Мои ночные рефлексии

Но самое незабываемое путешествие в тот год было в Волгодонск. Оно получилось спонтанным. Где-то в середине сентября Васюша неожиданно пригнал к дому машину без пятнадцати минут пять вечера: «А поедем в Волгодонск? — посетим папу (Васюшин папа умер 12 апреля 1999 года — 9 лет тому назад — тогда на похороны мы впервые рискнули поехать на еще не отремонтированной «шестерке» — в ночь, но — в нашем дворе около дома неожиданно украли (вырвали) из машины аккумулятор — после долгих поисков и невероятного напряжения — выехали только под утро, а уже из Волгодонска в ту поездку Вася поехал по 18-километровому (тогда еще не отремонтированному) кошмарному отрезку дороги — в общем — та еще поездочка!). «А поедем!» Обед у меня был готов, быстро пообедали и уже через 15 минут выехали из города. На кладбище успели за несколько минут до полного заката солнца (без пятнадцати минут девять вечера). Мистические ощущения. Город погружался в сумерки. По Ростовской трассе остановились перекусить у какого-то кафе (как всегда, со своими бутербродами). Играла приглушенная музыка. Уже около 2-х ночи, подъезжая к Волгограду, недалеко от нашей любимой «петельки» вышли из машины в степь и Вася, как когда-то на второй вечер нашего знакомства (См. эссе «Жизнь вдвоем») моей рукой водил по небу и показывал звезды, которые (в отличие от меня) хорошо знал. Его «бесцеремонность» меня забавляла (я знала, что это — только желание мягко мною «покомандовать»).

2010 год. 2 мая (с друзьями) хотели поехать на шашлыки на Дон, но все было разлито, трасса под водой, развернулись и поехали к Меловым горам, на Иловлю в районе Захаровки. Прекрасная весна была в разгаре. Высокая трава вокруг. Пушистые кроны деревьев. Прозрачная речная вода. Пикник с Васюшиными шашлыками удался.

Весь год в дальние поездки не ездили, а только по ближайшим окрестностям. Несколько раз на Дон на Трёхостровскую (само село лежит на противоположном берегу, а на этом — грузовой паром, к которому ведет отменный асфальт). Мы обычно доезжали до парома, любовались Доном, а затем выбирали местечко неподалеку. Это одно из самых любимых наших мест (всего 100 км от нашего дома — а природа сказочная: изумрудно-зеленые поля окаймляют леса — настоящая «Шотландия»!). И, конечно, ездили в Калач-на-Дону, там сплошные сосновые боры, но нас все время тянуло в лесистые балки «моего» пионерского лагеря на противоположном берегу Дона!!! А ближайшие маршруты — каждую неделю — наши «петельки» — Варваровское и Береславское водохранилища (25–30 км от нашего дома). Это наши «домашние» прогулки.

В декабре 2010 года купили почти новый (с пробегом всего в 7 тыс. км!) FORD FUSION (германской сборки). В отличие от GOLF — высокий и надежный. Васюша на нем — как король. Сразу его понял (такой машины у нас никогда не было!). Решили на следующий год всласть попутешествовать!

2011 год. Самый наш насыщенный по путешествиям год.

7 мая 2011 года отправились за тюльпанами в Калмыкию и — в Элисту. На протяжении всей поездки шел дождь и даже ливень. Это не испортило нам настроения, наоборот, моя любимая погода. Все время ехали около Ергененских холмов (завораживающе красивые), но тюльпаны нам не встретились. Сама Элиста — компактная, очень зеленая, и ее тоже обнимают Ергененские холмы. Но на дорогах — беспредел: когда стояли у светофоров на красный, калмыки неслись мимо, улыбались, махали руками и даже сигналили — чего стоите? (только разве что не крутили у виска!) Храмы — величественные. Шахматный городок — очаровательный.

19 июня поехали к Михаилу Шолохову — в станицу Вёшенскую. Около Суровикино свернули с Ростовской трассы и помчались по очень хорошему асфальту с запахом только что скошенной травы. В станицу въехали на раннем закате солнца. Дон показался очень узким и мелким. Сама станица не утопает в зелени (имею в виду улицы). Дом Шолохова смотрится фундаментально — барский.

28 июня — 1 июля. Украина. Поехать решили за справками с места работы Васи в Кременчуге (для оформления второй пенсии — которыми так и не воспользовались!). Мы созвонились, попросили все приготовить к нашему приезду, нам пообещали, но при этом настойчиво уговаривали не приезжать — мол, вышлют по почте. Мы тогда не придали этому значения! А — зря! Но очень хотелось снова на Украину! Выехали в обед — около часа дня — и неслись по залитой солнцем трассе (для нас, ночных путешественников, — необычно). У таможни (опять Новошахтинск) уже были около 9 вечера. Вот тут всё и началось! Во-первых, я сразу обратила внимание на то, что въезжает очень мало машин (всего три) и — все они только с украинскими номерами! Я забеспокоилась — Вася сказал не обращать внимания. Во-вторых, процедура с оформлением документов — явно издевательская (это не так, перепишите иначе (например, я написала «гражданка России», нет — «Надо «гр. России»). И еще — запомнила странную фразу таможенника: «Ну, если вы будете возвращаться …» (я посчитала это как именно через эту таможню). Но, наверное, он имел в виду совсем другое: «Если вы вернетесь», а может быть, даже «Если вы, вообще, вернетесь». Глагол в несовершенном виде меня напряг не сильно, но я его отметила (если бы он сказал в совершенном виде — думаю, я бы нас развернула назад — без вариантов!). Но что за всем этим стояло? Мурыжили нас три часа! Когда оказались на Украинской территории, перекусив (уже в 12 ночи), решили ехать до Донецка. Неожиданно пошел сильный дождь, перешедший в ливень. Вася (при его безупречной ориентации на местности) немного заблудился (не ездили по этой дороге 8 лет!). На ночевку встали у Донецкого аэропорта — очень красивый, весь сверкал огнями (красиво так сверкать ему оставалось только три года!!!). Тревога меня не покидала. Васюша уже через три часа проснулся, попросил заварить чаю (раньше никогда этого не было!) и — уже через 15 минут мы мчались в Кременчуг, чтобы успеть к 3 часам дня. Около Днепродзержинска я справа от себя увидела тюрьму (свежепокрашенную в яркий желтый цвет, с мощной колючей проволокой вокруг). Я снова забеспокоилась: «Васюша! Васюша! Смотри! Смотри! Раньше ее здесь не было!». Но Васюша снова сказал, не обращай внимания! (В 2015 году по телевидению в репортаже одного профессора из Мариуполя, который к тому моменту отсидел полгода в тюрьме, спросили: «А Вы знаете в какой тюрьме Вас держали?», ответил: «Конечно, знаю: около Днепродзержинска». Я похолодела). В Кременчуг успели вовремя. Вася один ходил за справкой. Я сидела в машине. Через полчаса он вернулся. Я посмотрела и сразу увидела ошибку в справке: вместо Василий было напечатано Валерий. Он вернулся. Исправлять сразу отказались (надо заново собирать подписи). Заверили, что вышлют по почте (и выслали). Потом уже в Волгограде Васюша мне рассказал, что он понял, что что-то не так. А тогда он просто мне сказал: «Быстро отсюда уезжаем! Но не той же дорогой — 700 км, а через Харьков! В 3 раза короче!». Не очень понимая, но очень чувствуя опасность, неслись очень быстро. В Харькове мы были уже около 10 вечера. Город мы не узнали. Вместо обшарпанного замызганного города, который мы увидели в 2003 году, перед нами был ухоженный с прекрасным асфальтом, отремонтированными зданиями, с освобожденной от бетона речкой с прозрачной (вместо мутной жижи) водой и зеленой травкой по берегам, с прекрасными парками и с чудными фонтанами, город и — студентами вокруг в белых рубашечках, штудирующих конспекты (я спросила Васюшу: «Ты видел когда-нибудь читающих студентов у фонтанов у нас в городе?»). Добавьте к этому множество кафе и ресторанов с негромкой музыкой и очень вежливых харьковчан, показывавших нам дорогу. Не город — сказка. И ведь кто-то создал эту красоту!? Да, узнали мы много позже, это — трижды мэр города Геннадий Кернес (он и жизнь свою скорее всего отдал за любимый город, который хотел сделать одним из 100 самых успешных городов мира, а — во время евромайдана пообещал тому, кто снесет памятник Ленину, переломать обе ноги и обе руки, чтобы «нечем было» — но все-таки снесли!). Но, уже подъезжая к границе, снова почувствовали напряжение, таможенник резко останавливает с угрозой в голосе: «Стою наблюдаю за вами — а что это вы так медленно едете?». Однако, увидев Васину форму, да еще и афганское удостоверение украинского образца, — смягчился, взял под козырек и пожелал счастливого пути. Так, мы навсегда покинули Украину.

Но что это было? Нам потом популярно объяснили, что с нашими российскими номерами мы вполне себе могли угодить в ту самую тюрьму около Днепродзержинска, если бы нас там кто-нибудь «вовремя» увидел. Более того, мне стала очень понятна фраза таможенника с глаголом несовершенного вида (это был посыл, но не явный). И особенно понятен холодок, который я почувствовала в 2002 году в тогда еще Украинском Крыму на серпантинах под Судаком, когда мы проезжали мимо огромных зеленых массивов (в которых уже с 1993 года были лагеря бандформирований). И вспомнилась тревога в голосе одного местного жителя, когда мы спрашивали дорогу в объезд Судака: «Там вообще опасно» (снова посыл!). Мы тогда это со смехом ложно интерпретировали — никакие серпантины нам не страшны! И, конечно, стала понятна моя огромная необъяснимая тревога в самом начале наших поездок в 2000 году, когда ехали в районе Дебальцево — это название для меня — острый нож в сердце!

После пересечения границы в то путешествие 2011 года мы «вкусно» выспались в машине на нашей российской стороне и утром понеслись в Белгород, город, в который когда-то могли даже после Крайнего Севера уехать жить (родителей очень звали знакомые по Усть-Нере, но не сложилось — они поссорились). Город оказался редкостной красоты и изящества. Центр очень стильный и очень домашний одновременно (очень редкое сочетание!). К тому же по нему протекает Северский Донец (мимо которого мы проезжаем у Белой Калитвы). Пожалела ли я, что в свое время мы туда не поехали? Нет, мое сердце уже давно занято моим любимым Волгоградом. Да и близость к границе (всего 29 км) — напрягает.

Потом мы взяли курс на Воронеж (который был после дождя) и понеслись по трассе М-4 «Дон», чтобы потом свернуть на Волгоградскую трассу. Попали в жуткий ливень (машину швыряло в разные стороны, как никогда), но Васюша уверенно ехал вперед. В час ночи остановились у придорожного кафе (накормили от души, т. е. много — но — невкусно). Подночевывали у Тацинки на очень симпатичной и очень аккуратной стояночке для машин (везде бы были такие!). 1 июля днем уже были дома со смешанными чувствами от увиденного и пережитого.

7 августа поехали по малому кругу — в Ахтубинск (там в свое время служил папа Васюши — городок компактный, но офицерские дома огорожены огромным серым бетонным забором — мрачновато). Проезжали мимо Капустина Яра (городок тоже абсолютно огорожен), но места — Ахтубинская пойма — потрясающе красивы. В Ахтубинске я неожиданно попросила Васюшу спуститься к реке, чтобы перекусить. Рядом находилась лодочная станция. Все время по тропинке проходили люди. Когда уже собрались уезжать и сели в машину, к нам подошли двое полуголых молодых мужчин (они с еще такими же полуголыми двумя уже около часа — я наблюдала, пока Вася, как всегда медленно дожевывал — мурыжили недалеко какую-то дохлую колымагу) — «Дайте телефон позвонить!». Я взяла ситуацию в свои руки, телефон им не дала, твердым голосом сказала продиктовать номер и набрала сама. Какой-то мужик (по наверняка отрепетированному сценарию) вопил на том конце, что не может их найти. Я ему объяснила, где находятся его «друганы». Мы сели в машину и стали выезжать, но двое других к этому моменту свою колымагу уже притащили и развернули ее поперек дороги. Расчет был на то, что мы будем требовать уступить нам дорогу. Но мой мудрый Васюша их очень ловко и быстро на нашем Fordике объехал (стекла мы быстро подняли), а они уже — все четыре наглые рожи — сидели голые на своем драндулете — и вроде нам улыбались. Мы ускакали прочь. Всю дорогу обратно размышляли: чего же нам все-таки удалось избежать? Вырванного телефона? Или они думали, что мы (из другой области — по коду машины) встали на ночевку в этом удобном месте — и планировали на нас напасть ночью с целью угона машины? В общем, косяк был мой — мы нарушили наше же табу: съехали с трассы и спустились к реке. Хорошо, что все обошлось!!!

1 сентября на мой день рождения мой Васюшка повез нас на Кавказ!!! Решили снова проехать половину по побережью в сторону Новороссийска. Выехали в час дня. Снова поехали через Котельниково по пустынным одиноким дорогам. К вечеру пошел дождь. Около Желтой Глины слегка заблудились. Но Васюша быстро нашел дорогу. В два часа ночи уже рассекали по Краснодару. Город, на удивление, спал после дождя. Заночевали мы в три часа ночи. А утром бодро понеслись к кавказским горам. Настроение было (как никогда!) на подъеме. Проезжая мимо Крымска (который через пару лет будет почти стерт с лица земли от наводнения!) поразились его сказочной красоте (он весь утопал в экзотических южных цветах!). Неслись по отменному асфальту (о котором ни в 2004, ни в 2005 годах, когда мы здесь путешествовали, и мечтать было невозможно!). Поехали в Абрау-Дюрсо и позавтракали прямо на берегу озера. Плавать почему-то не хотелось. Хотелось моря! И вот мы въезжаем в Новороссийск (который мы почему-то всегда раньше объезжали!). Мое первое впечатление 1998 года оказалось более восторженным. Сейчас (13 лет спустя!) город показался довольно обветшалым. К тому же и тогда, и сейчас, на мой взгляд, особенно унылыми выглядят окружающие город горы — белобрысые и лысые. Зато нам безумно понравился чуть позже незнакомый нам до этого город Дивноморск — нам он показался очень изящным и интеллигентным (хотя в нем, в основном, пятиэтажки, как и в Новороссийске, но здесь они покрашены в солнечный желтый цвет). Плавали в море мы в Джанхоте. Стоянка была не рядом, поэтому отлучались по очереди. Сначала пошла я. Море будто бы было спокойное, но с очень тяжелой высокой прибрежной волной (я такое видела впервые), а идти по острой гальке было невыносимо. Выплывать я не решилась — в двух метрах у пирса качался 3-х-ярусный прогулочный теплоход. Я не знала, когда он отчалит — испытывать судьбу не стала (несколько лет позже в одном из репортажей по ТВ слышала, как наша россиянка в Греции попала под винты такого же прогулочного катера — думаю, она не почувствовала опасности в такой же ситуации и — поплыла). Швыряло из стороны в сторону, поэтому выходила из воды я почти горизонтально, цепляясь за натянутую веревку, нечаянно снесла лежащую на моем пути «тетку» — извинилась. У Васюши — такая же неприятная ситуация. В общем, «поплавали». Зато, возвращаясь, долго сидели в машине в купальниках и наслаждались поездкой среди высоких, поросших лесом, гор — такого сказочно красивого Кавказа (мы сделали тысячу прекрасных снимков!) мы не видели никогда. Уезжать очень не хотелось, но и домой очень хотелось — в дождь понеслись снова к Краснодару. Ночевали в Ростовской области у Сальска (очень вкусно поужинав в одном придорожном кафе — я даже попросила добавки пюрешки — со мной в жизни такого не бывало!) — около какого-то то ли озерца, то ли болотца — рядом с фурами. Дома были на следующий день днем. Это путешествие на Кавказ было одним из лучших в нашей жизни, хотя с купанием в море не повезло (потом я, изучив вопрос в интернете, узнала, что такие прибрежные высокие тяжелые волны стали все чаще появляться в Черном море, их происхождение неизвестно, существует несколько версий, но в любом случае — они не радуют отдыхающих. Одна наша знакомая прошлым летом в Анапе из-за них неделю почти не плавала).

11 октября (специально, чтобы полюбоваться золотистой осенью на Иловле) поехали в Камышин. Еще очень захотели поужинать в кафе на берегу Камышинки и — снова посетить на втором участке тот чудный книжный магазин, как в 2008 году. И, конечно, посмотреть на центральную набережную, которая стала такой прекрасной, что превзошла набережную в Ницце! Красками прекрасной осени полюбовались. А вот со всем остальным вышел полный облом! Оба кафе оказались закрыты. От книжного магазина осталась одна жалкая полка и еще полка с какой-то обувью (и уже не молодой улыбающийся хозяин, как тогда, а унылая особа не смогла объяснить причины такой деградации, зато она сказала, где можно поужинать — в какой-то «Метелинке» — «Поверьте, очень приличное место»). Я очень волновалась, Васюше необходимо хорошее питание под лекарства, ругала себя, что не взяла свои надежные бутерброды. В столовой почти ничего не осталось. Повариха странно водила половником по какой-то кастрюле, и я довольно строго спросила, что в кастрюле. Она врать не рискнула и ответила: «Куски говядины — персоналу на ужин». Но я жестко сказала: «Дайте нам говядину!» (Других я всегда умею защищать!) Так я Васюшу накормила! Назад поехали в жуткий дождь: у моста образовалась пробка (!). Город был тускло освещен (куда подевалась яркая иллюминация, которая нас в час ночи встретила два года назад после темного Саратова?). И на набережную уже ехать не было никакого смысла. Мы стремительно умчались домой в дождливую ночь.

2012 год. 3 июня съездили в Калач-на-Дону (как всегда, к «моему» пионерскому лагерю на противоположный берег Дона). Потрясающе изумрудное лето. Сказочные белые облака. Дон — величавый и неспешный.

24 июня совершили необычную поездку через Волгодонск в Шахты и Новчеркасск. Волгодонск нас встретил отрешенно-сонный (у меня всегда о нем складывалось впечатление как о городе, где очень хорошо медитировать — там ничего не происходит). Даже представить невозможно, что в 90-е это был город конкретных бандитов, которые обложили всех в городе данью (даже книжные магазины!). Конечно, я понимаю, что это все может быть обманчиво, но, когда бы мы ни приезжали, все выглядело спокойно: ни мальчиков-мажориков (как в Таганроге), ни с гиканьем проезжающих на «красный» (как калмыки в Элисте), ни пьяной молодежи (как в Саратове). Город очень приятный. А Цимлянское водохранилище — особенно тихое болото (мой ландшафт!). В Шахты ехать не особенно хотелось, но, поскольку уже много лет нас в академии и в университетах города терзали документацией именно «спецы» из Шахт — любопытство взяло вверх. Хотя и 200-тысячник, но очень неприглядный — да еще с огромным страшным терриконом прямо в центре! Я почему-то представила, что вот такое чудище может быть передо мной, когда я пью свой чудесный кофе по утрам (не для слабонервных!). Но лучше бы мы сразу поехали в Новочеркасск! Город редкостной красоты! Триумфальная арка! Дворцы! Соборы! Чудесные двухэтажные купеческие дома! Потрясающие трёхэтажные дворянские особняки с мезонинами! Улицы широкие, прямые (Петербург!). Мы въехали уже в сумерки и не смогли как следует оценить зеленые берега реки Аксай (позже в YouTube я всё это подробно увидела). Мы перекусили моими отбивными на какой-то уютной улице и пожалели, что заезжали в Шахты (только время потеряли — правда, Шерлок Холмс сказал бы, что это тоже опыт, но я думаю иначе — лучше любоваться истинной красотой, чем набираться опыта в токсичной среде какой-то помойки). Домой вернулись под утро.

30 июля решили покататься в заброшенном парке в Бекетовке (когда-то в далекие 60-е — центр Кировского района!). А потом на следующий день — поехать в Хопёрский заповедник. Но то, что мы там увидели, повергло нас в шок. «Парк Юрского периода» — мрачное запустение повсюду, чащи, дебри, тропинки все заросли, крутейшие осыпающиеся берега вдоль Волги, дорога так близко от обрыва, что только чудом не свалились в пропасть, из которой мрачно торчали высокие деревья, сама Волга сверху — тоже не для слабонервных!!! — везде широкие сплошные медленно крутящиеся водовороты! Быстро наступали сумерки, и мы приняли решение немедленно уехать. Возвращались мимо таких же, как в парке, запущенных 2-х, 3-х-этажек, с узкими маленькими окнами, грязью, болтающимся на веревках грязным бельем, везде — мусор, битые бутылки! Армагеддон! Дома от тяжелых впечатлений долго не могли прийти в себя. На следующий день никуда не поехали.

12 августа (только через две недели!), придя в себя, поехали в Хопёрский заповедник. Мы заранее по интернету собрали информацию (куда можно заехать, на какие экскурсии попасть). Но не тут-то было! Ни с какой стороны въехать на машине было невозможно — везде грозные запреты со штрафами! Был прекрасный закат. Мы решили поехать вокруг заповедника после Новохоперска (дорога там была) и, хотя в сам лес не попали, но он был постоянно рядом на расстоянии вытянутой руки — поэтому мы получили большое удовольствие. Скоро наступила почти ночь, мы сделали крутой разворот и понеслись по нашей трассе М-6 — домой!!!

1 сентября вдвоем поехали на Трёхостровскую (нашу Шотландию!) — отметить мой день рождения. Взяли много вкусностей и на закате дня около Дона устроили милый пикничок прямо в машине (выходить не стали). Место выбрали у самого Дона. Дул сильный ветер. Вода бурлила. Долго любовались закатом. Возвращались уже почти ночью. Поехали через аэропорт (он сверкал огнями). Нырнули в поток машин и уже через полчаса были дома.

2013 год. Это наш последний год наших путешествий.

13 июля поехали в Рахманиновскую усадьбу около села Ивановка в Тамбовской области (строго говоря, усадьба Сергею Рахманинову никогда не принадлежала — она принадлежала его родственникам Сатиным, но долгое время (с 1890 по 1917) Рахманинов там подолгу жил и работал). Сейчас это усадьба-музей, где проводятся концерты, научные конференции, творческие вечера. Мы попали на такой из них — посвященный Ирине Архиповой. Но внутрь мы, конечно, не пошли — не хотели. Главное, как всегда, для нас была атмосфера вокруг. Как когда-то в своих воспоминаниях писала Нина Сатина «Вокруг широкие поля». Вокруг необыкновенно красивая природа: широкие поля, глубокие высокие леса, речушки, озерки, болотца, трава по пояс (никогда не думала, что найду всю эту прелесть в Тамбовской области — мне казалось, что природа там не такая разнообразная). Вокруг было много машин. Суета. Мы решили съездить еще в одно местечко в 30 км отсюда — в Знаменку (там когда-то родилась жена Пушкина — Наталья Гончарова — и там должен был быть прекрасный парк). От парка почти ничего не осталось (на берегу строилась лодочная станция), было уже очень поздно и что-то увидеть в темноте было невозможно. И мы приняли решение — поехать назад. Мы поехали обратно, решив «подночевывать» на трассе на стоянке. Но впервые в жизни нам это не удалось: около Михайловки среди фур и легковых автомобилей никто заснуть не мог — всюду сновали «барсеточники». Они подходили к машинам (проверяли — спят — не спят). Я сразу вспомнила Джубгу 2004 года. Но здесь они вели себя нагло. Милиция находилась рядом (несколько ментов стояли на трассе). Но они абсолютно ни на что не реагировали! Мы решили не рисковать и поехали в ночь — домой.

Начинались, снова, как ни странно, лихие времена. Еще в 2011 году, когда мы отправились в путешествие на Кавказ, мы при выезде из города вдруг увидели огромные постеры «Внимание! Грабежи и разбои на дорогах! Не ночуйте на трассе — только у ДПС или в мотелях». Вернувшись из поездки, я, в недоумении, позвонила в нашу районную милицию, но майор не стал ничего объяснять, только несколько раз повторил: «Не останавливайтесь! Не останавливайтесь!».

Через неделю Васюша тяжело заболел (инсульт). Через два года мы продали машину. Больше мы уже не путешествовали.

Я благодарна судьбе за то, что в течение тринадцати лет мой Васюша возил меня везде, куда я только хотела (но всегда хотели мы вместе — никогда никаких разногласий!). За то, что мы ни разу не попали ни в какое ДТП (благодаря Васюше!). За то, что нас никто нигде не растерзал (спасибо судьбе!). За то, что это были наши годы звенящей радости, глубокого понимания и настоящей человеческой любви. (См. подробно о нашей прекрасной жизни в эссе «Жизнь вдвоем»).

13. КРУГ ОБЩЕНИЯ: МОИ СВЕРХЦЕННЫЕ ПРИВЯЗАННОСТИ

Я часто говорила своим студентам: ничего в нашей жизни нет дороже человеческого общения. И это так и есть. Но — какого общения? Общение бывает очень разным: приятным и неприятным, страстным и холодным, глубоким и поверхностным, интересным и скучным, взаимным и безразличным, всепрощающим и требовательным, интеллектуальным и эмоциональным, бескорыстным и выгодным. Эти дихотомии (противопоставления) можно продолжать долго (а между этими, условно говоря, крайностями существует огромный диапазон оттенков, тонких дифференциаций и подводных течений). Часто нас окружают не те люди, которых мы хотели бы видеть рядом с собой. Очень редко (почти никогда) наше общение наполнено доверием и открытостью, бескорыстием и сочувствием, молниеносной реакцией и видением оттенков, полным отсутствием эгоизма и тончайшей деликатностью, пронзительной благодарностью и мягким юмором, искренностью и полным отсутствием фальши и — бесконечным желанием говорить обо всём на свете. НО так или иначе — в процессе общения формируются привязанности, которые должны делать нас более защищенными, но также дарить чувство любви и радости. Именно привязанность, по мнению, автора теории привязанности в психологии развития Дж. Боулби, сопровождается самыми сильными чувствами и дает самое сильное ощущение безопасности.

Но может ли привязанность быть направлена только на кого-то, а не на что-то? И можно ли считать, что привязанность эквивалентна любви? В теории межличностных отношений, на мой взгляд, эти вопросы недостаточно полно и глубоко проработаны. Чтобы внести определенную ясность, скажу, что в идеале привязанность и должна нести в себе и сильное чувство любви и безусловное чувство защищенности, но, поскольку межличностные отношения — это взаимный процесс, в реальной жизни — и то, и другое может быть выражено по-разному и в разной степени: сильная привязанность как чувство любви, но без чувства безопасности и защищенности, или, наоборот, достаточно выраженная степень защищенности, но без сильного чувство любви. К тому же со временем в жизни в процессе развития межличностных отношений и то, и другое может быть ослаблено (и даже вовсе — исчезнуть).

Что касается объектов обожания и привязанности — то они могут быть чем угодно (например, обожаемая кукла у ребенка-аутиста, с которой он не расстается никогда — именно она является его сверхценной привязанностью). Существует мнение, что сверхценные привязанности чаще возникают у интровертов и аутистов. Вообще, интроверт (или здоровый аутист) обязательно стремится к глубоким и полным знаниям до страсти, читает много и с упоением — в потоке (См.: мое эссе «Одна большая интеллектуальная дружба»), становится профессионалом (не карьеристом) — недаром на хвастливое «Я могу написать таких диссертаций, как моя — «Эстетическое отношение искусства к действительности», — еще 400» Чернышевского — ехидный Ап. Григорьев ответил: «таких — да»). Я эту диссертацию Чернышевского читала, когда училась в восьмом классе — очень перегрелась, честно сказать, удовольствия получила — ноль.

Может показаться, что для аутиста у меня сверхценных привязанностей многовато, но — почти все мои четыре интеллектуальные сверхценные привязанности лежат в гуманитарной плоскости: чтение (литература) — (См. мое Введение и другие эссе), английский язык (См.: мое эссе «Мой английский»), литературоведение (См.: мое эссе «Мои прогулки по любимому городу»), психология (См.: мои эссе «Моя психология», «Моя диссертация»). Все эти мои четыре сверхценные привязанности наполнены чувством сильной любви, а также в определенной степени и — защищенности, т. к. давали безусловное чувство профессиональной уверенности в себе (благодаря глубоким знаниям и хорошей памяти).

Что касается остальных четырех моих сверхценных пространственных привязанностей — город (См.: мое эссе «Мои прогулки по любимому городу»), вода (См.: мое эссе «Страсть к воде: мои заплывы»), прогулки и путешествия (См.: мои эссе «Мои прогулки по любимому городу» и «Наши путешествия на машине») и — Дом (См.: мое эссе «Введение»), то они, скорее, наполнены только сильным чувством любви (но не чувством безопасности и защищенности).

А теперь — о людях.

Можно ли то же сказать о людях?

В моей жизни было три сверхценных привязанности: моя мать, моя сестра и мой муж (Васюша). И — несколько — просто привязанностей. Можно сделать психологический рефлексивный обзор о взаимоотношениях с людьми, меня окружавшими. В первую очередь, о том, кто был для меня наиболее значим, т. е. о главных сверхценных привязанностях в моей жизни.

Рассказывать об этих взаимоотношениях нелегко. Две из них закончились крахом — моя мать и моя сестра мою привязанность безжалостно уничтожили, остались одни осколки. Единственная (третья) привязанность ничем (кроме болезней) не была омрачена — это привязанность к моему мужу. Но Васюша — умер (но именно ему я безумно благодарна за годы нашей совместной жизни!). Надо ли вообще об этом писать? Тем более с моей патологической неспособностью врать (как все аутисты). НО мне очень хочется заново все пересмотреть — окунуться в глубокую рефлексию.

Моя мать: История исчезновения привязанности. Свою маму (её звали Евгения Александровна Курбатова) я обожала с раннего детства (сколько себя помню — начиная с 2-3-х лет). Несмотря на то, что она родила нас с сестрой поздно (в 36 лет) — она была красива (высокого роста с копной темно-каштановых волос, большими серыми глазами), обаятельна, образованна, но с очень необычной судьбой: родилась во Владивостоке, потом ее отец в Гражданскую войну смог вывести всю свою семью (с женой и пятью детьми!) в Китай — а его двух родных братьев, владевших пароходствами в Сибири — расстреляли! — в Харбине стал заместителем управляющего крупным банком и знал китайский так, что сами китайцы закрывали глаза и думали, что перед ними китаец, но, когда их открывали, с изумлением видели перед собой европейца; потом мама, закончив с золотой медалью «американскую» школу, уехала в Токио и работала переводчицей с японского и английского в посольстве, потом вышла замуж за русского-советского офицера и решила вернуться в СССР (ее отец умолял ее не возвращаться — опасно!), но итог такого возвращения был катастрофический — ее посадили на 10 лет, а мужа — расстреляли; уже на Севере она познакомилась с нашим отцом, который ее и защитил после того, как ее во второй раз посадили, но больше уже никогда ее не трогали.

На протяжении многих лет для нас мама была непререкаемым авторитетом во всем. И я всегда чувствовала с ней безусловную защищенность. По крайней мере — пока мы учились в школе. Она очень вкусно готовила (мясные блюда, пирожки, торты — сама очень любила поесть). Только спустя годы я поняла, что вкусно поесть и хорошо одеться — ее две главные страсти (Однако сама она очень часто хвалилась: «Никто у меня не сможет отнять английский и плавание!) — но мне это всегда было странно слышать, во-первых, потому что никто и не собирался отнимать — и как это вообще возможно? А, во-вторых, она была все-таки не единственная, кто хорошо знал английский, и кто прекрасно плавал!).

НО: тогда я была абсолютно уверена совсем в другом, что наша мама все-таки больше всего на свете любит книги: она еще с Крайнего Севера подписывалась на собрания сочинений (а в Камышине я вместе с ней уже участвовала в этих подписных акциях в книжных магазинах и на почте — иногда стояли в очереди по ночам). И к середине 70-х годов у нас была библиотека (более 200 книг) в большом книжном шкафу, которую я обожала. Эта страсть к книгам мне передалась сразу и навсегда. Однако ее «искренняя» любовь к книгам однажды проявилась с очень неожиданной стороны. Мы с сестрой как-то в книжном магазине увидели 2-х томник Кинословаря (1970), который стоил 7 руб. — и мы его купили. Вообще-то карманных денег у нас никогда не было (только на сочники в школьном буфете) — лишь спустя лет 20 наша мама с удивлением прочитала в японской газете (в конце 80-х они свободно продавались в газетных киосках и она их с удовольствием читала — японский язык она знала хорошо), что детям, оказывается, нужны карманные деньги — для формирования собственного достоинства). В тот первый год после школы мы еще не работали (так решила мама), т. е. мы потратили деньги, которые были нам даны для чего-то другого. В общем, мы были в шоке от того, что она устроила нам грандиознейший скандал (почему — догадались — мы не спросили разрешения!). Зато потом в течение многих лет она часто пользовалась этим двухтомником (он стоял в ее книжном шкафу).

Когда мы переехали в Волгоград, она постоянно заглядывала в газетные киоски, но книжные магазины не посещала никогда. Да, она постоянно перечитывала те книги, которые стояли в ее книжном шкафу (Тургенева, Гончарова, Флобера, Стендаля, Мопассана, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, авторов на английском языке и других) — но круг ее чтения был ограничен книгами в ее книжном шкафу и журналами. И — она никогда не стремилась к новым знаниям (правда, к новым знаниям почти никто не стремится!). Ее это нисколько не смущало. Даже, когда у меня в комнате в течение 15 лет была собрана мной довольно большая библиотека (к началу 90-х — более 2 тысяч книг), она удивлялась, но не без раздражения, а иногда просила что-нибудь почитать (я охотно ей книги давала, но возвращала она мне их с пятнами супа или выпадающими листами со словами, видя мое расстроенное лицо: «Книги и созданы для того, чтобы ими пользоваться». Конечно, мне не раз говорили, что я и сама, подчеркивая слова в книгах, отношусь к ним варварски, тоже их «порчу» — но я вынуждена была это делать (из-за больных почек долго не могла сидеть за столом, ложилась на диван и подчеркивала нужные мысли в книгах фломастером, лежа (особенно это длилось многие годы, когда я работала над диссертацией). А пометки умных людей в их книгах — для меня всегда радость.

В Камышине мы с мамой много и с удовольствием общались, обсуждая прочитанные романы в журналах («Новый мир», «Иностранная литература» — это были журналы для интеллигенции и там действительно печаталась очень серьезная современная литература, — и, конечно, «Литературная газета», такого высокого интеллектуального уровня, как тогда, у этой газеты уже потом не будет никогда, а с 2001 года — это вообще будет отстой (очень поверхностный и абсолютно неинтересный материал! — можно было бы об этом и не писать — но «Литературку» я очень любила — поэтому считаю, что в нулевые у меня это счастье украли!).

Тогда — у нас с мамой не было никаких разногласий, она с наслаждением доминировала, я ею восхищалась, ей это очень нравилось (наши взгляды совпадали!).

А еще мы вместе плавали (она, конечно, отличный пловец, но плавала она вольным стилем на боку, а я почти сразу стала плавать брассом — ее это тоже почему-то напрягало). Правда, после 8 класса я уже любила свои самостоятельные одиночные одинокие заплывы.

Зимой мы в питомнике катались на лыжах. Но как-то почему-то однажды она решила спуститься в овраг (?) и неудачно сломала ногу — как будто можно сломать ногу удачно, а, вообще-то, наверное — можно (3 месяца пролежала в гипсе в больнице). Я уже писала в другом эссе «Наши путешествия на машине», где я, вспоминая Камышин, говорила, что Камышинский питомник — идеальное место для спокойных лыжников (ни крутых высокогорных маршрутов, ни необходимости долго добираться до места, всегда — отличная лыжня, всегда — прекрасный сосновый и еловый лес).

У нас в Камышине была дача. Другой такой я в жизни не видела никогда. Она была в потрясающе живописном месте: наши дачи лежали в долине между высокими склонами, на которых росли деревья и весной распускались ландыши и — узкой речкой (исток Камышинки) со студеной водой. На даче было всё! Но ездить туда детям (а потом уже и выросшим девочкам) нужно было обязательно! Беспрекословно! И хотя отец нас особо не заставлял работать (полив из шлангов, да сбор урожаев, правда, сестра с ненавистью вспоминает мелкую черную смородину, которую, как она сказала недавно, собирать было сплошной мукой, а я не помню, чтобы меня это напрягало, зато помню сами красивые кусты смородины, которые, как стена, отгораживали нас от другой дачи — да, у каждого свои воспоминания, которые нас очень характеризуют), однако отвращение к даче из-за такого принуждения у меня выработалось до конца жизни. Но есть и другая причина: почему-то я не люблю дары дачи, почти ничего, кроме яблок и помидоров (которые с успехом продаются и в магазинах) — огурцы, груши, сливы, ягоды — это все не для меня — поэтому, наверное, я без всякой ностальгии вспоминаю вроде как очень вкусные различные законсервированные (отцом, не мамой!) в 3-х-литровых банках овощи в рассолах и маринадах, бесчисленные в сиропе фруктовые и ягодные компоты. Именно поэтому я — абсолютно не дачница.

Вообще, я очень люблю свою «большую пятерку»: сливочное масло, сыр «Пармезан», хороший мягкий кофе, мясо говядину в виде фарша и бифштексов, помидоры — всё, больше мне ничего не нужно!

Еще одна причина нелюбви к даче заключается в том, что ночью я должна всегда быть дома — в комфорте (в своей постельке и среди своих книг!). Правда, справедливости ради надо сказать, что в Камышине мы на даче (в отличие от наших соседей по даче!) никогда и не ночевали (на своей машине расстояние до дома — всего 7 км — преодолевали за 10–15 минут!). Но скорее всего — из-за мамы. Потому что пока мы томились на даче — мама там всегда отсутствовала. Она приезжала на дачу только пару раз за лето (собрать малину). Мы этому очень радовались (в основном, я — я ведь ей всегда радостно улыбалась!). Зато соседские бабы ее, наверное, тихо ненавидели — она появлялась, как царица (в топике — сама себе сшила — классная, но довольно вызывающая по тем временам, одежда!). Вообще мама — молодец! Благодаря журналу «Frau von Heute» (ГДР) научилась очень хорошо шить (я ей благодарна за те замечательные платья (и не только), которые она нам с сестрой шила в нашем подростковом возрасте!).

Мама (особенно на фоне отца) смотрелась привлекательно во всех отношениях: она всем казалась красивой, умной, образованной, уверенной в себе. Но она никогда не умела общаться с людьми из-за своего непререкаемого тона (она работала главным бухгалтером на небольшом заводе запасных частей). Она не была коммуникабельна. Помню, как однажды я (мне было не больше 14 лет) шла по городскому парку в выходной день — там всегда устраивался променад камышан в своих лучших нарядах — все друг с другом здоровались, останавливались, смеялись — (я больше никогда в своей жизни такого радостного общения горожан между собой не встречала — эффект маленького города) и — вдруг в какой-то момент я остро почувствовала обиду за свою маму (что она никого в этом городе не знает, что у нее нет друзей и что она никогда в парке не гуляет). Довольно скоро я поняла, что ей это было, возможно, и не нужно (но как знать?), но тогда я навсегда запомнила это свое внутреннее острое чувство сопереживания.

А вот отец (несмотря на то, что у него не было и 10 —классного образования (так сложилась его жизнь — очень рано женился — было не до учебы), хотя его отец был директором школы в Нижней Добринке, куда мы с мужем ездили в год его столетия — в 2007 году — См. мое эссе «Наши путешествия на машине») и по-русски делал мелкие ошибки) был очень коммуникабельным. У него везде были знакомства. Он всегда умел устроить свои дела. У него всегда были деньги. Его все уважали и даже заискивали. Он умудрился (в обход мамы, к ее справедливому возмущению), на ее заводе постоянно доставать запчасти для своей «Волги-21», щедро их оплачивая. Он регулярно по несколько месяцев в году совершал вояжи к своим многочисленным близким родственникам в Казахстан, Новосибирск, Ухту, Москву (и я уверена, что с подарками он никогда не парился — он ведь сам подарок! — и они всегда его визиты вспоминали (и до сих пор вспоминают! — с придыханием!). С 52 лет он уже не работал (большая — 120 руб. — северная пенсия!) Но иногда ему было скучно, и он устраивался куда-нибудь на работу (например, в 1966–1967 гг. зимой он работал в нашем местном драматическом театре электриком (художником по свету) — очень, надо сказать, талантливо он «рулил» светом и тенью (он вообще технически был одаренным механиком — машины знал превосходно, на Севере заведовал огромным автопарком). Вообще, я благодарна отцу, что он нас туда брал. И хотя я абсолютно не театралка, я любила наш Камышинский театр за ту атмосферу, в которую я попадала. Такой ауры я больше не чувствовала ни в одном другом театре, ни в Москве, ни в Ленинграде (наверное, из-за небольшого уютного зала). Правда, мама считала, что актеры очень посредственные — все время разглядывают зал. Со всеми отец и там был в хороших отношениях.

Но я вспоминаю один любопытный эпизод (уж не знаю, какому разделу психологии он соответствует!). Это связано с этим же театром, но произошло это уже, хотя и в Камышине, но 17 лет спустя! — в 1983 году. Мы решили с моим вторым мужем съездить в Камышин, но к нам намертво «приклеился» и отец (он умел это делать виртуозно!), причем не в форме просьбы «Можно и я с вами поеду?», а в форме диктата «Я поеду без всяких яких» — кстати, его любимое выражение! Таким образом, от его «маккиавеллиевских манипуляций» спастись было абсолютно нереально. Остановились у его знакомого из Нижней Добринки (он давно купил себе дом в Камышине, потом в 90-е уехал на ПМЖ в Германию) и пошли в тот же день в гости к его давнему приятелю — а там оказалась в гостях и его 37-летняя дочь из Новосибирска (когда-то она очень хотела поступить на ин. яз, но так и не поступила, вышла замуж за солдата, который стал офицером (но сейчас я думаю, что он был прапорщиком — он служил почему-то только в одном месте), родила ему троих детей, но — в гости к своему отцу она приехала одна). Мы с Виктором уже хотели попрощаться после 10-минутного визита и оставить старых друзей наедине, как вдруг неожиданно приходит ОНА (подруга его дочери), которая при виде моего отца с визгом и воплями (не преувеличиваю!) кидается ему на шею, а он ее тоже бурно обнимает (здесь и выясняется, что 17 лет назад они вместе работали в местном театре — она, тогда 20-летняя девушка, помощником режиссера — сейчас она уже давно трудится на автобазе диспетчером). В общем, она всех пригласила к себе домой (отец тоже побежал в обнимку с только что найденной «подругой юности», бросив своего старого друга — его старый друг остался дома в одиночестве — мне его было очень жаль). В квартире, куда нас пригласили, оказался ее образованный муж (закончил политех). Быстро накрыли стол с какими-то напитками. И весь вечер (до двух ночи!) вся компания лихо отплясывала. Все, кроме хозяина дома и меня — мы с ним весь вечер, сидя в креслах, проболтали на разные темы, и он косвенно дал понять, как неприятна ему его вульгарная жена (она, правда, сама сказала, бурно жестикулируя, что они вроде как будут разводиться, но — «пусть только попробует до исполнения 14 лет их сыну!»).

В общем, в обществе отец был милейшим человеком. А дома — властным тираном. Требовал к себе исключительное отношение (мог закатить безобразную сцену, если мама не положила в его тарелку ножку курочки — почему все считают, что это лучшая часть курицы, а не грудка?). Мог приехать после своих «путешествий» и залезть в наше отсутствие в наши тумбочки и перечитать нашу девичью переписку с мальчиками, грубо все разворошив (он вообще-то никогда не интересовался нашей жизнью, но что касается «фрейдовских мотивов», то здесь он проявлял агрессивное и нездоровое любопытство).

Позже настоял, чтобы сестра купила в Ленинграде породистого щенка (восточно-европейскую овчарку), но никогда им не занимался, надолго уезжал в свои турне к родственникам по СССР (и потом это я бежала в свой обеденный перерыв (на всё про всё — 1 час) с работы домой 3 км в одну сторону и 3 км обратно — в течение четырех месяцев каждые из трех лет подряд, чтобы выгулять и покормить песика — гонки были те еще! — с моим ревматизмом сердца — как только выжила?). Песик перенес чумку в возрасте 6 месяцев и у него были проблемы с мочеполовой системой, выводить его нужно было чаще. Как-то бедный пес напрудил ему в сапог и он его стал бить строгим ошейником — я бросилась, конечно, песика защищать, а он развернулся и с ненавистью этим же строгим ошейником ударил меня по лицу (к счастью, попал не в глаза, а в губы — но видок был конкретный!). Всё зажило, к счастью, без последствий.

Но мое отношение к нему было сформировано задолго до этого эпизода — в очень раннем детстве (мне было около 3-х лет), когда я однажды, сидя на табуретке, застыв от ужаса, наблюдала, как отец зимой в мороз выталкивает другой табуреткой маму из дома. Сестра этого ничего не помнит (она вообще из нашей общей жизни едва помнит 10 %). И, когда я все-таки, спустя лет 30, решилась спросить об этом маму, она странно на меня посмотрела, поджала губы и ответила, что она этого не помнит (мне все стало ясно — как просто: просто не помнит, а не то, чтобы «Нет! Нет! Что ты! Этого не было! Ты все выдумала!»). Но после этого эпизода я уже не могла его любить. Я его, наверное, боялась (хотя не показывала это), он мне был неприятен (но не могу сказать, что я испытывала ненависть — мне это вообще не свойственно — такие накалы страстей во мне не заложены и поэтому не бушуют). Он мое отношение к себе чувствовал. Но конфликты с ним я старалась обходить — но не из-за трусости! — у меня был девиз: «Если изменить ничего нельзя, надо ситуацию обойти, а если можно изменить — надо достойно противостоять!».

В общем, атмосфера в семье была натянутой. А после зимы 1964 года (мы учились в пятом классе) родители страшно поругались и начались годы периодических скандалов со всеми вытекающими нюансами. Впоследствии мама переняла, к великому моему сожалению, тактику властного поведения, унижений, оскорблений (особенно это проявлялось в тотальном контроле в вопросах позднего возвращения домой — стоило где-то задержаться и прийти домой — не дай Бог! — позже 10 вечера — разыгрывался невероятный скандал — всегда — и в 18 лет, и — в 36). Но еще в юности, живя в этом кошмаре, я себе поклялась, что никогда никого в этой жизни унижать не буду — ни при каких обстоятельствах!!! — надеюсь, я эту клятву сдержала, потому что мои студенты часто говорили мне, что я к ним отношусь без высокомерия и унижений и — что их особенно поражало — «на равных», но всегда «На Вы» — это особенно было забавно в группе продленного дня с моими «третьеклашками» — некоторые учителя в школе на меня «наехали»: мол, «что выпендриваешься и мы на твоем фоне вроде как уже и не «интеллигенция» — я ответила, что дети у меня вызывают уважение и я таким образом формирую их достоинство). А что они (не все!) не интеллигенция — это они поняли совершенно правильно. Правда, был у меня и забавный случай: один очень умный и образованный мальчик уже в ПТУ (Судостроительном училище № 19) с хорошим английским наотрез как-то отказался отвечать на уроке — пока я его «не назову на ты» — он видите ли чувствует сильный дискомфорт от той холодной дистанции, которую я выстроила, называя его «на Вы». Хорошо помню, как стоял он за последней партой среднего ряда и в упор на меня смотрел долгим очень серьезным взглядом (хихикать в группе перестали). Но я не дрогнула. Объяснила почему. Но и он тоже не уступил. Ответил на следующем уроке. И сказал, что я все равно не права. Мы потом с этой группой ездили с ночевкой на Сарпушку (См. мое эссе «Страсть к воде: мои заплывы»).

И еще несколько примеров из взаимоотношений с мамой. Они любопытны тем, что демонстрируют ту «защищенность», которая, по умолчанию, должна была возникать при формировании сверхценной привязанности. Тем более, что мама всегда подчеркивала, что она — «мой настоящий друг».

Когда я училась на втором курсе института в мае по почте мне неожиданно пришла повестка о том, чтобы явиться на прием к следователю. Мне ее вручила мама со словами: «Ты во что-то вляпалась? Имей в виду — я тебя выручать не буду!» (как будто она меня когда-нибудь серьёзно выручала — если не считать ситуацию, когда она выслала мне деньги на обратную дорогу из Кемерово). Конечно, ситуация для меня была экстраординарная и было немного страшно. Но у меня был настоящий друг — Алексей Борисович Новопавловский — старше меня — у нас, кроме интеллектуальных, никаких других отношений не было, но который всегда дарил мне уверенность в себе. Я ему позвонила — он просил перезвонить ему сразу же после визита в милицию — и потом он сразу все уладит. Меня встретили два молодых следователя. Увидев перед собой интеллигентную девушку — они растерялись. Дело в том, что мое имя было в записной книжке у молодого человека, которому грозил срок около 12 лет (за изготовление наркотиков). Знакома ли я с ним? Я честно сказала — конечно (его звали Геннадий). Когда я работала в техническом отделе книжного магазина, он был моим постоянным покупателем (очень интересовался химией!). Да, мы с ним встречались около 3-х месяцев. Но, когда я узнала, что он сидел (сначала почувствовала интуитивно, потом попросила его показать мне паспорт — тогда там были такие отметки), я решила с ним расстаться. Он ни в какую не хотел меня отпускать. Расставание (с его стороны) было очень болезненным, и я чувствовала вину пере ним (?). Прошло с тех пор два года. Я уже два года училась на ин. язе в институте и его ни разу не видела. И о его бурной деятельности даже не догадывалась (что было абсолютной правдой — он меня ни во что не посвящал). В общем, следователи отнеслись ко мне хорошо, сказали, что удивлены, что такая девушка с ним встречалась (но мне не захотелось им подыгрывать — это было бы нечестно по отношению к нему — и я им ответила, что он достаточно, несмотря на свою криминальную жизнь, образован, что мама у него — врач, и вообще — он и воспитан, и очень обаятелен — что было правдой). Их это слегка задело: «А мы что — не образованны и не …» — и с большим удовольствием вручили мне повестку в суд. Новый шок. В суд я идти ни за что не хотела: что я должна там сказать? Мой друг позвонил знакомому генералу и тот сказал: «И не надо идти в суд. Пусть накануне заседания суда отобьет телеграмму о том, что свои показания подтверждает. Этого более, чем достаточно». Я этому очень обрадовалась, тем более, что именно в это время я уезжала в санаторий в Сочи. Я все так и сделала. Но дальнейшей судьбы талантливого химика я не знаю. Однако мама еще долго трепала мне нервы.

Второй случай ее «поддержки» как раз и связан с моей поездкой в санаторий в Сочи. Когда мне дали эту путевку в санаторий, мама отдала назад мне мою стипендию (но из этих 56 руб. мне нужно было еще купить обратный билет на самолет (22 р.) и купальник (наверное, он стоил около 10 р.). Мама мне с собой никаких денег не дала: «У тебя же бесплатная путевка и ты там будешь на всем готовом!». Но сразило меня не это. А то, что она очень жестко добавила: «И не вздумай мне присылать телеграмму и просить денег, даже, если ты их потеряешь!» (однако справедливости ради вспоминаю и другой случай — лет 10 спустя, когда она перед моим отъездом в Ленинград, зашла ко мне в комнату и подарила 10 руб. — я очень была тронута!). А тогда — все для меня закончилось хорошо — и деньги я не потеряла, и билет обратный заказала, и купальничек классный купила, в котором плавала во все шторма (См. мое эссе «Страсть к воде: мои заплывы») и на две платные экскурсии съездила в Абхазию — на озеро Рицу (правда, после дождей вода в нем не была сказочно голубой) и в Ново-Афонские пещеры, где уже тогда были залы с чудной подсветкой и органной музыкой. И еще — я каждый день совершала многокилометровые пешие прогулки в центр Сочи через дендрарий и обязательно заходила в уютное кафе и выпивала там чашечку кофе и лопала очень вкусную булочку. Единственно, что я не могла объяснить, так это — почему я не могу пойти в ресторан с одной (буквально повисшей на мне) 42-летней университетской преподавательницей истории из Иркутска, но деньги были не главной причиной: рестораны меня не притягивали никогда.

Третий случай произошел тоже в институте, когда я училась на 4 курсе. Меня назначили ведущей (в паре с моим сокурсником) на ежегодно устраиваемом в ноябре вечере факультета иностранных языков (всегда — грандиозное событие — с переполненным актовым залом!). Проблема для меня была не в том, как я выдержу энергетику огромного зала (тогда я еще с этим справлялась), а в том, в чем я буду одета (у меня не было ни достойного платья, ни приличных туфель). Я попросила помощи у родителей (обычно я никогда ничего у них не просила), но они оба (особенно мама — она же мне настоящий друг!) заявили резкое и категоричное «нет». Вряд ли кто может представить мое отчаяние (я в своей комнате рыдала так, что думала, что мое сердце разорвется) — отказаться я не могла, и — как я объясню? И вдруг меня осенило — моя стипендия! Она была повышенная — 56 р. (но я ее всегда отдавала маме), и, поскольку я ее должна была получить через несколько дней, я решила ничего не отдавать и все купить самостоятельно. Впереди был тяжелый разговор с мамой (но я выстояла). Она в гневе сказала, что больше никогда стипендию у меня не будет брать, но и покупать мне тоже ничего не будет. Горькая ирония заключалась в том, что она ничего никогда мне и не покупала. Она любила говорить: «Ты и так молода — а мне надо одеваться», лихо крутясь перед зеркалом в новой очаровательной шубке до пят (я к этому относилась абсолютно спокойно и улыбалась — меня такие вещи никогда не задевали!). А тот вечер в институте был потрясающим. Мы с Андрюшей Переходником прекрасно отвели на английском языке вечер, а мне сказали, что я была элегантна в своем новом тонком шерстяном красном платье и туфельках на высоких каблуках: мне в шутку кто-то сказал, чтобы я его вовсе не снимала). Мне это напомнило один эпизод из моего преподавания в СХИ. Как-то в начале 90-х я рискнула прийти в институт на свой день рождения в очень короткой юбке (1 сентября студентов, как правило, еще не было — они были в колхозах). И вот иду я со своим тортиком «Наполеоном», чтобы отметить день рождения, как обычно, на кафедре, по пустому коридору и вдруг чувствую что-то не так. Поворачиваюсь назад — вижу своих студентов-мальчиков (человек 10), которые бесшумно меня окружили сзади и почти хором, глядя на мою короткую юбку, задали один единственный вопрос: «Почему Вы так всегда не ходите?». Я ответила, что их, вообще-то, здесь не должно было быть. Но не скрою — было приятно (да простят меня за такое отступление).

Так, моя сверхценная привязанность к маме постепенно стала таять. Многое способствовало ее исчезновению: постоянный диктат, постоянное желание унизить, полное отсутствие эмпатии и заботы. Например, когда я тяжело заболела в 1987 году (См. мое эссе «Мои болезни: с врачами и без врачей») и вскользь только намекнула на свое состояние, мама тут же отпарировала: «Имей в виду: я с тобой возиться не буду!». Помню, как я ответила: «Да и не надо со мной возиться — я сама справлюсь». И справилась. Хоть на это понадобилось много лет.

Очень не хотелось бы, чтобы мой рассказ о родителях сводился к перечню «мелких придирок» (сама удивляюсь, но они меня морально не разрушили: они не повлияли ни на мое восприятие мира, ни на мое отношение к людям, ни на мое поведение, более того — в некоторых случаях я об этом рассказывала с самоиронией), но эти эпизоды все-таки совсем бесследно не проходили: во — первых, безусловно, формировали у меня неуверенность в себе (которую потом в жизни мне приходилось преодолевать невероятными усилиями), во-вторых, они создавали атмосферу напряжения, в которой я вынуждена была жить, но — от которой я позже все-таки научилась дистанцироваться — я просто в течение многих последующих лет очень много работала: уезжала в 7–8 утра, а приезжала, ведя занятия английского языка на вечерних курсах 4 раза в неделю, в 10–11 часов вечера (родители уже спали и — ночь была моя!) — и это был мой единственный выход.

Но — главное (я всегда помнила об этом!) — нужно было сохранить в себе душевную мягкость и тонкость восприятия (как писал в своих эссе Хорхе Борхес: «Мой отец был умным человеком, а, значит, мягким» — в буддизме это называется укрощенный ум). Ф.М. Достоевский вообще по реакции на трудные ситуации определял «хорошего человека», если реакция была мягкой (человек расстраивался), значит, это хороший человек, но, если злился — про такого в своем «Дневнике писателя за 1876 год» в 23 томе 30-томного академического издания (1980) — он очень точно и едко написал: «Готов мстить каждому за свое ничтожество!».

Вообще, родителей в определенной степени можно было понять (они прошли через ГУЛАГ — лагеря, ссылки). Правда, вся их дальнейшая очень долгая жизнь после Крайнего Севера была внешне очень благополучной: Никаких болезней! Никогда! 3-х-комнатная квартира в Камышине, а потом после переезда в Волгоград (благодаря отцу — спасибо ему большое!) и прекрасная 4-х-комнатная — в Волгограде! Самые высокие пенсии (132 руб.) — у них было всё … кроме хороших отношений между собой — они никогда друг другу не уступали, каждый стремился доминировать! И это был не просто конфликт между лидерами, это была борьба за власть (территорий, имущества, даже — человеческих душ)!

Моя сестра: История личностной деградации. Эвелина (Эля, Элечка, как я ее всегда называла) была в моей жизни второй очень сильной привязанностью. Мы росли вместе (двойняшки): мы вместе дома делили одну комнату, всегда вместе делали уроки, вместе ходили на школьные вечера — и — никогда не ссорились! Мне всегда казалось, что она ко мне относится так же, как и я к ней. Но это только казалось. Спустя много лет я сделала анализ ее поведения в детстве и юности и открыла одну очень важную деталь: она всегда была спокойна (это отмечали все), но она никогда не улыбалась. Поэтому, когда позже она меня встречала на вокзале в Ленинграде и не улыбалась (даже в ответ на мою улыбку!) — для меня, как ни странно, это было привычно (хотя в глубине души было неуютно). Но только теперь я понимаю, что в ее спокойствии я не сумела прочитать главное — равнодушие и, как потом выяснилось, даже скрытую враждебность. Со временем ее отношения ко мне стали реально враждебными, но никогда я не хотела разрывать с ней даже такие отношения.

Если сделать ее быстрый основной психологический профиль, то главное для нее было (деньги тогда еще не выступили на первый план!) — обратить на себя внимание и почувствовать собственное превосходство, но не путем сложного профессионального развития, а более легким путем — для этого достаточно было вырваться из дома и уехать в Ленинград. Только одна фраза, как рефрен, повторявшаяся в жизни, «Эвелина живет в Ленинграде!» — возвышала ее над всеми провинциалами и делала ее исключительной (как в ее собственных глазах, так и в глазах других — она была в этом уверенна!). И это, действительно, многие годы работало! И мама часто повторяла: «Моя дочь живет в Ленинграде!». Этому способствовал и извечный дефицит продуктов и товаров (она приезжала домой в гости, как фея, с сервелатом, сгущенкой, шпротами и — прекрасными книгами, которые вручала маме и она ставила их в свой книжный шкаф, особенно книги о животных, которые потом несколько лет спустя она же тайком и вывезет из Волгограда, как и тостер, который она когда-то подарила — тоже будет «украден», потому что лежал на антресолях — мама, когда все это обнаружилось, была в шоке!).

Моя сестра в своей жизни никогда особенно не парилась (ее собственное любимое выражение «Я не парюсь!»): ни в выборе профессии (в своей юности она понятия не имела, кем она могла бы и должна была бы стать (хотя в школе хорошо успевала по истории) — поняла это только после 60 лет и то — потому что увидела перед собой пример землемера-топографа — у сына своего третьего мужа), ни в глубоком погружении получения знаний (по ночам не пыхтела за учебниками и словарями — а контрольные за нее делали другие), ни на работе (перекладывала карточки в картотеке) — всегда хвалилась: «Пришла домой — и забыла о работе» (тогда, как у меня после полного трудового дня с вечерними подработками с 12 ночи уже дома — все только начиналось! — подготовка к лекциям, занятиям на курсах, работа над диссертацией), в ее судьбу никто никогда не вмешивался (как КГБ — в мою — См. мое эссе «Мои поступления в вуз и КГБ»). Поэтому я не понимаю — откуда в ней такая ненависть к своей стране (а ведь она в свое время была членом КПСС! а я — никогда не была!), такое раболепие перед Европой (Финляндией и Литвой), и — такая жестокость к некоторым людям???

Ее учеба в Ленинграде — это книготорговый техникум (с отличием), после которого она получила прекрасное направление не продавцом в какой-нибудь книжный магазин, а на книжную базу (должность товароведа). Я к ней приезжала в гости, и она меня встречала достаточно доброжелательно (а я — восторженно повторяла: «Элечка! Ленинград!». Не скрою — мне намеренно хотелось подчеркнуть ее значимость, потому что я прекрасно понимала, что ей может быть и очень одиноко в чужом городе. Думаю, в те годы ей было приятно купаться в моем обожании (сейчас, наверное, она это, как и всё остальное, будет отрицать — и я с очень большим опозданием понимаю, что сильно переборщила — пусть и в искреннем — обожании!).

Мы вместе ездили на Финский залив, гуляли по паркам (но в леса она стала ездить позже, уже будучи замужем). Она брала меня на экскурсии (например, в 1975 году мы ездили на 3-х-дневную автобусную экскурсию по Пушкинским местам Тверского края — потрясающая поездка! — сказочная пробуждающаяся июньская природа изумрудных полей, тихих речушек и — готический вид старинных усадеб — я всегда буду ей благодарна за эту поездку!).

Когда я бывала в Ленинграде, на обеденный перерыв я всегда приходила к ней на работу (сотрудники ко мне относились очень тепло — а ее начальница отдела, Людмила Кузьминична, даже нас обеих однажды пригласила как-то к себе в гости домой с ночевкой и испекла нам чудный торт!), правда, эта поездка потом чуть не стоила мне жизни (См. мое эссе «Мои» маньяки»).

В обед мы отправлялись в кафе «Петушок» на Васильевском, где подавали очень вкусные обеды (их, как мне казалось тогда, особенная жизнь на работе отличалась от нашей жизни в Волгограде — потом я поняла, что в нашем миллионнике все это тоже было — просто в кафе и рестораны мы не ходили обедать (в образовательной сфере это было не принято).

Была у сестры подруга Лена Иванова (с той же базы), которая очень часто приглашала Эвелину к себе в деревню «Голубая дача» Всеволожского района (бывшая финская территория) по воскресеньям — на обеды (недавно она всё яростно отрицала — была у неё в гостях пару раз!). Мы даже вместе встречали с ними Новый 1975 год! Потом в 1976 году Лену с ее подругой Ниной она пригласила в гости к нам в Волгоград — мы все вместе погуляли по нашему чудному центру, съездили на Сарпинский остров за Волгу, они и в Камышин съездили на нашу дачу, и на автобусе за чехонью на Дон в Калач-на-Дону. А наша мама, как всегда, была очень гостеприимна — это ее королевская черта! — Эвелина такой чертой никогда не обладала! — даже этим хвасталась — «Никогда никаких столов не накрывала! Я не парюсь!»).

В 1979 году в январе сестра в возрасте 27 лет вышла замуж за Леонарда Кострицкого (он закончил ЛГУ: математический факультет, отделение — астрономии, потом аспирантуру по философии математики, но работал специалистом высшей категории в главной библиотеке Ленинграда — публичке — так страстно любил книги!), он был на 18 лет ее старше, и она переехала жить к нему в коммуналку. Вообще-то этот брак мог и не случиться, потому что официально Леонард жениться не спешил, но, когда они вдвоем впервые приехали в 1978 году летом к нам в Волгоград, мама быстро всё поняла и закатила ему форменный скандал: просто припёрла к стенке: «Вы собираетесь жениться на Эвелине?». Он стал огрызаться: «Вас это не касается!»). Она опять шла в атаку: «Тогда какое право Вы имели сюда приезжать?». Я не только присутствовала при этой сцене, но еще и защищала Эвелину от мамы (Эвелина рыдала). Через полгода свадьба состоялась.

Леонард открыл мир лесов и началась эпоха лесных походов — ранее в моей жизни невиданных и тогда же в начале — середине 80-х я стала плавать на озере Суходолье — (См. мое эссе «Страсть к воде: мои заплывы»). Но, в основном, в Ленинград я ездила за книгами (это была всепоглощающая страсть и многое я могла терпеть ради них). Уже в самом конце 70-х я стала понимать, что мне в гостях у сестры неуютно и неохотно улетала из любимого Волгограда (в котором мне всегда было уютно). Поведение сестры резко и откровенно стало меняться.

Где-то в конце 80-х произошел один очень неприятный случай. Я зашла на работу за сестрой, до конца рабочего дня оставалось полчаса. Уже все собирались домой. На тот момент в комнате была Эвелина, я и Лида, с которой они очень давно уже вместе работали (а когда-то в молодости вместе путешествовали по Есенинским местам, много задиристо шутили). Лида стояла за шкафом и переодевалась во что-то теплое — на улице был мороз. Вдруг неожиданно без стука открылась дверь и по-свойски зашел мужчина — то ли свой клиент, то ли свой сотрудник. Лида взвизгнула и упрекнула его в бесцеремонности: «Стучаться надо!». И вдруг Эвелина громко говорит буквально следующее: «С какой стати? Ты же не замужем — пусть смотрит! Вот на меня — нельзя — я — замужняя женщина! А ты — кто?». На такой хамский выпад бедная женщина, которая в свои 40 с чем-то действительно ни разу не была замужем и очень остро, по-видимому, это переживала, разразилась горькими рыданиями (мужик выбежал за дверь), а я бросилась Лиду защищать — как ты смеешь такое говорить, поразительная подлость!!! Но Эвелина методично повторила это еще раз и ни один мускул на ее лице не дрогнул, невыносимый плач Лиды ее нисколько не смутил. Я на всю жизнь запомнила эту бесчеловечную жестокость.

Похожий садизм — она сама без стеснения со смехом мне об этом рассказала: в «нулевые» годы она, как инструктор, сопровождала группу на велосипедах — сама она страстная и умелая велосипедистка — и вместо 20–30 км, если я не ошибаюсь, она их заставила проехать все 70 км — это я точно помню (!!!). В конечном пункте почти все участники лежали на земле без чувств и долго не могли прийти в себя — только у двух человек — у одного парня и у нее самой — были импортные отличные велосипеды — а у всех остальных — советский хлам. Я спросила ее: «А ты знала, что им будет тяжело и они сильно устанут?» — «Конечно!», ответила она с садистским смешком.

Но так же без чувств на земле лежала и я — уже летом в 1998 году, когда она меня спонтанно решила провести по глухим лесам 30 км (они с Леонардом потом «колесиком» по карте уточняли расстояние) — я подвоха не почувствовала, когда она неожиданно вдруг предложила раньше выйти из автобуса (мы были даже не в кроссовках, а в босоножках). По жаре мы шли с 9 утра до 6 вечера, я (гипертоник с юности) не подавала вида, что мне тяжело, но, когда, наконец, вышли уже на автобусную остановку, я, вся бордовая — с диким гулом в ушах (думаю, мое давление было под или за 200), рухнула на асфальт и лежала минут 40 (до приезда автобуса) — Эвелина смеялась (так же, по наблюдениям умного Скотта Фицджеральда, Хемингуэю очень нравилось чувство превосходства, приходящее при виде страданий соперника (См. об этом: Стюарт О`Нэн. К западу от заката (2019) — но для Хемингуэя это должен был быть обязательно соперник, а для моей сестры — просто слабый или умышленно подставленный ею человек.

Вообще, со мной это был не единственный случай. Как-то мы торопились на электричку в Зеленогорске, но она уже отходила и подавала гудки, и — вдруг Эвелина сказала: «Бежим!» (я бежать не хотела — нужно было пробежать всю платформу, нырнуть под носом у состава и влететь в 1-й вагон — какой смысл? — следующая электричка уже через 15 минут!). Но — она уже бежала! Мы успели. Все 55 минут до Финляндского вокзала у меня сильно болело сердце, и я дышала «огнем» (один знакомый врач потом сказал, что мои легкие могли просто сгореть!).

О том, как так случилось, что Эвелина стала такой чёрствой и жестокой, я стала размышлять и уже почти пришла к выводу, что её сделал такой Ленинград. НО, во-первых, она никогда не жила в тяжелых условиях (как многие приезжие на заводах и строительных площадках!), наоборот, совершенно не пыльная работа! А, во-вторых, я всё-таки вытащила из своей памяти один эпизод, который опровергает «стала». Декабрь 1968 года. Вечер в школе. Обычно из военного училища приводили взвод курсантов первого (редко второго и никогда — третьего) курса. Но в тот вечер был взвод именно третьего курса. Курсанты долго стояли у стены, нехотя мялись и на медленные танцы девочек почти не приглашали (потом скажу почему). И вдруг Эвелина резко шагнула в их сторону и стала их в буквальном смысле выталкивать на середину, чтобы они начали приглашать и танцевать. Я эту сцену только видела (что она при этом говорила — я не слышала — была не рядом). Резонанс был ошеломительный! От Эвелины этого никто не ожидал (она ведь всегда такая очень спокойная!). Дома мама, когда узнала от нас о случившемся, восхищенно произнесла: «Какая молодец!». Но я хорошо помню свои слова в ответ: «Никакая она не молодец — этих ребят невесты ждут дома!». Так оно и случилось: после такого грубого выпихивания, она обратила на себя внимание взводного, он пригласил её на танец и … у них закрутился роман (он бывал у нас дома, мама кормила его вкусными обедами, а отец на машине на зимние каникулы отвез его на поезд в Петров Вал!). Но… уже через месяц он прислал Эвелине письмо с просьбой его забыть, потому что дома давно его ждёт невеста! Для неё это был страшный удар: она долго рыдала, потом грубо меня оттолкнув, убежала на улицу. Мама пришла с работы и кинулась ее искать, бросив в мою сторону «Тебе это не понять!». Мне это было слышать неприятно. Зато к маме осознание того, что она не знала свою дочь! — придет только через 25 лет!

В 1984 году в Ленинград должна была полететь мама, но отец тоже настоял (его «маккиавеллиевские манипуляции», о которых я писала выше) и они полетели оба. Уже через неделю мы с Виктором встречали их в аэропорту в Волгограде. Я впервые видела, чтобы нам так радовался отец, он был безмерно рад — и почти рыдал (мы были в буквальном смысле озадачены). Потом дома он все рассказал. Оказывается, они все вместе жили в 3-х-комнатной квартире свекрови одной подруги — те все разъехались по своим дачам). Когда вечером Эвелина с мужем возвращались с работы, они демонстративно проходили мимо родителей, закрывались в «своей» комнате и ужинали отдельно (как она потом с невозмутимым видом мне сама объяснила: родители должны были сами себя кормить и ещё им что-нибудь покупать на ужин!). Это уже была какая-то новая форма дикости. Отцу особенно было обидно — Эвелина была его любимой дочерью (мама с самого начала подчёркивала, что Эвелина похожа на него, а я — на нее), он никогда на нее денег не жалел (мне он никогда ничего не покупал и я к этому всегда относилась спокойно и даже считала это нормальным явлением, хотя, конечно, это не нормально). Итак, он каждый год, приезжая в Ленинград, покупал ей очень дорогие югославские сапоги (совсем недавно она попыталась все это отрицать, но, видя мое возмущение, нехотя бросила: «Может, что-то и покупал!»). А тогда он уже в конце их пребывания в Ленинграде решил все-таки выяснить, почему она так себя ведет. «Что случилось?» — спросил он, провожая ее утром на работу на электричку. «Ничего не случилось. Деньги давай! Больше ничего не нужно — что тут непонятного?». Он был сражен. Отдал сумочку и побрел обратно.

А в 1987 году в феврале зимой, приехав в гости в Ленинград (на студенческие каникулы нас иногда отпускали на несколько дней), теперь уже я была погружена в беспрецедентное хамство. Она со мной просто не разговаривала. Нигде. Ни дома («да» — «нет»), ни на работе (просто проходила, как мимо мебели). Я попыталась с ней объясниться на рынке утром (до ее работы) со слезами на глазах спросила: «Что происходит? В чем моя вина?». И получила стандартный ответ подлого человека: «А что ты сама не знаешь разве?». Я не знала (в конце этого эссе я озвучу ее ответ, который я услышала от нее в 2008 году — 21 год спустя!).

Но дело в том, что именно в тот приезд я увидела огромную перемену во взаимоотношениях между Эвелиной и Леонардом — вместо «Элечка» и «Леочка» они стали называть друг друга полными именами — «Эвелина» — «Леонард» и интонации были — жесткие. Больше к уменьшительным мягким суффиксам они уже не вернулись никогда. Задавать вопросы было глупо (она никогда не была открытым и честным человеком, она всегда была лживой (мама всегда говорила с детства: «Эвелина всегда врет» и недаром Борис, ее сегодняшний муж, часто говорит ей «Хватит врать!»), т. е. она не просто врала и врет, а врала и врет с упоением, сама верила и верит в это (неврологи называют таких конфабуляторов «правдивыми лжецами» — См. об этом в прекрасной книге «Дуэль нейрохирургов» (2015) Сэма Кина).

Но были, вероятно, и еще две причины. Одна из них относится непосредственно ко мне: именно в тот мой приезд неожиданно в гости пришел наш родственник — двоюродный брат — из Новосибирска (Виктор Эрлих был в командировке) и мы с ним очень живо обсуждали всякие научные проблемы (я была в начале своего научного пути, а он уже через два года в 1989 году защитил кандидатскую диссертацию по истории, потом в 2010 году — докторскую). Видно было, что моей сестре это общение было неприятно, а на следующий день Витя снова захотел приехать, но она мне сама сказала, что по телефону она ему отказала. Вторая причина касается Леонарда (но это мои предположения). В 1985 году (т. е. за два года до этого) их разыскали родственники Леонарда — литовцы — оказалось, что Леонард по отцу наполовину литовец (раньше думал, что у него польские корни — это бабушка со стороны матери этот факт скрыла: его родители рано разошлись, а мать умерла в блокаду). Между ними и литовцами началось очень интенсивное общение, в котором, возможно, между Эвелиной и Альгисом (двоюродным братом Леонарда — он был моложе его на 13 лет и старше Эвелины — всего на 5 лет) возникла особая симпатия. Эта симпатия, по всей вероятности, и была причиной возникшего отчуждения между супругами. Но факт остается фактом: Эвелина изменилась радикально: к родителям относилась неподобающе (мама после последней поездки в Ленинград сказала только одну фразу «Я не знала свою дочь», ко мне — с неприкрытой ненавистью, к своему мужу — очень холодно-сдержанно.

Вообще, как мне много лет спустя рассказала соседка Галя, с появлением Эвелины в квартире их мирная жизнь закончилась. До неё они жили очень дружно. В одно мгновение Эвелина положила конец «мужским междусобойчикам» — выпивать вместе они уже не могли. Атмосфера была напряженной, особенно после того, как дочь Галины Ольга вышла замуж за парня с Украины (между ним и Эвелиной возникло непримиримое противостояние). Об этих скандалах я могла только догадываться. Галя мне сказала только одну фразу: «Эвелина всех всегда сталкивала лбами». И я думаю, что это так и было. Мне сама Эвелина рассказала только об одном случае, который это подтвердил (как она будто бы видела, как парень утром выводил из комнаты какую-то девицу, рассказала об это соседке, а соседка — всему семейству — скандал был ужасный!). Я, слушая рассказ Эвелины, удивилась только одному — как она об этом узнала? И вдруг она говорит: «Знаешь, я как-то в 5 утра встала в туалет и увидела силуэт этой девицы в проеме двери». Я отреагировала мгновенно: «Ты? В 5 утра? Ты же никогда утром в туалет не встаешь!». И тут я вижу, как она густо покраснела (редчайшее явление!), но поспешно парировала: «А тогда встала!». И я поняла — вся история от начала до конца была ею выдумана!

Шло время. Именно в этот период вырвалась наружу еще одна ненависть — к своей стране и государству в целом. Зато она подобострастно — трепетно относилась к Литве, к литовцам и ко всем родственникам Леонарда. Уже тогда мама (мы с ней обе — очень большие патриоты своей страны, несмотря ни на что!) говорила с возмущением о холопстве Эвелины (кто такие литовцы — чухонцы — вспомним, как об этом писал в «Медном всаднике» Пушкин — разве могут они сравниться с великой Россией? — я маме аплодировала!).

Снова шло время. Мамы не стало в 1993 году. И следующие пять лет были для меня временем нешуточных испытаний спасения своей души, когда я осталась один на один с отцом: его цель была (как он сам сказал): подчинить меня — поэтому он наложил запреты на все: я не имела права пользоваться телефоном (я все время ходила звонить по телефону-автомату на улицу через дорогу — часто почему-то, помнится, в метель и в дождь — зато в свою любимую погоду!), балконом, который был в его комнате (белье я сушила в ванной), телевизором (он мне как раз был и не нужен!), я практически ничего не готовила на кухне (кроме тортиков для своих гостей — уже в 2 часа ночи, когда он уже давно спал), холодильник я вынуждена была перенести в свою 8-ми-метровую комнату (он беспардонно им пользовался!) — в общем, в 4-х-комнатной квартире я жила в крохотной комнате с 3-мя тысячами книг (но она не была тесной — а очень, по мнению многих, уютной (одна моя подруга назвала ее «Маленький Париж») — с теплой интеллектуальной атмосферой (где к тому же всегда звучала классическая и инструментальная музыка моих пластинок, и под которую мы пили шампанское, ели вкусное мясо и лопали мои «Наполеончики») и в которую попадали мои друзья и мои студенты, надеюсь, с радостью. Таким образом, мои девизы с юности «Несмотря ни на что!» и «Из всего можно сделать конфетку!» — прекрасно работали.

А я продолжала (уже реже) приезжать в Ленинград (мой мазохизм было не остановить!). Прекрасно понимая отношение к себе (правда, справедливости ради надо сказать, что иногда (очень редко!) мой приезд проходил не очень болезненно, например, летом 1996 года), я не представляла себе полный разрыв с сестрой — я была к ней очень привязана и я ее любила. Но как надо было сильно поиздеваться, чтобы я, наконец, созрела для принятия решения (потребовалось еще почти 20 лет!).

1995 год стал судьбоносным — мы нашли маминых оставшихся родственников. Точнее, это я первая эту весточку получила (в 1993 году нечаянно в автобусе ко мне подошла одна моя коллега из училища (в котором я не работала на тот момент уже 8 лет!) и сказала, что помнит, что моя мама из белой эмиграции — сказала, что мне нужно срочно поехать на конгресс белой эмиграции из Харбина, который вот-вот должен состояться в Санкт-Петербурге). Я позвонила Эвелине и именно она попала на этот съезд. Там ей посоветовали дать объявление о розыске родственников в Харбинскую газету, выходящую в Новосибирске. Но только спустя два года один из дальних родственников по линии жены нашего дяди случайно, сидя в библиотеке, наткнулся на это объявление в газете — и — позвонил дяде в Вышний Волочек.

И — начался отсчет нового времени. Как-то в очередной раз я прибежала на главпочтамт звонить Элечке, а она меня огорошила новостью — нашелся дядя (я разрыдалась — долго не могла прийти в себя) — дядя Георгий (дядя Жора — мама его почему-то называла только Юрой — он очень удивился) живет в Вышнем Волочке — почти всю свою жизнь (безжалостное КГБ ответило маме отказом на ее запрос о нахождении ее родственников в очередной раз в — конце 60-х годов!) — это было родовое гнездо его жены (которая, к сожалению, два года назад умерла), куда он вернулся из Харбина в 1948 году, похоронив обоих родителей (умерли от рака) — но его посадили как «врага народа» на 6,5 лет (если я не ошибаюсь), но он снова уже в 50-х жил в Вышнем Волочке. Наша мама бы позавидовала ему (он работал переводчиком на местном заводе в какой-то швейцарской компании). У них с женой когда-то был прелестный дом с огромным садом, но в середине 60-х, прокладывая центральную улицу в городе, частный сектор был снесен и через два года они оказались на том же месте, но — в 2-х-комнатной квартире на втором этаже 5-ти-этажки. Именно туда в мае 1995 года мы и приехали в гости к дяде. Дяде на тот момент было уже 85 (ходил он с трудом, но нас на вокзал пришел встретить), а в ментальном плане все было прекрасно: он много читал, начал изучать французский язык. Но нашу маму он вспоминал без теплоты — говорил о ее и о Людмилином (другой их сестры) трудном характере и их постоянных ссорах, а меня постоянно проверял на знание английского и удивлялся, что я проверку выдерживаю (я ведь никогда не жила в англоязычной среде, а к высшему образованию он относился скептически — зависть?) — в общем, я ему не понравилась. А Эвелина, наверное — да, потому что она из Петербурга приезжала к нему несколько раз (мыла окна, он платил ей долларами — с удовольствием сама мне об этом рассказывала!!!). В 1996 году я приезжала в Вышний Волочёк во второй и — в последний раз.

Но самое главное — это то, что мы узнали о судьбе двух других маминых сестёр. Судьба Людмилы оказалась счастливой (по сравнению с мамой) — еще в Шанхае (куда она уехала из Харбина — в поисках своего счастья): она, будучи фотографом, на одном из Британских кораблей познакомилась с врачом, вышла за него замуж и навсегда уехала в Англию, прожив в его поместье до своих 67 лет, побывав в молодости даже на одном из приемов королевы и произведя там фурор своей красотой и нарядами (умерла от рака). Они с братом (нашим дядей) не только все годы переписывались, но и виделись — она приезжала в Москву (незадолго до своей смерти). Так же он постоянно виделся (связь никогда не обрывалась!) с Валентиной, у которой тоже судьба сложилась не трагично. Она уехала в Америку. Там со своим первым или вторым мужем обосновалась в Южной Калифорнии в пригороде Лос-Анджелеса маленьком городке Whittier, потом еще, кажется, два раза выходила замуж). Тетя Валя активно общалась со своим братом (нашим дядей) и его сыном Никитой (назван в честь прадеда), который давно со своей семьей жил в Вильнюсе (изредка приезжая к отцу в Вышний Волочёк). Тетя Валя дважды приезжала в Вышний Волочёк в гости (последний раз в 1993 году — за два года до нашего приезда в 1995 году!). Она все еще была жива (ей было за 80) и за столом, который соседи и дальние родственники дяди устроили в честь нашего приезда в самый первый раз (было очень трогательно!), одна из соседок шепнула мне, что ее домик оценивается в 400 тыс.$ (но Эвелина грубо оборвала: «Подожди — вдруг нам ничего не достанется!». Я этому не придала значения (к деньгам я равнодушна).

В декабре 1997 года нашему отцу от старшей его дочери от первого брака Гели пришли документы на ПМЖ в Германию. Вся ситуация его отъезда была очень напряженной: он то хотел ехать — то не хотел. Выписываться наотрез отказывался (я понимала, что без этого смысл его отъезда был ничтожный: мне нужно было продать квартиру, потому что везла его в Германию я на свои (которые должна была занять) деньги — и я считала это справедливым (все его накопленные деньги я потом отдала Геле (3 тыс. марок), которые он бесконечно пересчитывал, перепрятывал, (вообще, он прекрасно знал, что я у него не возьму ни копейки — никогда!). Его мерцательный Альцгеймер чуть меня не довел до психбольницы. Наконец, пришли к консенсусу, была оформлена на меня генеральная доверенность, и я, впервые, оставив его одного, на ночном поезде уехала в Саратов 3 февраля 1998 года, чтобы оформить его отъезд в Германию. Поезд в Саратов пришел в 5 утра, я в метель шла по Московской улице и искала нужное здание, в 6 я уже стояла в очереди на оформление в немецком консульстве, а в 3 часа дня все готовые документы были у меня на руках. НО! Нужно было еще в каком-нибудь туристическом агентстве для себя оформить документы на визу, чтобы его сопровождать. Подсказали туристическую фирму. А там мне говорят: «Нет, не будем оформлять — а вдруг Вы останетесь в Германии? — нас из-за Вас лишат лицензии!». Я сквозь слёзы говорила им чистейшую правду: «НЕТ — никогда! Я люблю Россию! Я живу в красивейшем городе-миллионнике! Я обожаю Волгоград! У меня 4-комнатная квартира! Я преподаю в вузе! Я должна скоро защитить диссертацию по психологии! А что я буду иметь в Германии? Жить в маленьком городке и разливать духи по флакончикам?». Они были потрясены и сказали, что подумают, просили зайти около 6 вечера. А я сразу помчалась звонить Эвелине в Петербург просить помочь мне с визой (вдруг у меня в Саратове не получится?). Как сейчас помню сгущающиеся сумерки, я стою в телефоне-автомате на центральном проспекте, идет мокрый снег, а я умоляю сестру выслать мне визу по моей доверенности. Но в ответ я слышу ледяное «Нет!». «Но почему?». — снова слышу: «Нет!». В 6 вечера я была в турфирме, они сказали, что, поскольку я на другой фамилии (не на фамилии отца) может, никто и не заподозрит, они согласны, документы будут готовы через неделю, а завтра в 10 утра их надо подготовить. Я им оставила (без всякой расписки!) один миллион рублей и отправилась в гостиницу, шагнув в пасть черной ночи, на встречу с очередным «моим» маньяком в гостинице (См. мое эссе «Мои» маньяки»).

Утром (радуясь, что осталась жива и невредима) я помчалась прочь из гостиницы в турфирму, там все необходимые документы были оформлены и уже через несколько часов я мчалась домой в Волгоград на автобусе. Через неделю 11 февраля я снова на автобусе летела в Саратов в пургу и гололед (некоторые трассы, например, в Тамбов, были перекрыты), прибыла в город за 15 минут до закрытия турфирмы (мобильных еще не было — еле-еле их нашла — они переехали в другое место! — напряжение было колоссальное!) и на ночном поезде укатила назад в Волгоград. Дома меня ждал отец с «абсолютно поехавшей крышей» — долго не открывал дверь, что-то мычал, потом лежал в кальсонах около батареи — Армагеддон! — начался лихорадочный поиска больниц, чтобы его хоть как-то восстановить (в итоге неделю продержали его в областной больнице) — оставалась неделя! Из больницы я его забрала 19 февраля (предварительно купив билеты на автобус в Германию) — еле стоящего на ногах, полусоображающего, иногда сопротивляющегося (всегда был нетерпим к любым чужим просьбам!), наконец, усадила в автобус — и мы двинулись в Германию. В 200 км от Волгограда около Михайловки автобус намертво поломался, водители куда-то сбежали, всю ночь мы простояли в степи в полном неведении. Утром я (только мне это было жизненно необходимо! — автобус был полон молодых мужчин, ехавших в разные города Германии за машинами!), с парочкой еще не совсем пьяных парней (смешно было от них слышать — «Мы с Вами!»), организовала, остановив на трассе попутку, поездку на ближайшее ДПС. Там уже один из водил, оказывается, докладывал по телефону о ситуации начальству: выслали дополнительный автобус из Саратова (но он в дороге тоже поломался), только в 7 вечера (ровно через сутки!) мы пересели в прибывший «новый» автобус с уже другими, очень адекватными и приятными водителями и через Москву, белорусско-польскую, потом польско-германскую границу поехали в Германию (об инциденте на границе я рассказала в своем эссе «Мой английский»). На протяжении всего пути все в автобусе с замиранием сердца следили за моим папой (сначала все думали, что это мой дедушка — все-таки 90!): довезу — не довезу (особенно один из водителей: Анатолий очень переживал — спасибо ему огромное!). Еще та была поездочка! Но многие кошмарные детали той поездки опускаю — поверить в них невозможно. Но я выдержала! В Германии я пробыла неделю. Уже на третий день меня накрыла острая ностальгия по моей Родине (я тосковала по нашим просторам, нашим необозримым степям — в Германии все города и городки «въезжают друг в друга»). В общем, я с огромной радостью вернулась в свой любимый Волгоград!

А по возвращении в Волгоград я узнала, что Эвелина именно в день моего возвращения 1 марта 1998 года улетела в Америку. Тётя решила пригласить именно ее (английского она не знала — но это было, видимо, не важно). Она пробыла в США 2 месяца, но, вернувшись, не спешила мне звонить. Потом я ей написала возмущенное письмо. В августе, невзирая на мои филиппики в письме, она вдруг срочно приглашает меня в Ленинград и, ничего не объясняя, просит перевести кучу документов (свои и Леонарда) — на английский язык (я еще со смехом спрашивала — для «geen card»?). Она с ехидным полусмешком отвечала — да, да. Все выяснилось через полтора года — после смерти тети (которую она на полгода от меня скрыла). В своем завещании тетя свой дом в Калифорнии и все свои накопления завещала только Эвелине и Леонарду. И переводила я весь этот ворох бумаг именно для этих целей. То, что мне ничего не досталось, было понятно, но то, что тетя лишила наследства своего любимого племянника Никиту, с которым много лет общалась, было абсолютно непонятно. Логика подсказывала только одну причину: наговор Эвелины: Никита плохо относился к своему отцу — редко его навещал (дядя умер на год раньше тети), а Ирине вообще деньги нельзя давать — она все спустит на книги! Сумма наследства мне до сих пор неизвестна (я только один раз спросила ее об этом по телефону 9 лет спустя — она, конечно, как всегда, соврала и — перестала со мной общаться на целых два года!). Мне это было и не нужно, я не собиралась у нее ничего вырывать. Но тогда в 1999 году моя ситуация была сложная: мой муж, с которым я познакомилась в том самом 1998 году, после «неудачного бизнеса» — брал сумму у банка под проценты (на строительство дома и герболайф) в Кременчуге еще в 1995 году — потом там все тоже рухнуло — имел очень серьезный долг на пару со своей бывшей женой (20 тыс. долл.). И я вынуждена была в 1999 году унизительно просить ее выручить нас (я очень боялась за Васюшу — однажды пришло письмо с угрозами его убить — тогда, наверное, на долгие годы в моей душе и закрался этот парализующий страх за его жизнь, который меня никогда уже не отпускал, особенно, когда он тяжело заболел в 2013 году). То, как и когда сестра отдавала деньги — отдельная песня! Сначала она решила выдать нам кроху — первую порцию денег. Вася поехал за деньгами сам в Петербург через Москву (где должен был попасть на фотовыставку). И, когда он приехал в Ленинград, я позвонила Эвелине по ее домашнему телефону. Она взяла трубку и вдруг говорит: «Да все хорошо. Он приехал. Ему очень здесь понравилось. Он хочет остаться!» Я спросила: «Это что — шутка такая?» (даже не могу описать свое состояние, хорошо понимая, что это подлая ложь). «Нет, не шутка». Я попросила позвать к телефону Васю: «Что это все значит? Я, конечно, понимаю, что это вранье». Он в шоке мне отвечает на каждое из двух моих предложений: «Я сам не знаю. Конечно». Он мне потом рассказал, что на тот момент деньги ему она еще не передала, и он, неожиданно оказавшись в такой подлой ситуации, не знал, как себя вести. Леонарда уже не было в живых (31 декабря 2000 года он неожиданно умер (причина осталась неизвестна — просто отказали ноги — она его кремировала). А через полгода в июне 2001 года она уже была не одна и в августе вышла замуж за Евгения, который уже в ноябре умудрился написать мне с угрозами письмо с невообразимыми каракулями — письмо какого-то бомжа — рефреном там повторялась одна фраза — это наши деньги (но я не претендовала!) и, если я хоть раз заикнусь о деньгах — он нашлет на меня всех казаков Волгоградской области!

Начался криминальный детектив. Санта Барбара — отдыхает. Да, что там Санта Барбара — мой любимый Достоевский — отдыхает! Началась «движуха» в прямом смысле слова. Я «поставила на уши» всех своих знакомых в милиции (меня понять можно — целый полк надвигается!). По их рекомендации, написала серьезное заявление на этого «крутого» Евгения в милицию (но за моим заявлением начальник милиции не явился — обычная практика, как мне потом объяснили). А в это же самое время мой Васюша пошел на прием к главе (на тот момент) администрации Ворошиловского района Волгограда (мы узнали, что он — по иронии судьбы — брат Евгения!). Тот оказался очень интеллигентным человеком, прочитал письмо своего (как выяснилось) сводного брата, и — оторопел. И тут же дал ему убойную характеристику: «пьяница и наркоман» и пообещал разобраться. Но разобраться не успел — Евгений умер! Никто не знает причины — Эвелина его тоже кремировала — вряд ли он в свои 50 лет об этом просил! А его сводный брат еще покачал головой — вот, мол, жил себе холостяком всю жизнь, а потом вдруг женился и — сразу умер!

Через полгода Эвелина снова вышла замуж (тоже, встретив будущего мужа в туристическом походе). Наши отношения восстановились только 2 года спустя. В июле 2003 года она позвонила и согласилась, наконец, отдать нужную сумму, чтобы покрыть все долги. Васюша снова ездил за деньгами (но дома уже был новый муж Борис, который произвел приятное впечатление). Пройдя через все эти унизительные просьбы, я была рада (моего Васюшу больше никто преследовать не будет!).

В общем, деньги — главная доминанта в жизни моей сестры. Все определяется только ими. Неужели именно деньги развили в ней три черты: агрессию, лживость, и подлость? Когда Васюша тяжело заболел и попал в госпиталь, зная об этом, — она не позвонила мне ни разу! И со своей очень тяжелой ситуацией я была один на один — совершенно одна.

Вообще — и это самое главное — Эвелина свое прошлое — до Ленинграда — вычеркнула навсегда. Она ничего не помнит. И не хочет вспоминать. Если я в YouTube уже тысячу раз побывала в нашей Усть-Нерочке (где мы прожили свои первые 7 лет) и «проехала» миллион раз по Калымским трактам (я оставила там часть своей души), а сколько раз мы с Васюшей ездили в Камышин (а сейчас я — в YouTube) — то она этого не сделала ни разу (говорит, ей это не интересно! — А память души? — или — Нет никакой души?). Как-то я попросила адрес Лены, но она наотрез отказалась его мне давать (не хочу, чтобы вы меня обсуждали!). Судьба Лены ее не трогает (а ведь именно Леночка когда-то устроила ее на очень престижное место ВТО «Маска»). Не могу забыть ее директора — Марианну Васильевну — очень умную, очень образованную и очень красивую женщину, которая часто мне, когда я приезжала в Ленинград, отдавала очень дефицитные книги (это вызывало у многих неоднозначную реакцию!) и которая не один раз говорила: «Ирочка, ну скажи, что вы с Эвелиной — не сестры — слишком вы — разные! Все у вас отличается — внешность, ум, образованность, даже — душа. Ну, скажи, может быть, у вас отцы разные?». Я улыбалась, но объяснить ничего не могла — почему мы такие разные. В буддизме такие различия при абсолютно равных условиях объясняются кармой (См. новую книгу Далай-Ламы «Мой путь» (2020). Но современная психология тоже дает ответы на этот вопрос. Сейчас, имея определенные знания по психологии, думаю, влияние генетики на психологию человека — не решающий фактор, так же, как и влияние окружающей среды. Решающий фактор — сам человек — только он может изменить (если необходимо) «плохую» генетику, и — самое главное — выбрать из окружающей среды то, что соответствует только ему: в различных сферах (интеллектуальной, нравственной, профессиональной, бытовой) — именно то, что человек выбрал для себя — и будет его сущностью, истинным лицом (См. о созвучной моим мыслям концепции культуры К. Гирца о выборе определенных паттернов культуры, которые влияют на формирование концепции человека и его обретение индивидуальности). В нашем случае — в одной и той же социальной среде выросло два диаметрально противоположных — на всех уровнях — человека.

В 2008 году (как я уже писала), когда я решила все-таки задать невинный вопрос о сумме наследства, в гневе она выпалила: «Как, вообще, ты смела приезжать ко мне в Ленинград в нашу одну комнату!». Слышать такое было дико, потому что приезжала я раз в год на неделю и только два раза на десять дней! Зато к нам в Волгоград они вдвоем приезжали на месяц и занимали только мою комнату, никогда у меня, даже не спрашивая разрешения — я им сама ее с радостью отдавала!).

Вообще, это просто немыслимо было выслушивать такие мелочные, с одной стороны, и такие чудовищно абсурдные, с другой стороны — претензии!

И — последнее. Совсем недавно спросила Эвелину: «Это нормально, что ты не знаешь и не спрашиваешь ни одного телефона моих друзей и знакомых, если вдруг со мной что-то случится? Я ведь осталась совсем одна». Ответ буквально был следующим: «А в чем проблема? Если с тобой что-то случится, дверь взломают — сейчас это без проблем — а в телефоне у тебя обозначено «сестра». Вот такой грустный оксюморон — «безжалостная забота»!

Этот ее ответ — апофеоз ее деградации. В ранней юности я ни в каком страшном сне не могла и представить, что можно такое услышать от родной сестры! Я ведь её искренне любила и была к ней привязана в течение многих-многих лет.

Моей третьей сверхценной привязанностью стал мой муж Васюша. Он был, безусловно, послан мне свыше за все мои «мышкины слёзки». Все 22 года и 4 месяца нашей жизни вдвоем я ни разу с ним не была несчастна и никогда не была одинока (многие годы, засыпая, я говорила про себя: «Продлись, продлись, очарованье!»). Даже, когда он болел — я была с ним очень счастлива, несмотря на невероятные тревоги за него. Мы были гармоничны: нам было вместе и легко, и приятно, и интересно, и безопасно, и надежно (моя «5-ти компонентная формула состояний психологической совместимости» (См. мое эссе «Моя психология») и (См. о нашей жизни в моем эссе «Жизнь вдвоем» — ниже).

14. ЖИЗНЬ ВДВОЕМ