отце, который ни за что не захотел узнать маленький город из своего далекого прошлого (в Венгрии, на границе с Украиной) — «это не тот дом, эта не та мельница», на самом деле все было то же самое, и — быстро захотел покинуть это место. Гросс объясняет это так: «места, в которых нет больше любимых нами людей, становятся для нас чужими и совершенно незнакомыми»). Но такое восприятие не у каждого человека. Там же рассказывается о женщине из Буэнос-Айреса, у которой была примерно в тех же местах деревня, в которой она родилась, но от нее ничего не осталось — только большой дуб, но она в течение нескольких лет привозила на это место сначала свою сестру, потом свою подругу, потом детей, потом внуков — и осуществляла прогулку по уже несуществующим улицам и домам, показывая места, где и что было. Индивидуальное восприятие! У кого-то — благодарное, у кого-то — отчужденное (и — даже — враждебное). В своем прошлом все места (Усть-Неру на Крайнем Севере, Камышин) я очень люблю и постоянно в них бываю (в YouТube). Моя сестра, к примеру, с которой у нас общее прошлое, никогда ничего не вспоминает и в YouТube не путешествует. Говорит, что ей это абсолютно не интересно (??!!).

Что касается самого Камышина, то его пространство (особенно после 2008 года) очень изменилось. Весь город изменился до неузнаваемости. Появилась очаровательная набережная на реке Камышинка (они ее почему-то стали называть бухтой). Плиточка выложена таким образом, что везде пробивается трава. Центральная набережная на самой Волге с 2008 года была полностью реконструирована — прекрасная, но уже сплошная, плиточка, чудные фонари (могу согласиться Василием Аксеновым, который в нулевые годы сравнивал набережную в Самаре с набережной в Ницце (не в пользу последней! — Камышинская тоже может посоперничать с набережной в Ницце!) — но ее я увидела позже — только в YouTube. Вместо утомительной дороги мимо кранового завода в советское время — около ж/д вокзала под железнодорожным полотном прорыли туннель и весь транспорт, ныряя в него, очень быстро поднимается по красивой улице (слева — прекрасные многоэтажки и некоторые дома с прелестными розовыми террасами, а справа — в двух метрах — за крутыми обрывами — течет Волга, вечером все освещается «французскими» фонарями). Все здания в городе покрашены в приятные спокойные цвета (от двухэтажных купеческих особнячков не оторвать глаз!), а микрорайон около Саратовского шоссе — не похож ни на какие (просторный — в нем очень много воздуха!). И особенно прелестно Камышин смотрится со стороны Волги (это я тоже видела по YouTube) — не мегаполис, конечно, но веет очарованием немаленького и очень красивого города.

Все это отступление о Камышине я сделала на одном дыхании, чтобы пояснить, почему мы с Васюшей на машине так часто туда ездили (и прояснить свое отношение к нему — в первую очередь — для себя — через сначала — непростую болезненную рефлексию, которую я, к сожалению, избегала долгие годы, но потом — рефлексию зрелую, просветленную).

Осенью того же года на мой день рождения с моими подругами поехали на машине на Ахтубу через Среднюю Ахтубу. Пикник очень удался, но сама река нам не понравилась (очень мелкая, в воде стоишь по пояс) — мы больше никогда туда не возвращались.

2007 год. 31 июля поехали снова в Камышин, но решили съездить еще на 60 км дальше — в Нижнюю Добринку (туда, где родился когда-то мой отец) Это село оказалось потрясающе живописным — Волга еще шире, чем в Камышине, противоположного берега не видно. В село заходит и маленькая бухточка, в которой тоже купаются (безопасно). Случайно подслушали местных — они часто с придыханием произносят слово «Камышин» (он для них как священный город — столица района, конечно, раз в 100 больше!). Это немецкое село выглядит очень ухоженным, чистеньким. Я вспомнила, как ко мне однажды на консультацию пришел студент и рассказал очень забавную историю. Как-то его друг пригласил в гости вот в такое приблизительно немецкое село. Оно его поразило до глубины души своей чистотой и уютом (что около домов, что внутри домов, что в целом — на улицах). Он сказал мне, что никогда не представлял себе, что можно так жить. Приехав домой, рассказал своим домашним, мать спросила: «А что у нас грязно?» Он ответил одним словом: «Мама, у нас — срач». Она обиделась и неделю с ним не разговаривала. Он тоже расстроился, что невольно ее обидел, места себе не находил и решил прийти ко мне за психологической помощью. Я ему объяснила, что он был абсолютно прав (у нас действительно большинство людей понятия не имеет о чистоте, еще и природная лень — это же надо регулярно напрягаться!). Но главная причина кроется, на мой взгляд, в другом — в том, что многие просто не чувствительны к красоте и порядку (они просто не замечают их отсутствие). Предложила только ему самому навести в доме образцовый порядок (чтобы его поняли). Чем все закончилось — не знаю.

11 августа съездили (по случаю — передать клиенту отремонтированный фотоаппарат) в Урюпинск (от Московской трассы — еще 34 км). Сам город не особенно впечатлил (унылые голубые потрескавшиеся пятиэтажки в центре города и неоднозначный частный сектор: «советские» дома перемежаются с навороченными коттеджами (впрочем, как и везде), но главное очарование — сама природа — особенно Хопёр. Потом уже на закате солнца специально заехали в Борисоглебск, который нам понравился больше — очень симметричный, очень уютный. Выехав на трассу, остановились у развала и купили очень большую плетеную ивовую корзину — необыкновенной красоты (все эти годы она украшает наш зал).

16 августа (спустя ровно 20 лет!!!) поехали в Колпачки, где я два месяца отдувалась со студентами в колхозе и где я плавала по четыре часа каждый вечер в Цимлянском водохранилище, возвращаясь «под звездами» (об этом я рассказала в эссе «Страсть к воде: мои заплывы»). То, что я увидела, повергло меня в шок — полное запустение: пустынный берег, огромная равнодушная вода, почему-то во многих местах с торчащими из воды деревьями (так обмелело?), полуразрушенные кирпичные здания, все заросло, и — было жуткое ощущение опасности. О заплыве и речи не могло быть. Вася пошел «в кустики», я его стала торопить — он: «Ну, как получится», как всегда, инстинкт самосохранения у него не включился. Я стояла ни жива — ни мертва. Моя интуиция не обманула. Недалеко послышались мужские голоса. Вася медленно стал выходить из кустов, но все понял и быстро побежал к машине, вскочил, завел двигатель и — мы рванули. Васюша говорит со смехом: «Если бы была «шестерка» — точно бы застряли в песке!», но эти слова, к счастью, он произносит, когда мы уже несемся по дороге. Не для слабонервных!

19 августа совершили очень интересную поездку в Астрахань. Решили поехать очень рано и встали в 5 утра (потом не пожалели — возвращались домой при потрясающем закате солнца в пустыне). Ехать надо было 420 км (и столько же обратно). Весь путь лежал среди полупустыни и пустыни — ни одного кустика! Было очень жарко. В город въехали в три часа дня и покатались по центру. Особенно был роскошен кремль. А рукава Волги! А сколько мостов! Венеция! Решили пообедать в кафе на набережной. Ждали примерно 1,5 часа. Любовались ивовыми лесами на противоположном берегу. Я сказала Васюше, что Астрахань — один из немногих городов, где приятно жить, кроме одного «но»: все вокруг, в основном, говорят по-татарски и по-казахски — очень восточный город. Несколько месяцев спустя, на занятиях меня аспиранты спросили, понравилась ли мне Астрахань. Я ответила «очень», но — это не европейский город. Они спросили, почему. Из-за восточной речи вокруг. Всё всем стало понятно, кроме одного. В коридоре он меня догнал: «Что Вы имеете против татар?». Отвечаю: «Абсолютно ничего». «А почему тогда Вы их так выделили?». «Потому что их там много! До Ивана Грозного это же было татарское ханство. Или Вы не в курсе и хотите возразить?». Возражать было нечем. Может быть, я действительно использовала не ту коннотацию?

28 августа мы поехали с нашими друзьями и одним знакомым в Калач-на-Дону (собственно, знакомый и был из Калача, он предложил показать нам дорогу в тот пионерский лагерь им. Юрия Гагарина, на противоположном берегу Дона, в котором я была воспитателем почти 30 лет назад! — я об этом подробно рассказала в своем эссе «Страсть к воде: мои заплывы»). Мы вернулись снова в это место уже вдвоем с Васюшей 28 октября и покатались по чудным склонам лесистых, пылающих осенними листьями, балок (по асфальту, конечно). Звенящая тишина. Вокруг никого. Никакого ощущения опасности. Спустились на машине вниз к воде. Перед нами лежал спокойный красавец Дон. Уезжать не хотелось. Потом в течение нескольких лет мы иногда будем сюда приезжать, в основном, осенью. А я часто думаю о том, что в таком невероятно красивом месте было бы логично построить какое-нибудь место отдыха (турбазу, кемпинг, санаторий). А пока там — только старый заброшенный пионерский лагерь, который мне щемит душу.

1 сентября на мой день рождения вместе с моими подругами поехали на Иловлю около Захаровки, там река красиво поворачивает и образует широкую запруду. А рядом — потрясающие меловые горы. Пикник очень удался. Даже поплавали (вода была теплая). Потом заодно съездили и в Каменно-Бродский мужской монастырь (попали на службу). Домой неслись уже почти ночью. Слева на темном восточном небосклоне висел радостный полумесяц, мелькали огоньки деревень, вдали — сосновые боры, рядом — лиственные лесополосы, за которыми красивыми красками полыхал закатный западный небосклон. Мы умиротворенно молчали. А Васюша умело вез нас всех домой.

2008 год. В июле вдруг захотели поехать в аномальную зону Медведицкой Гряды (сильнейшую геоактивную зону — цепь старых холмистых гор, высотой 200–380 м), которой Вадим Чернобров в своей «Энциклопедии загадочных мест в России» (2005) — первом в мире путеводителе (как утверждают авторы) по аномальным зонам, таинственным и удивительным местам — посвятил более 50 (!) страниц, намеренно не указав точного местонахождения, а только расплывчато — в Волгоградской и Саратовской областях (при этом зловеще предупредил: самостоятельно туда не лезть, а только в сопровождении проводника из экспедиционного центра «Космопоиск»). Мы, как всегда зимой, «попутешествовали» по картам, и решили, что ехать в Жирновск (где Чернобров родился и где он увидел впервые НЛО на автобусной остановке, уезжая учиться в Москву — это стало судьбоносным моментом в его жизни) нам нет смысла, а можно подъехать со стороны Даниловки. Но поездка была, конечно, спланирована через Камышин (потом должны были ехать через Котово). В Камышине я попросила Васюшу отвезти меня на «мой» берег Волги, где в 70-е годы я совершала свои долгие головокружительные заплывы (См. мое эссе «Страсть к воде: мои заплывы»). Берег было не узнать: вместо пустынного мистического берега я увидела грязную спускающуюся вниз к воде дорогу и везде — огромное количество неказистых гаражей, около которых тусовались пьяные мужики (один из них почти наполовину залез ко мне в салон машины — когда Вася ушел фотографировать — пришлось резко сбросить его, открыв дверь, чтобы выйти из машины). Еле отделалась. Васюша вовремя вернулся и мы поехали на центральную набережную перекусить. Потом во время пути к Медведицкой Гряде я в легком шоке размышляла: как бы я ходила на этот криминальный берег плавать, если бы мы в 1975 оду не уехали из города? А сейчас стояла жуткая жара. Мы понеслись навстречу «НЛО» и острым ощущениям! Но уже через час пошел жуткий дождь (ничего не предвещало такого поворота судьбы!) и, подъехав к Медведицкой Гряде, мы, по определению, не смогли бы на нее попасть. Во-первых, ливень. Но не только. Главное препятствие — не то, чтобы асфальтовых, а — вообще никаких дорог. Переться по бездорожью было безумием, тем более в ливень. А у нас — обожаемый нами, но все-таки — полудохлый «Golf»! Так мы и ехали по дороге, любуясь прекрасной панорамой аномальной гряды, манящей вдали, но недоступной. В общем, нас туда не пустили.

В середине августа, планируя поездку в ночной Ростов и ночной Таганрог (началась эпоха путешествий по ночным городам), отдавая дань памяти только что ушедшему из жизни Александру Исаевичу Солженицыну, решили поискать дом в Ростове-на-Дону, где он жил. Поехали через Котельниково, по пустынным дорогам, а потом по участку, по которому раньше не ездили — кругом одни мои любимые болота (Васюша, как всегда, комментировал: «БолотИной запахло!» — его чудные неологизмы!). В Ростов въехали уже, когда стемнело и ДПС-ник, нас остановивший, в Таганрог направил нас по объездной дороге. Она оказалась во всех смыслах жуткой. Раздолбанная в драбодан, абсолютно не освещенная, не понятно куда ведущая! Мне было не по себе и я в неосознанном состоянии все повторяла: «Васюша, где наша развилка?» — до сих пор не понимаю, почему не Волгоград, почему не Авангард, а именно «развилка» (наш микрорайон), которую в своей речи я так никогда не называла, хотя это и почти официальное ее название. Наконец, мы все-таки выехали на приличную трассу и помчались к Таганрогу. Не передать ночной красоты моря с огоньками, вдоль берега которого ехали. Сам Таганрог оказался очень буйным: была полночь, из разных ресторанов вываливались орущие толпы, а мальчики-мажоры гоняли по городу на дорогих иномарках со скоростью под 200 км/час. (даже Краснодар в 2001 году отдыхает!). Решили поужинать (своими котлетками, как всегда) в каком-то строящемся коттеджном поселке. Ни души. Вышли из машины и, как обычно, стояли сзади у капота. Вдруг в меня чем-то пальнули и это что-то отскочило. Молниеносно прыгнули в машину и умчались. Приморский город!

В Ростов-на-Дону попали только в два ночи. Город уже спал. Проехали мимо сверкающего всеми огнями 3-х-этажного кофейного дома («1000 видов кофе — круглые сутки — только для Вас!») — моя кофейная душа дрогнула от восторга (да, Волгоград на фоне коммерческого Ростова — «отдыхает» и … всегда «отдыхал»!). Дом Солженицына с трудом, но нашли (он уже был загорожен другими новыми строящимися домами) — пришлось выйти из машины и немного пройти пешком, но сфотографировать ночью его уже не получилось — просто постояли в тишине, поблагодарив его за его мужество, за его талант и за то, что он был.

«Подночевывали» (я уже писала об этом) в месте, где свирепствовали «амазонки»: именно тем летом растерзали в машине одну немолодую пару, а год спустя — истребили всю семью собровца Дмитрия Чудакова из Нижнего Новгорода. Мы подъехали не ночью, а когда уже рассвело (стояли на трассе — а не в лесопосадках — от 4-х до 9 утра). Это спасло нас (тогда, конечно, мы об этом ничего не знали!).

1 сентября спонтанно решили на мой день рождения съездить в Камышин. После своей 10-часовой лекции я быстро поехала домой, а Васюша пригнал машину из гаража и вот в 12 дня мы уже выезжаем из города и мчимся к Меловым горам и Иловле, потом — через Ольховку и мимо Гусевки (наш любимый маршрут). Заехали на центральную набережную (а там — какие-то странные работы — бульдозеры вывозят землю — тогда мы еще не знали, что делают «французскую» набережную, которую увидели только через несколько лет в YouTube). Потом — на второй участок (Васюша даже в строительный магазин забежал, что-то купил). Но самое интересное — это книжный магазин, по уровню не уступающий столичному (купили огромную «Русскую историю» Василия Ключевского и — такую же огромную — «Энциклопедию комнатных растений»). Мне постоянно приходилось отвечать на звонки-поздравления (тогда в той поездке мне почему-то это было очень приятно, а обычно я к этому отношусь спокойно). Когда поехали назад домой, то в памяти остались два момента: потрясающей красоты закат над Камышинкой, когда пересекали мост (только однажды в далекие 80-е я похожую красоту заката наблюдала с электрички над Кавголовскими озерами в Ленинграде) и — мистическое состояние души в степи ночью (мне казалось, что степь меня обнимает и обещает прекрасную жизнь впереди).

2009 год. 31 июля поехали во Фролово (отдать клиенту отремонтированный фотоаппарат). Сам городок с большими претензиями (еще бы — как-никак столица района!). Все мои студенты, которые у меня учились из Фролова, потрясающие патриоты своего города (лучше Фролова — ничего нет!). Мы туда еще раз в том же году поехали в туманном ноябре и город встретил нас очень оригинальным освещением. А в тот раз в июле поехали домой через Писаревку (Васино детство и юность — босоногие прогулки по красивым балкам, купание в большом пруду посередине деревни, ранние подъемы на на сбор урожая на комбайне (бабушка ласково будила: «Приехал внучек мучиться — пора вставать»), первая любовь…). Вася всегда был привязан к месту своего детства и юности. Несмотря на то, что уже после демобилизации из армии в свои трудные годы (до меня) он все-таки понял, что жить постоянно он там совершенно не хочет, тем не менее в наш первый вечер знакомства он мне сказал, что у него есть «домик в деревне». Звучало романтично, но на деле оказалась такая развалюха, что я ее даже фотографировать категорически отказалась (на тот момент мы уже давно были вместе и создали наш прелестный уютный дом в 2-х-комнатной квартирке). Я потом немного над ним подтрунивала. Вообще, сама Писаревка — очень неоднозначное село, которое приглашает к серьезным размышлениям. С одной стороны, много красивых домиков с солидной даже импортной сельскохозяйственной техникой рядом с домом, а, с другой — то там, то здесь лежащие прямо на дороге под солнцем пьяные мужики. Кто много трудится, тот и живет хорошо, даже — очень хорошо. А кто …

А — затем заехали в Захаровку на нашу любимую Иловлю (снова приедем сюда накануне моего дня рождения — 31 августа).

Продолжались путешествия в «ночные города». В августе поехали в Саратов. По дороге напевали «Огней так много золотых на улицах Саратова». Но, к немалому нашему удивлению, город встретил нас полной темнотой (экономия?). Было почему-то в этом интеллигентном городе много пьяной молодежи (даже на наш вопрос показать дорогу — ничего не поняли и не в состоянии были что-то вообще сказать!). Решили на обратном пути проехать через Камышин. А он, наоборот, весь утопал в яркой иллюминации (на мосту, на всех центральных улицах — висели не просто фонари, а мощные гирлянды). Свет бил в глаза. Правда, уже на выезде по нашей Волгоградской улице все было тускло и свой дом я еле заметила. Наконец, умчались в ночные степи.

В том же августе съездили в «ночной» Тамбов, в котором раньше никогда не были. Въехали в 10 вечера. Ехали мимо частного сектора. Почему-то в некоторых домах мыли окна. Вообще, город показался провинциальным. Но это обманчиво. Красота Тамбова с его купеческими 2-х-этажными домами ночью была незаметна. Это потом в YouTube я их рассмотрела (но, к сожалению, они исчезают с невероятной скоростью). Город, несмотря на воскресенье, был тихим. Но вся тусовка была у фонтана на Привокзальной площади. Почему-то много африканцев (учатся в меде?). Но все равно он произвел впечатление гораздо более приятное, чем Таганрог.