Мои ночные рефлексии

Но в Иловле мне судьба приготовила еще одни маленькие заплывы — у Меловых Гор в районе Захаровки. В 2007 году мы решили отметить мой день рождения 1 сентября именно на Иловле. Это чудное место (сочетание гор и реки — редкое для нашего ландшафта). В этом месте река делает поворот и получается довольно широкая запруда, в которой я и поплавала. Мы потом много раз на машине ездили на это место, чтобы полюбоваться красотой реки и гор, или, выбирая именно этот маршрут, когда ездили в Камышин).

КАРПОВКА. Очень небольшая речка (36 км), раньше впадала в Дон, теперь — в Волго-Донской канал. Я в ней плавала всего несколько раз с обеих сторон (берегов) в районе села с одноименным названием. Ее берега не лесистые (как у Иловли). А вода из-за родниковых ключей — холодная. Мы всегда проезжали на машине мимо по Ростовской трассе, и смотрится она с высоты моста очень живописно. Но никаких приключений она мне не подарила, зато в ней я чувствовала себя безопасно (никаких сетей).

САРПИНСКИЕ ОЗЁРА. На Сарпинском острове существует достаточно много озер, многие вытянуты, как лиманы, с буйной растительностью, некоторые — очень даже полноводные. Мы любили ходить от пристани к такому большому вытянутому озеру, где располагалась турбаза от химзавода. Пешком идти минут 45, по утоптанной дороге мимо лиманов, всяких рощиц — осиновых, смешанных, хвойных — а рядом бежала справа «азиатская» степь. Само озеро имело песчаное дно, по краям — деревья и заросли. Оно было настолько крупным, что имело несколько пляжей, а сама турбаза с домиками и со своим пляжем была в стороне, ее не было видно.

С этим озером связаны приятные воспоминания. Однажды летом 1984 года я со своими учащимися ПТУ № 19 (Судостроительное училище), где я преподавала английский, ездила на это озеро с ночевкой (днем мы плавали — и они, как когда-то на каруселях мои пионерчики на Дону, «катали» меня по озеру на веревке (один конец веревки был у меня, другой — у них) с достаточно большой скоростью (было очень трудно упросить их этого не делать — мне было неловко (не мои же они бурлаки!), но они говорили, что им это очень приятно — катать по воде любимого преподавателя. Но, скажу честно, ощущения были те еще!). Вечером мы сидели у костра и поскольку это был конец мая, то по вечерам было достаточно холодно и хотелось запрыгнуть в костер. Но в костер хотелось запрыгнуть и по другой причине — комары. Таких туч комаров я не могла предвидеть. А когда я решила броситься в воду, и поплыла, то они чуть не съели всю мою голову. В общем, та еще ночка!

Однако чаще у меня это озеро ассоциируется с жаркими летними днями: с плывущими на голубом небе облаками, высокой травой по берегам и веселым жужжанием стрекоз. Но однажды меня сильно поранила щука (я потом у специалистов узнала, что хищница любит это делать). Я, наверное, сама была виновата, заплыла в сплошные заросли, там, где ее дом, не мой, и плыла я, как хорошо помню, на скорости. Все равно это сказочные воспоминания (Сарпинские озера и Волгу на Сарпушке никогда не променяю ни на какие Мальдивы или Сейшелы! — которые видела только в интернете!).

ПРУДЫ в ВОЛГОГРАДЕ. В окрестностях Волгограда довольно широкая система прудов. Самый ближний пруд — в 15 минутах ходьбы от нашего дома (я много лет ходила туда гулять и несколько раз там плавала, но вода в нем далека от чистой). Однажды летом 1993 года один водитель на грузовике, проезжая сверху по дороге, умудрился увидеть меня, съехал вниз и стал возмущаться тем, что я плаваю в такой грязной воде, настойчиво стал звать в чистые водоемы (он знает, где). Я, конечно, отказалась. И поскольку место было достаточно уединенное, я его быстро покинула (Агату Кристи на английском под тенью деревьев почитать не удалось). Тем не мене природа там была необыкновенная, вокруг дубовые балочные рощи, а сам пруд окаймляют пирамидальные тополя. Но по-настоящему красиво было вокруг — прекрасные степи и луга. НО на сегодняшний день там построили огромный микрорайон с многоэтажками. Степи и луга исчезли. Навсегда.

Вторые два пруда находятся тоже в черте нашего района — по 45-му маршруту дачного автобуса. Один пруд в Старой Отраде — у дамбы, достаточно большой, плавать в нем было приятно, но воспоминания с ним связаны странные. Там почему-то много чаек, достаточно нахальных, одна меня как-то норовила клюнуть в голову, я постоянно уворачивалась, даже пыталась подныривать (что у меня получается плохо, я не ныряльщица), но она еще минут пять меня преследовала. Вот уж поистине порой не знаешь, откуда ждать угрозу. (Кстати — о чайках. Как-то по каналу «Поехали!» в проекте «Место гения» в одном эпизоде Игорь Оболенский рассказал прелюбопытную историю. Оказывается, чаек ненавидел Иван Бунин и с возмущением упрекал Чехова, как мог тот додуматься назвать пьесу в честь такой мерзкой птицы! Если бы не мой эпизод, я, наверное, была бы, мягко говоря, удивлена. Но Бунин был очень наблюдательным человеком, а может быть, и его, как меня, чайки атаковывали!). Кроме чаек есть еще мерзкие вороны! В августе 2021 года, когда я шла по бульвару недалеко от своего дома, я вдруг услышала жуткое карканье и не успела опомниться, как меня сзади атаковали вороны (одна села на голову — но я ее отбросила рукой), потом они сделали круг и снова пошли в атаку спереди, но одну я успела отбить тяжелым рюкзачком, а на вторую (она не решилась атаковывать, а уселась на спинку скамейки и нагло смотрела на меня) я атаковала. Каркать они перестали. Преследовать меня не стали. В интернете дома я прочитала, что они действительно нападают сзади, что мстительны, что лучше их вообще не злить (одного индуса они преследуют уже много лет!). Мне все мои знакомые посоветовали сменить маршрут и хотя бы не гулять там недели две. Но я решила иначе: это мой любимый город, это мой любимый район, это мой любимый бульвар. И что — я должна это всё отдать каким-то паршивым воронам? Ни за что! Я пошла по тому же маршруту на следующий же день! Надела темные очки, кепочку с козырьком, взяла тяжелый рюкзачок и зонт с длинным наконечником! Я хотела с ними сразиться! Было очень страшно! Но я мужественно прошла по всему длинному маршруту — никого. И на следующий день — никого. Больше я их никогда не видела! Так что индус — трус. А советчики в интернете — полные идиоты).

А маленький прудик находился немного дальше. Он очень домашний. Весь заросший (мой любимый ландшафт). Плавала в нем я только один раз. Но мы часто с мужем любили на машине кататься по этому маршруту и проезжать именно мимо него (крутой спуск и крутой подъем, а прудик в ложбинке между этими подъемом и спуском), там — сказочные закаты и ранние сумерки с отражением в воде молодого месяца.

И, наконец, пруд в верхней Горной Поляне (22 км от города). Добраться можно только на машине. Для себя мы его открыли только в 2000 году поздней осенью. И уже в следующем году Вася часто стал меня туда возить «на заплывы». Несколько лет подряд я была без ума от этих заплывов, проводила в воде часа два-три (Вася терпеливо ждал у машины). Это даже, наверное, скорее не пруд, а озеро (естественного происхождения с холодными бьющими снизу ключами). Ширина его небольшая (100 метров) зато в длину с различными поворотами среди камышовых зарослей — гораздо больше. Мы приезжали в разное время суток (днем, ранним и поздним вечером) и всегда вода была прелестной. Но в 2004 году я неожиданно наткнулась на сети, не запуталась (они оказались очень толстые капроновые), но я вынуждена была долго скользить именно по ним. Ощущения не для слабонервных. В тот же вечер, как социально активный человек, я сразу разыскала директора совхоза, но он равнодушно сказал, плывите, куда хотите (сети нагло отрицал!). Потом выяснилось, что пруд был отдан в аренду, расставлены везде сети, и все рыбаки должны были платить деньги за пойманную рыбу. Несколько раз я натыкалась на какие-то бутылки и другие скользкие предметы. А потом прошел слух, что туда еще забрасывают и динамиты, чтобы глушить рыбу. Риск нарваться на них был очень большой. Мое терпение длилось четыре года и потом, несмотря на огромную любовь к воде, в 2008 году я прекратила плавать в этом пруду (и в других водоемах — тоже).

Я открыла для себя другое водное наслаждение — наслаждение от плавания в домашней ванне. Это, можно сказать, мое потрясающее концептуальное открытие. Конечно, я и раньше по вечерам лежала в ванне (не только стояла под душем). Но со временем я придумала много упражнений в самой ванне (начиная с 2010 года). Вообще-то, сделать это открытие меня заставило мое плохое здоровье, на которое я всю свою жизнь мало обращала внимание. Да, помню, что зимой, гуляя, вдруг осознала, что еле волочу правую ногу. Посмеялась и продолжала идти дальше. Но летом того же года мы с мужем решили съездить за Волгу, т. е. на Сарпушку. Очень все изменилось. Наш пляж 70-90-х годов справа от пристани — исчез: прекрасные песчаные дюны поглотила вода, осталась одна грязная трава. Пляж перенесли в другое место — слева. Хотя и много чудного песка, но ужасно много мусора. После небольшого заплыва решили вернуться домой. До парома было еще больше часа, и мы решили возвращаться на частной лодке (бизнес был хорошо налажен). Договорились с одним таким перевозчиком. И вот, когда нужно было закинуть высоко через борт лодки правую ногу, я, к своему ужасу, поняла, что сделать это не могу. Она тяжелая и не поднимается. Вася рядом смеется, думает, что я так прикалываюсь. Но мне не до шуток. Что делать? Когда я поймала недоуменный взгляд лодочника, я отчаянно обеими руками схватила ногу и перекинула ее за борт лодки.

К неврологу я не побежала. Но приняла жесткое решение делать упражнения в ванне. Сама разработала комплекс упражнений (См. ниже). И вот уже более десяти лет без единого пропуска («Несмотря ни на что»! — девиз мой с юности) каждый вечер или ночью я делаю в воде эти упражнения. А потом не просто стою под душем, а делаю меридиальный душ (сильной струёй вожу по условным меридианам сверху вниз (конечно, я знаю, что настоящие меридианы, как описывает китайская медицина, имеют очень витиеватые маршруты — но я вожу струёй душа по, так сказать, «условным» меридианам), а также точечный душ (направляю ту же сильную струю на все свои болевые точки и также — на основные три точки тревоги, по несколько секунд на каждую).

Так, я себя спасла. Восстановилась довольно быстро. Ванна, думаю, уберегает меня от многих проблем. Я убеждена, что, если бы традиционная медицина рекомендовала этот образ жизни, или сами люди поняли бы эту огромную пользу для своего здоровья и не ленились бы каждый вечер отдаваться воде — они уберегли бы себя от многих болезней!!!

Ванна! Теперь она не только мой самый любимый водоем, а единственный «прудик», в котором так сказочно прекрасно «плавать». Перед всеми остальными водоемами ванна имеет 11 «железобетонных» преимуществ:

*Никуда не надо не только ехать, а даже не надо выходить из дома. *Полная безопасность (при ее длине 1.5 метра — утонуть в ней невозможно) — никакой тревоги! *Вода в ней чистая, питьевая, проточная (не грязная, не соленая) — у нас колонка. *Поскольку для меня в воде главное — кинестетика, ощущения, ванна создает оптимальный объем воды вокруг моего тела, как, когда я плыву в водоеме (больше я просто не в состоянии охватить!). *Разработанные мною упражнения дают нагрузку на все группы мышц и соединительные ткани (большая нагрузка, чем обычное плавание).

*Упражнения я делаю с закрытыми глазами (ощущения острее). *Температура воды в ванне — 35–39 градусов (в каком еще водоеме нашей не очень жаркой северной России я смогу получить такую терапию для своих не очень здоровых почек?). *В ванне я лежу совершенно одна, и никто из чужих меня никогда не побеспокоит (ни с чем не сравнимое чувство защищенности). *Благодаря тому, что я не просто одна, а наедине с собой, я вхожу в сферу глубокой рефлексии (особенно интеллектуальной рефлексии — много интересных мыслей у меня зарождалось именно в ванне — и, когда я работала над диссертацией, — иногда даже, быстро выпрыгивала из ванной, чтобы срочно что-то записать!!!). *Ванна — один из лучших видов медитации с ее релаксирующим эффектом. *Ванна — в любой момент, всесезонное наслаждение, а не только летом!!!

Вот эти 10 УПРАЖНЕНИЙ В ВАННЕ (для неленивых избранных):

Для позвоночника, щитовидной и поджелудочной железы: ложитесь в наполненную на треть водой ванну (температура 35 гр.) и поднимайте туловище над водой, одновременно поднимайте и опускайте в воде руки (начинайте с 5 раз и доведите это трудное упражнение до 35 раз).

Для ног: немного по ванне спуститесь вниз, поставьте пятки на противоположный край ванны, но так, чтобы на этот раз колени были в воде, и начинайте поочередно вниз сгибать и разгибать коленные суставы — в воде (107 раз).

Для рук: Сжимайте в кулачок и разжимайте кисти рук в воде (53 раза).

Для рук: Выкручивайте вдоль туловища энергично влево — вправо руки (35 раз)

Для ног, живота и позвоночника: приподнимите ступни ног (но они должны быть в воде) и начинайте их вращать сначала во внешнюю сторону 35 раз, а потом во внутреннюю сторону — 35 раз.

Для ног: Сгибайте и разгибайте в коленях ноги, возвращая их в выпрямленное положение на дне или на противоположный край ванны (35 раз).

Для растяжки ног: Поднимайте из воды по пять раз попеременно каждую ногу, выпрямив вертикально своему туловищу — как «свеча» (35 раз).

Для ног и таза: энергично сталкивайте вместе и затем разводите колени (53 раза).

Для внутренних органов и позвоночника: Покатайте свою попу направо и налево по дну ванны от края до края (53 раза).

Повторите второе упражнение.

Так, я создала «импортозамещение» разных водоемов простой ванной, которая не только дарит мне наслаждение, но и, очень надеюсь, позволит сохранить здоровье, душевное равновесие и, возможно, вернет силу духа.

Итак, моя страсть к воде — не исчезла (из-за новых возникших обстоятельств), а — осталась со мной — навсегда. Чему я безмерно благодарна судьбе.

8. МОИ ПРОГУЛКИ ПО ЛЮБИМОМУ ГОРОДУ

Наверное, страсть к одиноким прогулкам есть у немногих людей. Многим это кажется пустым занятием. Другим — скучным. Третьим — утомительным. И чаще — одиноким. Не так давно в процессе консультации я уговаривала одного своего бывшего студента (сегодня — уже давно преуспевающего бизнесмена) погулять по центру хотя бы часа два — и погрузиться в рефлексию, чтобы «привести свои мысли в порядок» (чего он хотел). Он был очень удивлен: «Как? Просто так ходить по улицам?». — «Нет, посетите картинную галерею, например». Один раз он все-таки погулял — но почувствовал себя очень одиноко. Действительно — прогулки наедине с собой — это встреча с самим собой. И — насколько человек интересен — настолько и прогулки будут приносить не просто удовольствие, а — радость.

Прогулки по городу — это, безусловно, к тому же — одна из форм медитации (ее форм существует множество: путешествия, искусство, чтение, музыка, йога и др.). Медитация может происходить на определенных уровнях: энергетическом, физиологическом, эмоциональном, интеллектуальном и духовном. Она так же может выполнять определенные функции, которые, в свою очередь, могут способствовать: релаксации (расслаблению после напряжения и стрессов), равновесию (между процессами возбуждения и торможения, а также возвращению в основной центр ЦНС), катарсису (очищению от ненужных вредных токсичных структур на всех уровнях), стимуляции (здоровому возбуждению, накоплению здоровой энергии), наполнению (впечатлениями, информацией, знаниями), переключению (с травмирующей ситуации — на расслабляющую интересную прогулку). И чем насыщеннее содержание прогулки, чем больше она приносит радость, тем большим психотерапевтическим эффектом она будет обладать. Все эти размышления о медитации занимали меня много лет.

Известно, что Зигмунд Фрейд в течение многих своих долгих десятилетий два раза в день (после утреннего приема пациентов и после ужина) неизменно совершал долгие прогулки по улицам чудесной Вены. Правда, норвежский психиатр Финн Скэрдеруд, прошел по его маршруту и — не впечатлился (как он сам об этом написал в своей книге «Беспокойство. Путешествие в себя» (2000). Не знаю, по какому маршруту шел Скэрдеруд, потому что у Фрейда было несколько маршрутов: он шел мимо дворцов и домов, выполненных в прекрасных архитектурных стилях, иногда пересекал Старый город, а иногда шел вдоль набережной Дунайского канала. Но всегда шел мимо двух мест: лавки торговца сигарами у церкви Святого Михаила (нужно было пополнять запасы, т. к. в день Фрейд выкуривал более 20 сигар — роковая ошибка — он заработал себе рак гортани, который терзал его многие годы, перенес бесчисленные неудачные операции) и — книжный магазин «Букум», принадлежащий его издателю, которому отдавал свою рукопись или забирал оттиск своей очередной книги для правки. Иногда Фрейд гулял не один (со своими детьми или с коллегами). Но чаще он гулял один.

Я привела Фрейда в качестве достойного примера, чтобы показать в каком контексте и с какими целями можно совершать прогулки по городу. Есть, наверное, несколько условий для осуществления прогулок в городе по определенным маршрутам. На мой взгляд, их может быть три: визуальная привлекательность самих маршрутов (красивые места), притяжение конкретных объектов, находящихся на этих маршрутах, и — определенный контекст, в который вписываются эти прогулки. У Фрейда — это была красивая Вена с ее архитектурой и каналами («визуальная привлекательность»), это была лавка продажи сигар, а также книжный магазин («конкретные объекты притяжения») и, наконец, годами отработанный распорядок дня («контекст»).

Мои прогулки в Волгограде начались с 1975 года и длились 23 года. Сначала определенным контекстом был институт, в котором я училась в течение 5 чудесных лет. А потом — незабвенные курсы иностранных языков, на которых я преподавала английский язык в течение 17 лет. В те годы мои прогулки были связаны с возвращением после занятий (вечерние прогулки). Но — были и прекрасные субботы, когда я приезжала в центр исключительно ради книг и чашечки кофе в приятном кафе. Тогда маршрут был достаточно длинным и охватывал семь книжных магазинов. А теперь все по порядку.

1975 год. Мы переехали из Камышина в Волгоград. Город (особенно в отличие от тогдашнего Камышина с его грязными неухоженными домами) потрясающей красоты. Но даже, сравнивая его не с Камышином, а с Ленинградом, смею подчеркнуть красоту Волгограда. Если Невский, по которому я много лет гуляла, лежит, в основном, среди внушительных семиэтажных зданий строгой архитектуры ХУШ-Х1Х века, а зеленых зон практически нет, то в Волгограде, наоборот, вся центральная улица (Ленинский проспект) на всем своем протяжении имеет посередине широкий бульвар с большим разнообразием деревьев (тополя, липы, голубые ели, березы, клены, акации, каштаны) и с прекрасными клумбами — розариями. И, если кто-то захочет найти точку обзора центра города, то лучшего места, чем на углу медуниверситета (сейчас там Волгофарм) не найти: вы увидите такую прекрасную круговую панораму с прекрасными зданиями, утопающими в зелени, что дух захватывает! И, если Нева в Петербурге со стороны Невского абсолютно не видна, а ее присутствие выполняют каналы, то в Волгограде Ленинский проспект лежит параллельно Волге, и она со своими прекрасными песчаными косами отовсюду видна (и, когда вы идете по проспекту, и, когда вы едете на автобусе или троллейбусе — достаточно просто повернуть голову). Конечно, кому-то такое сравнение (да еще вроде как чуть ли и не в пользу Петербурга) покажется дерзким, но я это делаю только в контексте присутствия природы как визуальной привлекательности (наравне с красивыми зданиями). Здания в центре Волгограда тоже 7-ми-этажные (иногда с причудливой архитектурой) — их строили пленные немцы под руководством ленинградских архитекторов (получились очень похожи на архитектуру северной столицы с оригинальной облицовочной плиточкой — хотя они выглядят не так масштабно и не по сплошной линии). Более того у нас в городе здания построены не впритык (много воздуха! О чем когда-то мечтали в Х1Х веке умные архитекторы в Нью-Йорке — у них и девиз поначалу был «Много воздуха!» — но, как известно, экономия победила и — был построен город с ошеломительными небоскребами, но без воздуха, без огромного неба над головой (дома почти смыкаются на головокружительной высоте) и без зеленых зон (в Центральный парк надо еще ехать!). Но самое смешное (а может — грустное), что этим городом все восхищаются и завидуют тем, кто там живет (абсурд!), правда, в последнее время я все чаще вижу ролики о другом Нью-Йорке. Я уж не говорю о том, как восхищаются Петербургом (и совершенно справедливо! Я уверена, что Петербург — один из самых красивых городов в мире — а Венеция, например, на мой взгляд, с ее отравленным гнилым воздухом и грязной водой — не идет ни в какое сравнение! И то, что мне недавно впаривали, что сам И.Бродский ею восхищался гораздо больше, чем родным Ленинградом (а когда-то до Венеции написал: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать») — но потом передумал). Однако вспомним холодные, разрушающиеся дома Венеции, описанные Генри Джеймсом в его «Письмах Асперна».

Мало кто знает, но и у Стефана Цвейга есть очерк «Посещение Ленинграда» в рамках очерков «Поездка в Россию», где он с нескрываемой завистью (даже со злостью!) говорит о красоте Петербурга, особенно его задели роскошные проспекты, широкие каналы (которые, вообще-то, не очень широкие) и гигантские круглые площади, которые построить позволил себе Петр 1, но — не смогли позволить себе европейские короли (он это ядовито охарактеризовал не иначе, как русское мотовство, которое проявилось в мотовстве пространства).

Наш город, как и все южные города (Ростов-наДону, Краснодар, Кременчуг на Украине) имеет еще одну прелестную деталь городского пейзажа — дикий виноград, заползающий иногда очень высоко на последние этажи и обвивающий окна и балконы домов. Очень трогательная красота! Но ее надо видеть! И я ее всегда видела и вижу. Наслаждение невероятное (вот только вчера прошла по улице Мира!). Но у зданий Волгограда (в Ростове, кстати, — тоже) в центре есть еще одна особенность — они монохромны (превалирующий цвет — желтый). И это не недостаток, а гармоничное достоинство, которое очень уравновешивает центральную нервную систему. А разноцветные, пестрые дома (как в Саратове, Самаре, Норвегии), хотя и вносят будто бы разнообразие и даже кого-то веселят, но могут вызывать и — разрыв, неустойчивость и даже беспокойство. Не зря умные англичане еще больше уравновесили восприятие — сделали исторический центр Лондона почти тотально серым (но это — мои ландшафтные рефлексии).

Итак, первое условие для прогулок по городу — визуальная привлекательность, красота самого города. Второе условие — притяжение конкретных объектов. Третье условие — контекст. В первый год своей жизни в Волгограде мои прогулки начались не сразу. Сначала нужно было город изучить и понять. С моей прозопагнозией (См. мое эссе «Мои болезни: с врачами и без врачей»), т. е. с затрудненной ориентацией на местности, я думала, что мне сделать это будет сложно. Оказалось, совсем нет, очень даже легко! Из-за простого профиля города — он вытянут, как известно, на 114 км и располагается вдоль Волги. А в центре ориентироваться было вообще просто: центр города лежит между Волгой и железной дорогой!

В тот первый год моим контекстом была работа в книжном магазине на Академической в техническом отделе. Благодаря этому, я все книжные магазины в центре уже знала, но специальных прогулок по ним не совершала — в это время я в своем книжном магазине сама работала. Но уже тогда были объекты притяжения по другим маршрутам прогулок по городу — по окончании моего рабочего дня, после семи часов вечера, я уезжала на троллейбусе или шла пешком в центр сначала по Рабоче-Крестьянской улице (своему названию она не соответствует — очень элегантна: дома с причудливыми башенками со сталинским ампиром, а сейчас и вовсе — стеклянные новоделы), потом — по Астраханскому мосту через речку Царицу, которая, к сожалению, давно уже, как и многие речки в Москве, спрятана в трубу (но в советское время внизу под мостом по всей территории был очаровательный пейзаж — сплошная зеленая зона с густыми кронами больших деревьев). И, наконец, выходила на Ленинский проспект и шла или по широким тротуарам, или в середине по бульвару в тени огромных деревьев среди роскошных клумб с розами. На Аллее Героев (с величественными пирамидальными тополями, голубыми елями и множеством кустов, которые придают особое очарование и создают иллюзию леса) шла в сторону Волги (она лежала впереди, как на ладони) к кафе «Керамика», где пила кофе (не такой, увы, вкусный, как на Невском), но сама атмосфера из-за уютного интерьера была сказочной. Выходила из кафе я уже в бархатную южную ночь (дело было уже ближе к поздней осени) и снова поднималась по Аллее, по другой ее части, перейдя через Проспект, туда, где Вечный огонь (он всегда был для меня местом притяжения), потом уже шла через нашу большую красивую Площадь Павших Борцов и затем поднималась по улице Гоголя к Привокзальной площади (слева оставался сквер — часть Городского Сада). Уже давно был поздний вечер. Но — впереди был момент не для слабонервных — взятие штурмом «двойки» (единственного автобуса, уходившего в Кировский район). В 70-е годы на «двойке» можно было уехать всегда, даже в час ночи. Но всегда гудела толпа (даже в час ночи!). Главная тактика заключалась в том, чтобы попасть в автобус так, чтобы можно было легко найти местечко, и всю дорогу (45 минут), безмятежно расслабившись, сидеть и смотреть в окно. Я не могу сказать почему, но мне практически всегда удавалось встать в первом ряду и, как правило, дверь оказывалась прямо напротив меня, но в нее, эту дверь, нужно еще было молниеносно взлететь (иначе толпа могла снести), но тогда мне и это удавалось делать легко. Сейчас, по прошествии стольких лет, я удивляюсь, почему меня это сильно не напрягало (не то, чтобы я считала это нормальным явлением — нет, конечно, тем более эти безобразия творились только с «двойкой», другие автобусы и тем более троллейбусы в городе были вполне себе цивилизованными). Ответ, наверное, в том, что я испытывала необъяснимое восторженное состояние, когда автобус потом мчался в темную ночь и сначала проезжал мимо огней большого красивого города (особенно очаровательна была подсветка среди «древнегреческих дорических» колонн городской администрации (тогда — Обкома КПСС) — для того времени не частое явление), а затем нырял в такие «черные пасти», которые и можно было наблюдать только из окна безопасного автобуса: Дар-Гора с ее жутким частным сектором, мрачный отрезок страшных оврагов после Чигиринской (сейчас там еще одна Лента), и особенно — кромешная тьма после Обувной фабрики и — до самого нашего Кировского района (в те годы никакого университета, ни тем более Ленты и Ашана и в помине не было). В общем, эти контрасты очень щекотали нервы и вызывали у меня почти мистический восторг. Наверное, я действительно любительница острых ощущений от необычных маршрутов.

Был один случай, который спустя годы вспоминаю не только я. В конце 80-х я, как обычно, в конце сентября отправилась на день рождения к своей подруге в Сарепту. На электричке я ездить не любила. Поехала на автобусе. На нужной остановке надо было выйти и перейти дорогу, а потом долго идти по огромному степному пустырю, заросшему камышами, через реальные болота по узкому деревянному настилу. Идти после автобуса пешком примерно 35 минут. Всё мне казалось не так страшно, но в тот день у меня в институте были поздние занятия и на тропинке в болотах я оказалась уже в очень густых сумерках (как это описано в «Собаке Баскервилей»): идти было жутковато, слева и справа от меня стояла зеленая жижа: я еще подумала: «Это реальное болото или можно выплыть? А вдруг меня сзади кто-нибудь столкнет?». Пришла я к праздничному столу в 10 вечера. Когда вошла, меня встретила компания из 10–12 человек (все друг друга знаем). НО все сидели с напряженными лицами. Кто-то тихо спросил: «Ты откуда?». Я ведь не могла появиться в это время (все знали расписание электричек). За окном была ночь. Кто-то снова спросил: «Ты … шла через болота?». «Ну, да, я на автобусе ехала, а потом — через камыши». Никто не мог поверить в такое безрассудство! Всем было не по себе. Вспоминали об этом даже годы спустя. Но и этот маршрут я всегда любила.

1976–1981 годы. Годы учебы в институте. Другой контекст. Новые смыслы. Занятия на нашем факультете иностранных языков были исключительно во вторую смену, т. е. начинались с 14 часов дня («нулевка» с 12.00). В моей жизни началась и длилась пять лет прелестная идиллия (для такой «100 % совы», как я — это был подарок судьбы). Заканчивались занятия без 10 минут девять вечера. И, если на занятия я неслась сломя голову, иногда даже на троллейбусе (никогда не опаздывала), то после занятий я всегда шла пешком — какой бы уставшей я ни была. Я не представляю свою учебу в институте без этих вечерних прогулок и, наоборот, именно эти вечерние прогулки не мыслимы без учебы в институте. Они были наполнены контентом моих занятий, смыслом моих новых знаний, смыслом всей моей жизни. Мой маршрут начинался с чашечки кофе, которую я успевала выпить в кафе «Волга» на другой стороне проспекта (напротив нашего института наискосок справа). Кафе работало до 21 часа, но я успевала. Кофе, конечно, был так себе, но атмосфера была вечернего города. Помню, как однажды я подошла к стойке уже со своей чашечкой, но напротив меня оказались некстати какие-то москвичи (я это поняла по разговору этих трех молодых мужчин) и бесцеремонно стали меня разглядывать. Мне это было неприятно до такой степени, что чашка дрожала у меня в руке, я вынуждена была ее поставить на стол и быстро уйти. Но такое, к счастью, было только один раз. Зарядившись энергией кофе, я выходила и мой маршрут пролегал сначала по Ленинскому проспекту вдоль домов по тротуару (посередине по бульвару я ходила очень редко, т. к. приходилось на перекрестках переходить на тротуар и снова возвращаться из-за разрывов для машин — НО однажды очень теплой бархатной ночью я все-таки решилась пройти по бульвару среди красивых лунных фонарей и — получила огромное удовольствие — никто не встретился, было немного страшно (я шла поздно в 11 вечера после заседания нашего научного кружка) — но эта ночь иногда мне даже снится!).

Потом мой маршрут протекал по-разному. Или я сворачивала сразу на улицу Гагарина, проходя мимо величественного Планетария (в котором до сих пор ни разу не была!) и потом шла по улице Мира мимо областной научной библиотеки, или — на Порт-Саида (с очень красивым открытым сквером слева и очень презентабельными, с большими окнами, домами справа) и снова шла по улице Мира (элегантные светло-желтые 3-х-этажные дома с тем самым очаровательным вьющимся диким виноградом), или — шла до широкой Комсомольской улицы с прекрасными тополями — невероятно красивой, поднимающейся вверх на эстакаду (но постоянно это будет только через пять лет). Однако пока я училась в институте чаще всего я все же шла по почти всему Ленинскому Проспекту, пересекая все эти наши красивые улицы и выходила на Аллею Героев и всегда шла к Вечному огню. Это одно из моих самых сильных мест притяжения. Вспоминаю как-то очень поздний зимний заснеженный вечер. Я вышла из института поздно (в 11 вечера) — после заседания нашего студенческого научного литературоведческого кружка (СНО) и пошла по своему любимому маршруту (все уехали на троллейбусе). В городе было пустынно. Я шла одна. У Вечного огня — никого. Я одна — во всей Вселенной! Это были «мои минуты» (как говорила героиня романа «Обед в ресторане «Тоска по дому» Энн Тайлер). От вокзала в тот поздний вечер я умчалась на коммерческом «Икарусе» (это всегда была нечаянная радость!).

Был у меня в мои студенческие годы еще один маршрут. Объектом притяжения была наша Центральная набережная. К ней я шла почти так же, т. е. до Аллеи Героев, но поворачивала не направо, в сторону вокзала, как обычно, а, наоборот, налево и — шла вниз к Волге, потом уже на набережной поворачивала налево и уходила далеко вдоль Волги в обратную сторону (как бы снова в сторону института), но минут через 20, снова поворачивала назад и, дойдя до Аллеи, поднималась вверх своим обычным маршрутом до вокзала. Очень часто по Набережной я шла от 11 до 12 ночи совершенно одна (не боялась, что не смогу уехать домой — в те годы, к счастью, это было невозможно). Эти поздние прогулки по Набережной в моей памяти отложились как исключительно осенние (дождь, мгла, туман) и зимние (метель, снег). Когда я описывала каталог нашей библиотеки в 2012 году, я нашла у 27-летнего А.Пушкина пронзительные строки: «Весна, весна, пора любви. Как тяжко мне твое явленье, Какое томное волненье. В моей душе, в моей крови… Как чуждо сердцу наслажденье … Все, что ликует и блестит, Наводит скуку и томленье. — Отдайте мне метель и вьюгу, и зимний долгий мрак ночи». Это мое стихотворение. Никогда бы не подумала, что Пушкин весну тоже не любил! Клайв Льюис дал этому прекрасное грустное объяснение: «Весна — это только ожидание жизни». А поэтому (добавляю я) — это время волнения, тревоги и одиночества. Но я в годы учебы в институте ничего подобного не испытывала. Я любила гулять одна. И — мне никогда не было одиноко. Я никогда не искала наслаждений! Я искала дожди, туманы, вьюгу, мрак ночи, штормы. Я любила плыть одна (в прямом и в переносном смысле).

И все это было в контексте литературоведческого кружка (где мы засиживались допоздна — поэтому и мои очень поздние прогулки по городу). Мы обсуждали современную зарубежную литературу (в основном, в рамках модернизма, но не только). Многое в те годы печатал журнал «Иностранная литература» и многие романы выходили на языке оригинала: Айрис Мёрдок и ее роман «Черный принц» в контексте экзистенциализма (См. об этом в моем эссе «Мои поступления в вуз и КГБ»), где постоянно подчеркивается невероятная хрупкость человеческой жизни (читайте недавно вышедшую книгу Нассима Талеба «Антихрупкость», но — какой ценой она достигается?), Джеймс Джойс и его роман «Портрет художника в юности» (о мучительном поиске самого себя сквозь призму нездоровья), Вирджиния Вулф и ее прелестные эссе о человеческом достоинстве (например, «Своя комната»), Герберт Лоуренс (и его роман «Любовник леди Чаттерли» — он вызвал бурную и неоднозначную реакцию, мне, например, был ближе и симпатичнее ее интеллектуальный муж, нежели малообразованный любовник-олух), Джон Фаулз и его тогда недавно вышедший у нас роман (и на английском — тоже!) «Башня из черного дерева» (в котором ставились необычные вопросы: как всего за три дня герой (30-летний живописец и критик) неожиданно осознает (как об этом удивительно проникновенно написано в Предисловии), что все его и материальное благополучие, и семейный уют, и особенно его собственное замкнутое в геометрических пределах элегантных абстракций творчество — не что иное, как формы добровольного самозаточения в башню комфортабельной несвободы) и, конечно, Фрэнсис Скотт Фицджеральд и его потрясающий роман о человеческой неблагодарности и жестокости «Великий Гэтсби». Это была для всех нас совершенно новая другая литература и я, как староста кружка, включала ее в процесс обсуждения на наших встречах. Все это было очень интересно! И делало жизнь глубокой, насыщенной и необычной!

В годы учебы в институте был у меня и еще один объект притяжения — Училище искусств на улице Мира, где по субботам часто бывали камерные музыкальные вечера (симфонические, оркестровые, фортепианные, струнные, скрипичные и многие другие). Я очень любила эти вечера! Музыканты часто приезжали из Москвы, из Ленинграда, из Саратова и других городов. Зал был небольшой, но очень уютный (и всегда — переполненный). Когда открылся ЦКЗ в речном порту на Волге с его божественным органом, я, конечно, ездила и туда. И к моему маршруту добавилась центральная лестница, по которой я поднималась уже поздними вечерами после концертов и вид города с лестницы открывается очень необычный, почти мистический (таинственные — как бы поднимающиеся где-то высоко — с освещенными окнами, высокие дома — слева и справа) — такой панорамы нет ни в одном, как мне кажется, из волжских городов..

1981–1998 годы. Сразу после окончания института ни в какую аспирантуру меня не пригласили (понятно — почему), но зато уже через два месяца в сентябре мне предложили 2-х-годичные (тогда) курсы иностранных языков при пединституте (в корпусе на Академической) «для лиц с высшим образованием», где я преподавала английский язык (до конца 80-х — вела в одной группе, а потом, когда они стали одногодичными — уговорили вести в двух группах («сильной» и «с нуля») — поэтому я стала ездить на вечерние занятия после своей основной работы четыре раза в неделю). Эти 17 лет я вспоминаю с восхищением. Правда, самые первые занятия в первой (для меня) группе оказались не простыми. Мне намеренно дали одну группу со словами: «Говорят, что ты очень хорошо знаешь английский — больше из наших преподавателей никто ее не хочет брать!». Дело в том, что группа эта была очень сильная и уже перешла на 2-й курс обучения, а на 1-м курсе у них вел преподаватель, который проходил 2-х-месячную стажировку в Англии — с прекрасным произношением — но он уже не работал. Я про себя подумала: «Ну и — что?». В своем английском я была уверенна. Но — группа встретила меня в штыки. Сначала они мне задавали вопросы, где их преподаватель (хотя им все объяснила администрация). Потом сидели надувшись. Демонстративно молчали. Я старалась ничего этого не замечать и не реагировать. Но и заискивать перед ними — не могла. Даже вела себя намеренно холодно (не ожидала от себя). Свои занятия с самого начала я строила не стандартно. Главными критериями были глубина, содержательность, ясная структурированность и, самое главное, — интерес. Однако, теплую атмосферу сначала я им не дарила (как это потом будет в моих группах на всех моих занятиях — всегда). Это противостояние длилось ровно два занятия. Когда я пришла на третье, то почувствовала какое-то изменение. Поздоровалась. Села. А они все встали — и окружили мой стол. Сказали, что виноваты передо мной. Сразу не поняли, какого уровня преподаватель перед ними. Английский я, оказывается, знаю лучше всех (?). А мое произношение не только не хуже, а даже лучше того преподавателя («Но Вы же не были в Англии?» Как я поняла, в этом и заключался весь «мой минус»). В общем, все закончилось очень большой взаимной симпатией. Весь год я им дарила много интересной информации (из литературоведения и психологии), но — на английском. Подружились так, что в конце мая окончание учебы отметили в парке Саши Филиппова (пили шампанское из бутылок, но это не выглядело вульгарно, а как-то очень трогательно). А потом после получения дипломов они организовали прекрасный вечер с прекрасным накрытым столом на дому (у одной прелестной девушки в квартире там же — на Рабоче-Крестьянской). Было сказано много теплых слов. Потом в течение последующих 17 лет у меня будут другие группы, некоторые (особенно в 1989 — 1990-е годы) — также невероятно талантливые и интересные (по специальности это были врачи, инженеры, архитекторы, преподаватели, в 90-е — еще и студенты). После занятий они, как правило, меня не отпускали — вместе выходили на улицу, вместе ехали на троллейбусе и вместе бродили в центре по вечернему городу (а в мае как-то все вместе уехали с ночевкой на дачу к одному из слушателей — химику — и всю ночь разговаривали, а днем совершили прелестную прогулку по окрестностям).

Но, конечно, в основном, я бродила по улицам города одна. В годы курсов мой маршрут после занятий был неизменен — я садилась на троллейбус, доезжала до Центрального рынка, выходила и спускалась в подземный переход и потом поднималась по Комсомольской — и шла к ж/д вокзалу. Мне очень нравилась улица Комсомольская. Я шла по ее левой части (эстакада — справа от меня) и любовалась красивыми домами, между которыми было много воздуха и — темное вечернее небо. Это небо всегда было разным, но всегда — мистически красивым (бурым с серыми облаками — осенней ночью, темно-синим — зимой, бирюзово-желтым — весной). Нигде (ни в Волгограде, ни в Ленинграде) неба такой сказочной красоты между домами я никогда не видела. А сама улица уже тогда светилась огнями. Очень красивый городской пейзаж. Но это все было в контексте «моих английских курсов».

Сразу после окончания института начались и мои субботние книжные маршруты. Я приезжала в центр около 5 вечера, выходила на Академической и сразу шла в два книжных магазина (№ 9 и «Букинист»), которые располагались в одном здании, в одном вестибюле, в двух шагах — напротив друг друга, где я когда-то работала и где были мои друзья, с которыми я сохраняла теплые отношения на протяжении многих лет. Поскольку книги в советское время было купить чрезвычайно трудно, мои «теплые связи» меня очень выручали (много хороших книг было куплено именно в этих магазинах — книги из серии «Литературные памятники», книги эпохи «Серебряного века», книги на английском языке — оригиналы из самой Англии (в 90-е), книги по психологии — например, Джеймс Гибсон в 1 экземпляре достался только мне, потому что доцент из педа от него отказалась!). Я им очень благодарна (и — ей тоже)! Но после того, как они упросили меня в 1989 году прочесть перед покупателями какую-нибудь литературоведческую лекцию (им для галочки) — и я выбрала Анну Ахматову (на её юбилей) и на свою голову «произвела фурор» — они ведь меня не знали в этом амплуа (эта злосчастная лекция столкнула меня и с необычной ситуацией, которую я описала в своем эссе «Мои» маньяки») В общем, им очень захотелось общаться со мной чаще и они стали приглашать к себе домой в гости Они знали, как я люблю книги и знали, что ради них отказываться не буду (правда, я тоже приходила не с пустыми руками — пекла свои «Наполеоны»). Меня это стало напрягать, я решила завалить их подарками (благодарность за книги). Но не тут-то было! Они любили повторять фразу «Нам твои подарки не нужны! Нам нужна ты сама». И я поняла, что попала в ловушку. Уже приняла решение освободиться из «сладкого плена» и к ним больше не ездить. Но вдруг наступила эра рыночной экономики и книги валом покатились в книжные магазины. «Блат» прекратил свое существование, как явление и — навсегда исчезла всякая зависимость. Но я все равно девочкам очень благодарна: умной, смелой, отзывчивой Наташе Орловой, очаровательной Наташе Назаровой, еще много лет меня «одаривавшей» прекрасными книгами — Оле Кусмарцевой. Мы долго еще оставались в хороших отношениях.

А мой маршрут продолжался. На троллейбусе я переезжала мост и выходила на «Современнике» — какой это был огромный магазин! Там у меня «знакомств» (кроме одной продавщицы) не было, и я наудачу (как, собственно, во всех других магазинах), покупала книги. Но два момента были очень необычными. Как-то в марте 1986 года в букинисте на Мира купила два первых (из девяти) тома «Истории всемирной литературы» и страстно захотела приобрести всю подписку. Помню, как в жуткую метель приехала в «Современник» и в Подписном отделе стала их просить помочь мне (а вдруг кто-то отказался — ведь кто-то же сдал эти 2 тома!). Они стали рыться в картотеке и вдруг сказали: «Да, подписчик умер, а его родственники отказались. Мы ее можем переоформить на Вас». Не могу не выразить свою радость, но одновременно и — боль от утраты совсем незнакомого мне человека (тогда я подумала — и у меня в жизни может возникнуть ситуация, когда мои книги после меня будут никому не нужны). А второй случай я вспоминаю с улыбкой. Из Ленинграда привезла 2-х-томник Пикуля (на обмен) и я принесла его в «Современник». За день до этого изучила все, что предлагали на обмен и остановилась на 2-х-томнике Александра Бенуа «Мои воспоминания» в «Литературных памятниках». Помню, как пришла в магазин. Была суббота. Народа у прилавка было много (в эпоху дефицита многие книги меняли). Я помню, как я достала Пикуля — а дальше … как во сне … Вдруг толпа (человек сорок) вплотную подошла сзади, окружила меня кольцом, наступила гробовая тишина и только один вопрос, произносимый шепотом, как волна перекатывался в воздухе: «На что меняют? На что меняют? На что меняют?». Я почувствовала, что теряю сознание (такая мощная энергетика стояла в воздухе!). Не помню, как произошел обмен (он у меня был единственный в моей жизни). Бенуа благополучно стоит и сейчас на полке. Мне потом сказали, что за Пикуля могли и убить.

После «Современника» я шла по прекрасному бульвару и сворачивала на Аллею Героев в «Политическую книгу». Там в советское время интересных книг было мало. Но были и удачи. Помню почему-то очень жаркий сентябрьский день 1987 года (это я один-единственный раз вырвалась из колхоза и сразу помчалась в центр). Народа было, как всегда, мало. Посередине зала (стеллажи были только по периметру) разлегся огромный пес (московская сторожевая). Я ее осторожно обошла и на полке увидела «Структуру повседневности» Фернана Броделя (такие мощные умные энциклопедические знания человеческих цивилизаций я встретила впервые! Истории стран и возникновение городов! Технические революции! Обмен товарами (история абсурда!). Я была потрясена. Купила, не раздумывая (второй том «Игры обмена» там же — в декабре 1988 года, а третий том «Время мира» в июне 1992 года). Эти знания мне пригодились в 2002 году, когда я разработала свой второй (после «Рефлексивной психологии» (1998) авторский курс «Экологическая психология». В 90-е годы этот магазин стал «Диалогом» и именно там после перестройки я уже «паслась» от души вплоть до 2018 (его последний год).

А потом я спускалась вниз по Аллее и в «Дюймовочке» выпивала чашечку кофе. Кофе был преотвратительный (хоть я и заказывала всегда «двойной»). Но — атмосфера! Огромные окна. Прекрасные деревья за окнами. Падающий снег. И предвкушение от возможности купить еще что-нибудь из книг наполняло душу несказанной радостью. Я выходила и мчалась по Ленинскому проспекту в сторону своего любимого педа к «Учителю». Там я искала книги на английском и, благодаря двум издательствам: «Прогрессу» и «Радуге», у меня сегодня в библиотеке около 400 неадаптированных изданий (к тому же многочисленные сборники аналитического чтения с современными английскими и американскими писателями). Я поражаюсь, что в советское время издавали столько умной интересной литературы (сейчас ничего такого нет!), а поскольку на английском читали единицы, то все эти прелестные книги доставались мне. Я всегда там что-нибудь находила. Потом я мчалась на улицу Мира в «Техническую книгу», но там книги по психологии стала покупать только в 90-е (вообще, судьба этого магазина тоже грустная: держался до последнего — в нулевые его выперли в подвал напротив (но они создали очень уютный интерьер и в течение еще лет 12 там были чудные книги!). А вот в «Букинисте» рядом в том же сентябре 1987 я умудрилась купить 6-томник Л.С.Выготского (к началу чтения своих лекций я его проштудировала — как он мог все это написать к своему последнему 38 году жизни? Обаяние текста — невероятное! В научном мире он по-настоящему недооценен (ни тогда при своей короткой жизни — он вечно вынужден был бегать по подработкам по всем местам, будучи смертельно больным, ни — сейчас!).

Так заканчивался мой прелестный книжный маршрут в центре. Я медленно шла по улице Мира на вокзал (иногда, правда, в 80–90 гг. заходила к своей подруге Наташе Кузнецовой (защитила диссертацию по педагогике) на чашечку чая — она вообще очень обаятельная женщина и очень гостеприимный человек!). Но это было ранними вечерами — после семи. А поздними вечерами после 10 я возвращалась из библиотеки им. А.М.Горького, часами там просиживая в читальном зале и, конечно, в отделе иностранной литературы. Это тоже была целая эпоха в моей жизни. Она длилась долгие годы! Но уже в конце 80-х библиотеки стали комплектоваться все хуже и хуже. Однажды заведующая читальным залом попросила меня составить список вышедших книг по психологии по приоритету (их почти уже не финансировали). В розничной торговле книги стало купить гораздо легче, чем найти их в библиотеке. И многие книги, которые есть в хороших частных библиотеках, отсутствуют в библиотеках — и сейчас. Атмосфера в библиотеках — особая (для тех, кто читает, а не для тех, кто приходит знакомиться («Москва слезам не верит») — но я знаю похожие истории и из реальной жизни! Но мне особенно нравилось уже, можно сказать, ночью выходить из библиотеки. Я попадала в мир чарующего ночного города с его прекрасными фонарями, светящимися окнами больших домов, шумом машин и — огромным ночным небом. Это и была волшебная мистическая атмосфера.

Но маршрут мой заканчивался тогда, когда я приезжала на Руднева в свой Кировский район и еще минут 5–7 шла от остановки по своей пустынной улице 64-й Армии по верхнему ярусу, вдоль вытянутого второго дома, примыкающего к моему, с его чудной (тогда) роскошной подсветкой магазинов, которая очень красиво отражалась на снегу зимой. Тогда там была целая рощица вязов (наш Кировский район весь утопает в вязах — так и хочется провести аналогию с городом Шекспира — Стратфордом-на-Эйвоне, в котором в ХУ1 — ХУ11 вв. было более 1000 вязов!). А потом ныряла в зловещую арку и быстро ее пробегала (См. мое эссе «Мои» маньяки»). Или же, чтобы не нырять в арку, я бежала не вдоль дома, а сворачивала сразу на углу вправо и шла через неосвещенный двор среди деревьев и кустарников, которые мне очень нравились, но они тоже таили в себе невидимую угрозу.

Эти долгие восхитительные прогулки по моему любимому городу продолжались у меня до 1998 года (в течение 23 лет). В 1997 году прекратили свое существование курсы иностранных языков. Но с группой я еще занималась до января 1998 года. Потом в моей жизни произошли очень важные изменения. 8 сентября 1998 года я встретила свою судьбу и началась эпоха путешествий на машине (См. мое эссе «Наши путешествия на машине»). Мы с мужем (он бесподобный интеллектуал!) вместе увеличили нашу библиотеку с 3 (моих) до 5,5 тыс. (наших книг) и продолжали покупать книги — везде (приезжали в центр на машине или на маршрутке), НО таких долгих пеших прогулок не совершали. Постепенно исчезли и все любимые книжные магазины (объекты притяжения).

Известно, что Клайв Льюис терпеть не мог путешествия. Он любил прогулки.

Но какая между ними разница? Думаю, путешествия — это действие, скорость, возбуждение, драйв. А прогулки — это покой, умиротворение, медитация, состояние души.

А что же больше любила я? А что больше любите — Вы?

Наверное, я всё-таки, как и Клайв Льюис, больше люблю прогулки. Путешествия на машине я тоже очень любила. НО! Они несут с собой не только действие, скорость, возбуждение, драйв, но и — тревогу, напряжение, порой страх, иногда — сильную усталость. И — самое главное — если путешествие долгое, — ночёвки в чужих местах (даже, если в любимой машине) — а это абсолютная незащищенность. Конечно, в наших путешествиях на машине я не была парализована страхом и даже не испытывала явную тревогу, но для меня не спать дома — всегда было непросто.

Другое дело — прогулка! Это — покой, умиротворение, медитация, состояние души … но и — возбуждение от огней большого города, его дыхания, его мистики, его тайной жизни за окнами, его огромного тёмного ночного неба … Но — главное — обязательное в тот же вечер возвращение домой — в уютный надёжный и защищенный мир. Атмосфера дома для меня (а под домом я имею в виду и свой любимый город) — ни с чем не сравнимая радость и наслаждение. Прогулка всегда заканчивается возвращением домой (да и сама прогулка — тоже дома — всё вокруг родное). Поэтому на прогулках в любимом городе я никогда не была напряжена. Я, наоборот, была всегда в безопасности, всегда защищена. И это для меня главное достоинство прогулок — в отличие от путешествий — умиротворение от защищенности. Думаю, Клайв Льюис тоже так воспринимал прогулки (доказательством тому — его явная нелюбовь к путешествиям — возможно, из-за тревоги, неизменно возникающей в них или каких-то других неожиданностей, неудобств и сюрпризов, как правило, вряд ли с радостью ожидаемых).

9. ОДНА БОЛЬШАЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ДРУЖБА

Наша интеллектуальная дружба с Семеном Семеновичем Зельдовичем длилась практически тридцать пять лет. В 1985 году в сентябре я пришла работать в СХИ. И в ту же осень одна моя приятельница с кафедры иностранных языков решила познакомить меня с Семеном Семеновичем, редактором газеты «Мичуринец», зная о моей страстной любви к книгам. При этом сказала — не пожалеешь! И я не пожалела, наоборот, очень ей за это благодарна! Был прекрасный мягкий осенний день. Мы вместе пошли в его редакцию на четвертом этаже. Первое впечатление — потрясающее — для того, кто впервые входил в эту комнату, сразу погружался в стихийный огромный мир книг, которые были везде: лежали стопками на его столе, плавно также стопками перемещались на стулья, горы книг громоздились по всей комнате — во всех углах, посередине. Еле протиснувшись среди этого божественного хаоса, мы подошли к столу — и познакомились. Он, отменный джентльмен (всегда! на протяжении всей своей жизни!) мгновенно встал и выпрямился, тепло пожал мне руку — и тут же кинулся освобождать стулья от книг, чтобы мы могли сесть: «Эти чертовы книги, скоро меня отсюда выживут», но сказал он это, конечно, шутя и с огромной нежностью — к книгам. И сразу же предложил чашечку кофе с очень вкусными конфетами (этот прелестный книжно-кофейный ритуал потом сказочно длился еще двадцать пять лет).

Уже при первой встрече выяснили, что круг чтения у нас практически совпадал: классическая и современная художественная литература (русская и зарубежная), литературоведение, психология, философия. Точек несовпадения почти не было (но он был, безусловно, сильнее в публицистике, как он часто говорил — «Я же все-таки журналист!» А я — в современной зарубежной литературе и зарубежном литературоведении (в течение прекрасных 5 лет учебы в институте они были объектом моих студенческих научных исследований). Но литературоведение было общей нашей с Семеном Семеновичем интеллектуальной страстью на протяжении всех долгих чудесных лет общения.

Так, мы с Семеном Семеновичем были в счастливом книжном потоке (как это обозначил в своей психологии Михай Чиксентмихайи), потоке, в котором и происходит становление креативной и профессиональной личности. Эта креативность и это счастливое состояние души может происходить только при постоянном поиске информации. В основном люди время от времени что-то почитывают. А человек, находящийся в постоянном потоке, читает всегда: систематически и системно. В своей жизни я могу назвать только 7 человек, которые были в постоянном книжном потоке, которые всегда много читали и хорошо ориентировались во всех новинках, собирали книги в свою домашнюю библиотеку (у Семена Семеновича библиотека в несколько тысяч книг, которые он покупал до конца своей жизни, которые он любил, которые ласкали его взор, напоминая о прекрасных моментах приобретения и чтения — он сам постоянно об этом говорил). Находясь в этом книжном потоке знаний, мы часто и много говорили о книгах. Со временем мы стали их друг другу дарить, причем он всегда дарил не тривиальные книги, а особенные (где он их находил?) Так, он как-то в начале 90-х подарил мне «Серьезные забавы» блестящего английского филолога Джона Уайтхеда, а как-то — «Комедию книги» — тоже о забавных приключениях книг — венгерского исследователя и писателя Иштвана Рат-Вега. Выбор книг — неслучаен. Семен Семенович обладал мощнейшей интеллектуальной иронией и подписывал книги в том же ключе — забавно — ироничном. Он, как мало кто, умел шутить и иронизировать (но при этом — как-то очень тепло, по-доброму). Например, французский семиолог Ролан Барт в своем замечательном эссе «Удовольствие от текста» сетовал о том, что половина французов абсолютно ничего не читает (обозначил это явление как национальное бедствие), т. е. французы сами себя лишают удовольствия от чтения книг. Семен Семенович свое сожаление по этому же поводу выражал иначе: «Ну, ребята (обращался он к тем, кто не читает книг), ну, так же нельзя! Что же вообще скоро будет?». Мы с горечью обсуждали с ним стремительное исчезновение наших любимых книжных магазинов в Волгограде после 90-х: «Современника», «Технической книги», двух букинистов, «9-го на Академической». Но эти разговоры мы вели уже в 10-е годы. А тогда в 80-е годы 20 века он в своей прекрасной газете почти в каждом номере делал небольшую колонку обзора недавно вышедших книг — для студентов и преподавателей. И, когда он пригласил меня (почти сразу) стать нештатным корреспондентом своей газеты, я с радостью согласилась. В течение многих лет я писала заметки из области психологии и, конечно, — о книгах. Семен Семенович щедро иногда отдавал под мою статью почти целую страницу (не первую, конечно, а вторую — в те годы их было только две — но каких!!!) Однажды в 1986 году произошел беспрецедентный случай — мою большую статью полностью слово в слово (ничего не добавив и с тем же названием!) перепечатала газета Политехнического института, но с пикантным добавлением — авторов статьи вдруг оказалось двое — причем моя фамилия стояла второй. Семен Семенович показал мне этот номер газеты со смехом: «Можете подать на них в суд — имеете право по закону!». У меня такого желания не было. Но спросила, что его так развеселило. «Ну, как же — наша газета такая популярная и интересная, что у кого-то возникло желание похитить наш материал».

Семен Семенович в первую очередь был журналистом и редактором. Но и очень интересным преподавателем (на кафедре философии). Скучные и формализованные знания он погружал в свой любимый контекст человеческих отношений (особенно взаимоотношений между мужчиной и женщиной). Он считал, что эти проблемы должны обсуждаться на занятиях. Делал он это с большим чувством такта и — юмора. Студентам нравились его занятия. Именно такое знание социальной психологии привело его невольно и к психотерапии. Дело в том, что к нему в его редакцию приходили многие (преподаватели, студенты) — «излить душу». Он гордился тем, часто это повторял, что он никогда эти «тайны» никому не разглашал. Его безупречную честность в отношениях люди чувствовали. Вообще, он умел дружить. Был надежен, добр, умен, был интересным собеседником. Он умел создавать теплую атмосферу. Так, благодаря космической орбите Семена Семеновича, в его кабинете бывал чуть ли не весь институт!

Прошли годы. В 2010 году я ушла из института. В моей жизни произошли перемены. Но в 2014 году я неожиданно вдруг ощутила острую необходимость снова пообщаться с Семеном Семеновичем, спросить его, как он себя чувствует, как воспринимает другое время бытия, что из книг читает, от чего получает удовольствие, что его огорчает. Набирая телефон, я волновалась: все-таки на тот момент ему уже было немало лет, и — вообще — жив ли? Но мне быстро ответил знакомый голос, полный энергии и радости. Все так же много читающий и много размышляющий Семен Семенович! Мы проболтали больше часа. Начался новый отсчет времени, начался новый этап нашей интеллектуальной дружбы.

Это были еще несколько лет, когда Семен Семенович мог выбираться в центр и посещать свои любимые книжные магазины. В ноябре 2014 года мы договорились встретиться в «Меркурии» у Астраханского моста (я там должна была выкупить книги из интернет-магазина «Лабиринт»). Встреча была очень теплой — обменялись подарками: он мне подарил только-только изданного своего любимого Оскара Уайльда (портрет которого всегда на видном месте висел в его редакции) «Музыка будет по-немецки. Вы все равно не поймете» (в книге собрано более 1300 фраз и афоризмов (впервые изданы «Максимы для наставления чересчур образованных»), а я — «Философию с шуткой» и «Онтологический детектив». Пять лет спустя мы вместе будем «охотиться» за недавно переведенным у нас сборником самых остроумных англичан (среди которых, в первую очередь, конечно, Оскар Уайльд) «Джентльмены шутят. Фунтик английского юмора» — оба — в разных местах, но нам удалось достать эту книгу!

Но в тот ноябрьский очень холодный вечер мы проехали на маршрутке до Аллеи Героев и пешком прошли до «Диалога», который все еще оставался прекрасным местом книг. Много шутили и вспоминали своих коллег по институту. А потом — началась «телефонная эра». Благоразумно сохранив стационарные телефоны, мы с Семеном Семеновичем могли почти каждые три дня за вечер больше часа все так же интересно интеллектуально общаться — в основном, наши разговоры были о книгах, причем не только о недавно вышедших (правда, всегда в начале разговора Семен Семенович, как истинный интеллектуал, задавал мне два вопроса «Что купили из книг?» и «Что сейчас читаете?». Мы очень много за те шесть лет вспоминали нашу русскую классику, в частности, А.Чехова, которого он обожал и ставил выше всех. Очень любил его фельетоны (чудный юмор — «как прелестно!», часто говорил Семен Семенович). Но я ему возражала и говорила, что поздний Чехов мне намного больше нравится (например, «Черный монах»), там уже грустная рефлексия, но какая глубина!). Он специально уехал на дачу (библиотека с собраниями сочинений находилась в загородном доме), перечитал, потом позвонил мне, и сказал, что давно не читал «такой прелести».

Вообще, в литературных предпочтения у нас с Семеном Семеновичем почти не было разногласий (когда разговор строится на приятии и согласии в отношении любимых авторов и тем — эмоциональный фон может быть бесконечно приятный, потому что испытываешь радость от взаимопонимания). Но когда наши точки зрения не совпадали, и появлялся (как это обозначил еще Поль Рикёр) конфликт интерпретаций, мы могли и поспорить, но мягко. Однако это было очень редко.

У нас с Семеном Семеновичем было и еще одно чрезвычайно интересное совпадение. Мы — абсолютные урбанисты. Он любил большой город. Его шум, движение, зажженные фонари и освещенные окна домов. Как он сам мне рассказывал, загородный дом его дочери — сказка. Зона комфорта во всех отношениях — еще и в атмосфере очаровательной Ахтубинской поймы и среди собственного огромного сада с прекрасными экзотическими растениями, специально выписанными из Южной Америки. И библиотека собраний сочинений в доме! Казалось бы, чего еще желать? Ему все там нравилось. Но … он очень тосковал по городу («Я готов отсюда уйти пешком!») и говорил мне фразу, которую года два назад услышал от кого-то из известных людей (не запомнил автора этой фразы) — «я — «асфальтовый человек», т. е. безумно люблю город и хочу постоянно в нем быть, а не в смысле известного корейского фильма). Эта фраза ему очень понравилась, и он часто ее повторял. Мне она тоже очень понравилась, и я ее тоже люблю повторять. Эта страсть к городу и объясняет нашу с Семёном Семёновичем нелюбовь ко всяким дачам!

В последние два года своей жизни Семен Семенович уже не мог выходить из дома, не мог посещать свои любимые книжные магазины. Чтобы он не чувствовал себя в книжном вакууме и оставался в том же нашем любимом литературном потоке, я стала посылать ему книги по почте, которые ему почтальоны приносили домой. Мы сразу созванивались, и он, и я нетерпеливо считали дни, когда посылочка придет (как он всегда любил говорить «закручивалась интрига»). Обычно (кроме одной почти детективной ситуации — пришлось звонить на главпочтамт и всех «ставить на уши») все быстро доставлялось. Радости его не было предела. Одна из последних посылок была «Еретик» М.Веллера) (2019).

Но сейчас, вспоминая этот последний год нашего общения, я очень надеюсь, что это был мой маленький вклад моей огромной благодарности, которую я всегда испытывала к человеку доброй души, большого ума, огромных всесторонних знаний, мастера великолепных бесед. Семен Семенович, интеллектуал, насмешник, блестящий ироничный собеседник (обаяние ума которого и сделало нашу интеллектуальную дружбу такой долгой чарующей и интересной) будет всегда в моем сердце.

10. МОЯ ПСИХОЛОГИЯ

Когда я училась в педагогическом институте психология как предмет нам читалась на четвертом курсе, но тогда я не только не заинтересовалась ею, более того — испытала шок от того, как нам ее преподавали (лектор на протяжении всех лекций утомительно читала по своим конспектам нудные определения (как-то — понятие ощущения она дала в 14 вариантах и … вся лекция закончилась!), а практические занятия у нас всегда были с линейками и бесконечными таблицами (и — разговорами на какие угодно пустые темы)! Тем не менее к экзамену по психологии я подготовилась очень тщательно, но недоброжелательная лекторша влепила мне четвёрку с очень странным комментарием: «Возможно, Вы, Курбатова, и знаете психологию даже лучше, чем я (произнеся это с противным смешком), но я все-таки поставлю Вам четвёрку, потому что из одного моего определения Вы пропустили одно слово, правда, не существенное». Как ни странно, но я даже не расстроилась (психология ведь не была моим любимым предметом, как были английский и литературоведение) и весело ответила ей: «Да, ради Бога!» (она, наверное, думала, что я её буду упрашивать!? — никогда в жизни не унижалась!) — и видно было, что она осталась недовольна, поскольку не сумела нанести мне душевную травму! Однако уже тогда я понимала, что нам преподают совсем не ту психологию, потому что часто повторяла, что мое любимое литературоведение — это не что иное, как психология текста. Но тогда хороших книг по психологии просто не было, а мои мысли о тесной связи литературоведения с психологией получили реальное подтверждение только в конце 80-х, когда я неожиданно в Букинисте купила книгу Лидии Гинзбург «О психологической прозе» (1977) и тогда же — «Эстетику словесного творчества» (1987) Михаила Бахтина и прочитала в ней о формализации и деперсонализации текстов у структуралистов. Но — до «Психологического литературоведения» (2006) Валерия Белянина с его «светлыми», «темными», «веселыми», «печальными», «красивыми», «сложными», «смешанными» текстами (почему автор не проанализировал столетия существующие «жуткие» и «страшные» тексты в готической и романтической литературе — осталось для меня загадкой) — прошло еще 25 лет после того, как я закончила институт и — два года спустя после защиты моей диссертации. Но в моей диссертации есть очень много интересного о взаимосвязи художественного текста и психологии — и об этом — в отдельном эссе «Моя диссертация».

1987 год. После двух лет очень напряженной работы старшим лаборантом на кафедре иностранных языков Волгоградского сельскохозяйственного института (вечного печатания на машинке текстов часто с переводами с и на английский язык порой откровенно безграмотных текстов (См. мое эссе «Мир непрофессионалов»), параллельно проводя занятия со студентами более, чем на 1.5 ставки — безвозмездно, конечно, и при этом — организуя всякие ремонты аудиторий с мелом, штукатуркой, краской), я, наконец, в мае прохожу по конкурсу (на одно место было два претендента — но противостояние было то ещё! — из-за некоторых очень склочных особ) на должность преподавателя английского языка на этой же кафедре. НО! буквально уже через неделю моя судьба принимает неожиданный резкий поворот: после научной конференции (на ней я делала доклад по психологии, которой уже два года серьезно увлекалась) ко мне вдруг подходит заведующий кафедрой педагогики Алексей Константинович Коняхин и говорит, что потрясен моим выступлением и — предлагает перейти на его кафедру и — стать преподавателем психологии (объясняет, что целый год ищет психолога — их преподаватель психологии Людмила Ивановна Кусенко (потом мы с ней — бесподобно очаровательной женщиной и прекрасным педагогом (через несколько лет она успешно защитит кандидатскую диссертацию по педагогике) — станем хорошими друзьями) ушла в декретный отпуск — он объездил все вузы города, но никого уговорить не смог — а через четыре месяца в октябре начинается новый учебный год, а место психолога до сих пор вакантно! Он уверен, что у меня с такими знаниями всё получится!). Он стоял и лучезарно улыбался! Я была ошеломлена! В моей голове пронеслась буря противоречивых мыслей: Я — что? — должна предать свой любимый английский? — Конечно, нет, я же преподаю его на вечерних курсах! Как бы я много книг по психологии ни прочитала к тому моменту — все равно это же начать с нуля, осилю ли я этот колоссальный объем новых знаний? — Осилю — ведь на моей стороне огромная жажда новых знаний и — потрясающая (как считают многие) работоспособность! А как же мое любимое литературоведение? — Но ведь меня всегда и интересовало только психологическое литературоведение!

Решение я приняла мгновенно: сказала «да». И начался для меня новый отсчет времени. В тот год от своих курсов я отказалась (тосковать по ним было некогда, к тому же на кафедре иностранных языков они попросили их не бросать и еще целых два года я вела английский чуть ли не на полную ставку — как благотворительную помощь — а на свои курсы я вернулась уже через год). Спала я в течение года только четыре часа в сутки (это при том, что сразу после 2-х-месячного колхоза со студентами я очень сильно заболела (См. мое эссе «Мои болезни: с врачами и без врачей»), но к каждой лекции (к счастью, один раз в две недели!) успевала прочитывать не менее 50 (!) книг. Дисциплина называлась не просто психология, а — «Общая психология» (фундаментальные знания! — и они мне очень нравились!) и читала я её студентам по специальности «Инженер-педагог» (много позже ее переименуют в безликое и мало кому понятное «профессиональное обучение»). А в январе впервые психологию ввели еще и для аспирантов (собрали аудиторию больше 100 человек — со всех факультетов обучения и всех специальностей!). Было невероятно трудно! Но я выстояла — и интеллектуально, и энергетически, и эмоционально, и даже физически (никто не замечал, что я еле стою). Довольно быстро я отбросила (в аудитории) свои еженощные конспекты на маленьких листочках и читала потом всегда лекции без каких-либо бумажек (оставляла их дома) — свободно (но пополняла для себя их все 23 года — всегда приходила на занятия с новой информацией и новыми знаниями — поэтому студенты, особенно умные и пытливые экономисты (на всех факультетах психологию как дисциплину ввели только через несколько лет) в середине 90-х любили мою психологию так, что не ходили даже на обед, чтобы занять места поближе, а потом иногда любили приходить ко мне на лекции через год-два и уже не в свои аудитории, но потом упрекали меня: Но Вы нам об этом не рассказывали! — Конечно, не рассказывала — я сама узнала об этом только сегодня в два часа ночи (!) — и это была истинная правда!

Сразу для себя я сформулировала несколько принципов чтения лекций: лекции должны быть академичными (с серьёзными фундаментальными знаниями); они должны быть живыми и интересными (с многочисленными примерами как из художественной литературы, так и из жизни, НО без пустой и пошлой бытовухи!); лекции должны строиться по принципу множественной логики (несколько точек зрения на одну и ту же проблему); все проблемы должны рассматриваться не только как явление или как психологическая научная категория, но и с т.з. уровней ее существования (нечастое явление в науке!), и — более того — обязательно должна быть выявлена взаимосвязь между этими уровнями — гармоничны или нет они между собой (еще более редкий анализ в науке!). Тогда в начале своего научного пути я еще не пришла к своей формуле текста (которую я осмыслила только к 1998 году, ввела в свой авторский курс по рефлексивной психологии и назвала «Интеллектуальный квадрат текста»: «точно», «глубоко», «быстро» и «интересно» (эти критерии относятся также и к лекции — она ведь и есть — текст!); по форме лекция не должна быть только монологом, но также — диалогом и даже — дискуссией — НО занимать не более 10 % всего времени!; на лекциях должны звучать вопросы от лектора к аудитории (но не с целью потерзать слушателей на предмет их «незнания» (как у нас в институте проделывали с нами некоторые (их было немного) преподаватели — я всё время ёрзала: когда они собираются начинать читать свою лекцию? — времени уже не оставалось!), и — из аудитории (с целью простимулировать их рефлексию); на лекциях также уместны интересные эксперименты — некоторые, как, например, «эффект конфабуляции» по психологии памяти были невероятно интересными!!!

Я никогда на своих лекциях не критиковала ученых (считала это некорректным) и почти никогда не выражала своего личного мнения, чем вызывала недоумение и недовольство некоторых студентов. Но я это делала специально — хотела, чтобы у них таким образом развивалась рефлексия. Когда я в аудиторию приходила впервые, то почти всегда задавала 5 вопросов и говорила, что ни на один они сразу не ответят, причем эти вопросы касаются только их самих и не содержат научных терминов (например, Назовите самые счастливые моменты в своей жизни, или Какой час суток для Вас — самый энергичный и самый приятный? или Какой Ваш самый любимый пейзаж? или Какой цвет Вам (не)приятен? или Совпадает ли Ваш реальный возраст с Вашим биологическим и интеллектуальным?) — и, как правило, честно признавались, что сразу ответить не могут, а объяснить почему — тем более (никогда об этом не задумывались!). Я очень надеялась, что мои лекции действительно приглашают к рефлексии. Многие открывали в себе много нового (от восторженного: «Теперь как можно больше читать!» до — неприятного: «Спасибо Вам большое, благодаря Вам, понял какое я дерьмо!» (???)) или неожиданно многое вокруг становилось понятным и очень интересным. После моего авторского курса «Рефлексивная психология в контексте культуры» я попросила своих студентов написать эссе о своих впечатлениях, но также попросила их обойтись без дифирамбов в мою сторону, а поразмышлять о том, какое влияние на них он оказал (что из этого получилось — в экспериментальной части моей диссертации — ответы очень искренние!). Я благодарна своим студентам за то, что они меня внимательно слушали (в силу своего здоровья я не обладаю громким голосом и этому рада), но даже в очень больших лекционных аудиториях всегда стояла тишина (как-то в педе по расписанию ошибочно поставили два курса вместе — моих филологов и ин. яз — больше 200 человек! — но никто не хотел уступать! Я вошла вовремя, а другой лектор опоздала на… 20 минут — и я начала лекцию — тишина стояла потрясающая! — прибежавшему преподавателю их пришлось чуть не силой извлекать из аудитории! — мои коллеги меня не любили — я их понимаю!). А еще я благодарна своим студентам за то, что они очень понимали мой юмор! Взрывы хохота часто случались на моих лекциях. Нет, я никогда не слышала аплодисментов (это было принято в университетах дореволюционной России), за исключением одного раза, когда я процитировала У.Блейка: «Что понятно дураку — мне не интересно»), но зато после лекций студенты ко мне спускались всегда и окружали (7–8 человек, иногда 15). Нет, конечно, были и в моей практике случаи, о которых, наверное, мои коллеги не написали бы, но я напишу. Их за всю мою жизнь было всего три. И все — в ранние 90-е. Если мои лекции очень нравились инженерам на факультетах повышения квалификации в нашем СХИ (об этом ниже) и в колледже «Нефти и газа» (они даже приходили заранее и — все! — чем очень удивляли и радовали администрацию!), то в Доме офицеров (курсы для офицеров запаса — с целью переквалификации — правда, офицеров было там мало) — аудитория была, в целом, напряженная и очень скучная. Второй раз это было в банке (разовая лекция для сотрудников, из которых один толстый дядя демонстративно сразу ушел, но всем остальным очень понравилось). И третий раз в Волжском, где один очень пронырливый доцент философии организовал для журналистов какие-то курсы (но обязательно с психологией!), где была аудитория очень внимательная и отзывчивая (женщины), но один — тоже толстый и мрачный — откровенно скучал (я решила его попотрошить своими вопросами: «Ах, Вы так хорошо знаете психологию? Проверим!» Результат был гораздо хуже, чем я себе представляла). Всё это я пишу для того, чтобы поблагодарить всю мою аудиторию (и студентов, и преподавателей, и слушателей ФПК и сотрудников!) за их прекрасное понимание и любовь к психологии. Только благодаря им, я поняла, что серьёзную психологию (психология тоже бывает разной!) любят только умные люди (много раз в этом убеждалась!!!).

Для своего глубокого погружения в психологию я с огромным удовольствием выпустила сначала свою первую методическую разработку «Формирование интеллектуальной рефлексии у студентов» (1995), в которой предложила студентам ответить на 150 вопросов, затем методические рекомендации к своему авторскому курсу «Рефлексивная психология в контексте культуры» (1998), затем методические рекомендации «Психология воспитания студентов в вузе»: формирование рефлексивной среды в вузе (2004), затем методические рекомендации в формате учебного пособия «Психология человека. Методологическая рефлексия научной психологии» (2005), затем учебное пособие «Социальная психология (в контексте социальной рефлексии)» (2008) и учебное пособие «Технология профессионально ориентированного обучения» (2010) — с 33 тестами и интерпретацией результатов.

В целом, я также разработала восемь (плюс один) лекционных курсов по восьми (плюс один) дисциплинам: для студентов-педагогов: «Общая психология», «Психология профессионального образования», «Рефлексивная психология в контексте культуры» (мой первый авторский курс), «Инженерная психология» (мой второй авторский курс, который в свое время предложил мне декан мехфака Валерий Иванович Федякин), «Экологическая психология» (мой третий авторский курс); для студентов-ветеринаров: «Возрастная психофизиология и психология» (читала только один год — потом забрали на зоофак — там он и должен быть, но невольно я попала в «круговорот закулисных игр» не по своей воле: потом это еще два раз повторится! — читайте об этом ниже); для аспирантов: «Психология человека»; для непедагогических специальностей: «Психология и педагогика» и — для студентов колледжа «Нефти и газа»: «Социальная психология».

Вообще-то, таких курсов (и к ним Рабочих программ) я создала не девять, а одиннадцать (и эти два курса неожиданно для меня обрели почти криминальную оболочку — интригу (которую так любил Семён Семёнович Зельдович (См. мое эссе «Одна большая интеллектуальная дружба»). История этой интриги (даже — этих интриг) такова.

В 1992 году в нашем вузе был образован технологический факультет (сначала отделение), деканом которого стал очень интеллигентный и во всех отношениях элегантный доктор наук Александр Яковлевич Никитин. Он очень талантливо всё организовал и даже — факультет повышения квалификации, куда приезжали специалисты со всей страны (я на нем читала психологию). Аудитория была очень приятная (умные образованные инженеры!). Пикантная ситуация заключалась в том, что эти инженеры пришли как-то к Александру Яковлевичу и попросили невозможное: пусть преподаватель психологии читает им как можно больше дисциплин … даже можно … все. Александр Яковлевич оторопел и пересказал мне, смеясь, цель их визита. Мы оба по-доброму посмеялись. Но он вдруг сказал: «А для наших студентов Вы можете предложить какой-нибудь интересный курс по культуре, например?» (курс психологии тогда студентам непедагогических специальностей ещё не читался).

Тогда я уже серьёзно работала над своей диссертацией (сдав все кандидатские минимумы) и отвлекаться ни на что не хотела (тем более — на такой огромный объем знаний!). НО меня снова захватила жажда знаний (как сказал в Х11 веке французский богослов Хьюго Сен-Викторский: «Лишних знаний не бывает!») и предложила свою «Историю культуры». Снова засела за книги (за год прочитала более 200!). Снова бессонные ночи. Погрузилась в такие головокружительные лабиринты и такие темы: Культура Античности и Осевое время. Культура Средневековья и Возрождения. Византия. Русская культура ХУ11-ХХ вв. Западноевропейская культура ХУ11-ХХ вв. Культура Русского Зарубежья. Культура отечественного андеграунда. Модернизм в искусстве и литературе. Американская цивилизация и ее массовая культура. Влияние культуры на формирование самосознания личности и — многие другие. Было невероятно интересно и невероятно нелегко! НО этот курс послужил прекрасным фундаментом (уже через четыре года) для создания в 1996 году элективного курса «Рефлексивная психология в контексте культуры» (Методические рекомендации к этому курсу были опубликованы в 1998 году) и — этот же авторский курс вошел в экспериментальную часть моей диссертации (апробация этого курса для диссертации была в 1998–2001 гг).

Конечно, я сильно усложнила свою жизнь. Мне гораздо проще (и, наверное, правильнее было бы!) разработать курс не по истории культуры, а, скажем, «Психология и литература», а затем свой авторский курс не «в контексте культуры», а «в контексте литературы», которую я хорошо знала по своему филологическому образованию и чтению). НО меня Александр Яковлевич попросил именно о культуре (да и никакая литература тогда не вписалась бы в преподаваемые в нашем вузе дисциплины!). Только через несколько лет в вузах будут введены и Русский язык и Литература, и — Культурология, и Психология и педагогика — официально и повсеместно в нашей стране. И вот только тогда вдруг кафедра философии решит, что это их дисциплина и что я со своим английским образованием на культурологию никакого права не имею. Разговор состоялся между мною и заведующей кафедрой философии, но в присутствии декана мехфака Валерия Ивановича Федякина. Я сказала: «Допустим. Не имею. Но у меня все-таки филологическое образование, а не очень сомнительный марксизм-ленинизм!». Вообще-то мне заведующая нравилась и ссориться с ней я не собиралась! И при моей адской загруженности за лишние дисциплины не цеплялась (легко всё им отдала — свою серьёзную Рабочую Программу — тоже — мне никогда ничего не было жалко!). НО, как потом выяснилось, Александр Яковлевич обращался до меня и на кафедру философии, НО они ему сказали, что читать новую дисциплину они не готовы!

Второй раз они снова были не готовы в 2004 году, когда был образован «Центр Преподавателей Высшей Школы» (для тех преподавателей сельскохозяйственной академии, у которых (а это — почти у всех) не было высшего педагогического образования) — оно поэтому было им предложено как дополнительное. Я читала там психологию. И вдруг ко мне однажды подходит красивая и обаятельная Любовь Анатольевна — заведующая Центром — и очень просит взять новую дисциплину «История, философия, методология науки». Я очень удивилась: «Там же ясно написано философия науки (а не психология науки!) — вот пусть кафедра философии и читает — сам Бог им велел!». Любовь Анатольевна покраснела и с трудом произнесла: «Они наотрез отказались — они в этом году не готовы! Помогите, пожалуйста, Вы ведь сможете!». Мне она была очень симпатична, и я не хотела, чтобы она меня долго упрашивала. Я уступила. Сели с мужем в машину. Объездили все книжные магазины. Купили больше 20 книг (потом многое читала в библиотеке). Снова засела за «шедевры». Снова (как 12 лет назад!) глубоко погрузилась во все мыслимые и немыслимые века и периоды, но уже не культуры, а истории, философии и методологии науки (меня особенно интересовали научные знания и их формы; ошибки при анализе, гипотезы и программы, научные парадигмы — и всякая другая научная белиберда (шучу). В общем, 60 часов (из них 20 лекционных и 40 семинарских) я добросовестно провела. А мне говорят: «Ну, и Рабочую программу — надо тоже написать!». «Как? Философы же в следующем году будут сами читать! Они что — по моей Программе будут работать?». Но — настояли — и в итоге отпечатала 33 страницы Программы с развернутым конспектом (лекций и семинаров) и очень внушительным списком литературы (эти Учебные программы — как по Истории культуры, так и по Истории науки храню, как «драгоценные реликвии» А, если вдруг кто-то усомнится в правдоподобности всех этих абсурдных коллизий, то достаточно заглянуть в архив вуза и найти там экзаменационные ведомости этих дисциплин с фамилией преподавателя в них, то есть — моей фамилией). Итак, они второй раз на всем готовом «въехали» в новую дисциплину.

Но на этом противостояние, а, значит, интрига не закончилась. А неожиданно имела продолжение. Валерий Иванович, тонкий психолог, понимая всю несправедливую (в отношении меня) ситуацию, как-то намеренно предложил дать возможность студентам выбрать между моей психологией и их философией — на то они и элективные курсы! (и достаточно жестко добавил: «И в расписании занятий будут стоять фамилии преподавателей — назвал мою и — еще одну»). Ту, которую он назвал, стояла рядом. Что тут началось! Сценка та ещё была! — даже с топаньем ног: «Вы не посмеете!».

Введенные в вузах элективные (авторские) курсы — курсы по выбору — непередаваемый, по своему абсурду, потрясающий фарс! Поскольку большинство преподавателей оказалось бы в глубочайшем нокдауне — так и хочется написать другое слово! — их студенты просто не выбрали бы! — поэтому администрация даже и не рискнула экспериментировать (хотя обязана была это сделать без каких-либо экспериментов!). Решила всё «гениально просто» — один курс — в одном семестре, другой — в другом для всех студентов (классическое «добровольно-принудительно»).

Когда в 2005 году на вузовских преподавателей обрушилась лавина документаций — этот дурдом до сих пор «процветает»! Когда его остановят? — нужно было создать по каждой дисциплине УМК — Учебно — методический комплекс — в каждом получалось от 100 до 200 страниц), к тому же сказали, что нужно было всё это сделать уже … вчера — НО я со своими восемью дисциплинами не успела их подготовить за неделю. Новая заведующая нашей кафедрой недовольно спросила: «Почему?». Ответила: «Потому что у меня их … восемь». Она отреагировала молниеносно: «Чё так много нахватала?». — «У меня только три элективных моих авторских курса — остальные пять по вузовской программе министерства». Но справедливости ради скажу, что она не поленилась через какое-то время прийти на кафедру и просмотреть все мои Рабочие программы. Мы сидели рядом, она довольно долго их листала и потом, посмотрев на меня пристальным взглядом, вдруг сказала: «Я тебе завидую! Поразительно интересно!».

А сколько лекций прочитано перед многочисленными огромными аудиториями! Сколько заседаний психологических клубов (а потом в середине нулевых — и научных кружков — конечно, не в таком объеме, как в моем любимом педе) я провела за эти годы! Самый первый — в декабре 1987 года — был посвящен З.Фрейду — собрал полную аудиторию — более 70 человек! — какие смелые вопросы мы обсуждали на нем — для многих — ошеломительные знания (не хотели расходиться и после 12 вечера!).

А сколько я провела индивидуальных психологических консультаций — бесплатно — они требовали к тому же определенных особенных психотерапевтических (немедицинских) знаний (очень много книг купила и прочитала по клинической психологии и по многим разным видам психотерапии!). В 2005 году пришлось отстаивать право на такие консультации (в ректорате думали, что немедицинской психотерапии вообще не существует!). Конечно, в запретные для меня области я не вторгалась никогда, только в те, которые на границе (поэтому не надо было мне «дразнить гусей» и вообще говорить о психотерапии!) Психологические консультации проходили невероятно успешно, и — когда они увидели, какое огромное количество студентов, аспирантов и сотрудников академии очень хочет проконсультироваться (за два месяца ко мне пришло 53 человека! — и с каждым я общалась не менее часа), то сразу попытались заставить перевести всё в платное русло (причем сделано это было невероятно по-хамски! — некая проректорша (редкостная стерва — но всегда со сладострастно-садистской улыбочкой (как прав был П.Ганнушкин, написав в 1901 году потрясающую статью «Сладострастие, жестокость и религия»!) — улыбки тоже бывают очень разные!) вызвала меня на ковёр и устроила разнос: «Вы не работаете!» «???») — «Потому что Вы не зарабатываете деньги!!! Вы должны зарабатывать для вуза деньги!» (через некоторое время до них дошло, что это в вузе в принципе запрещено законом!). Но я испытала глубокий шок, наотрез отказалась с кого-либо брать деньги (сказала: «Как Вы себе это представляете — чтобы со своих студентов и аспирантов я собирала деньги?!») и тут же написала заявление об уходе с полставки заведующей «Психологическим центром». Но из тех, кто ко мне приходил, никто не пострадал — я, как кандидат психологических наук (это право отнять у меня было невозможно!) продолжала свое психологическое консультирование и общалась со многими в свободных аудиториях, конечно, бесплатно.

Я часто задаю себе вопрос: ради каких таких психологических знаний я так глубоко погрузилась в бесконечные лабиринты? Что уж такого я бы не узнала, если бы осталась со своим английским и литературоведением, на которые у меня тоже ушли годы (английский язык я очень серьезно учила с 12 лет (См. мое эссе: «Мой английский») — это бесконечные листания тяжелых словарей — все новые слова выписывала в разных контекстных вариантах!). Это серьёзная глубинная грамматика! Это многоликая лексикология! Это тонкая стилистка! Всему этому (и много чему ещё!) я посвятила более 35 лет (а психологии на сегодня — потому что я все время в потоке — это видно во всех моих эссе этой книги — тоже 35 лет!). Кто-нибудь саркастически бросит: нормально — всё стала изучать сразу с пелёнок! Если бы было такое возможно, то — с удовольствием! А, если серьёзно, то просто с 1985 по 1997 — английский и психология изучались мною одновременно (но после 1998 года (когда перестали существовать кусы) английский отошел на второй план (осталось только постоянное чтение книг для души).

Мои взаимоотношения со студентами и аспирантами были очень теплыми (хотя бы ради этого можно в жизни было напрягаться и жертвовать многим!). Говорю это не для какой-то дешевой популярности! Мне и так в моей жизни никто не собирался с самого начала, улыбаясь, бежать навстречу. Но один очень любопытный эпизод произошел в конце 90-х. Нас всех созвали на какое-то мероприятие вместе со студентами мехфака в большую аудиторию на третьем этаже. В президиуме уже сидели преподаватели, а я, как всегда, решила сесть вместе со студентами на «амфитеатрах». Проходя мимо, вдруг услышала свое имя (это один почтенный доцент приглашал сесть рядом). Я улыбнулась и вежливо отказалась, пояснив: «Не люблю сидеть в президиуме». И вдруг он ехидно так говорит: «Ну, конечно, если Вы занимаете первое место у студентов как самый лучший преподаватель — значит, теперь нас можно игнорировать!?». На моем лице, видимо, отразилось сильное удивление, но я не успела задать вопрос, как он меня лихо опередил: «И не надо делать вид, что Вам об этом неизвестно!». Но мне действительно ничего не было известно! Его я расспрашивать не стала: уже началось заседание факультета, и я убежала наверх «ко всем». Но после заседания я подошла к декану Валерию Ивановичу Федякину (о нем уже много теплых слов сказала), попросила о минутке аудиенции, но на ходу он слушать не стал, и мы пошли в его кабинет. Его я спросила — что всё это значит. Валерий Иванович сильно смутился: «Да, Вы уже (как только стали их проводить) несколько лет в рейтингах преподавателей среди студентов занимаете первое место на всех факультетах, где преподаете психологию». А психологию я вела на всех факультетах (кроме двух!). Но почему я об этом не знаю и почему Вы мне не сказали? Валерий Иванович еще больше смутился: «Нам ректор сказал Вам об этом не говорить». Я потеряла дар речи: «Это почему же?». «Он сказал: «Она и так о себе очень высокого мнения!». Вы тоже так думаете, Валерий Иванович? Нет, он так не думал. Но приказ ректора выполнил. Я стала размышлять. Ведь ректор меня не должен знать хорошо. Тогда откуда такая личная неприязнь? И я поняла. Кажется, с 1996 года у аспирантов ввели новый курс «Математическое моделирование», который и стал читать сам ректор. Я никогда со студентами и аспирантами коллег не обсуждала (за исключением тех случаев, когда они, переполненные эмоциями, сами не пытались мне всё рассказать — но я темы эти старалась не поддерживать). И вот в тот 1996 год аспирантов было очень много. И однажды они не выдержали и со мной поделились тем, как им читают новый курс, как профессор на каждой лекции напоминает им, что он закончил не какой-то там СХИ, а — Баумана, а сам часто делает ошибки и думает, что он — звезда (так и сказали!), но — продолжали они, он не догадывается, что звезда — совсем не он, а… Я все же думаю, что он как раз и — догадался. Но мне было неприятно. А когда в нулевые он заставит Валерия Ивановича засесть за докторскую (отстранив его от деканата!), это для Валерия Ивановича будет очень болезненно (он обожал свой факультет и очень гордился тем, что он декан (его самого все очень любили!!!). Я помню, как заходила к нему в выделенный ему отдельный кабинет, где он грустно сидел за столом, а настольная лампа освещала его почти законченную диссертацию, но он не был рад и говорил об этом! Он говорил, что без факультета не может жить ни минуты! Он очень страдал! Я всё время переживала: какая необходимость была отстранять его от любимой работы? — написал бы он ее немного позже — что бы изменилось? Через год Валерий Иванович тяжело заболел онкологией и еще через год — его не стало (непоправимая потеря! — на совести одного человека (это мое личное мнение и — промолчать я не могу!).

Но я рада, что успела сказать Валерию Ивановичу, какой он замечательный декан, какой он умный, отзывчивый, прекрасный человек, а какой интеллектуал, а какой спортсмен! Как-то однажды, стоя на лестнице перед входом в институт (он бежал на тренировку в кроссовках), я ему искренне сказала, что он смотрится гораздо лучше многих студентов — и это была правда! (ему было очень приятно это слышать).

А сколько было потрясающе интересного на лекциях, практических занятиях, на консультациях и, вообще, — в процессе внеаудиторного общения!

Все темы психологии студенты слушали зачарованно и узнавали очень много нового для себя: например, при изучении мозга в эксперименте ФАПМ (функциональная асимметрия полушарий мозга — открыл Р.Сперри): почему кто-то пессимист, а кто-то оптимист, почему в аудитории кто-то любит сидеть слева, а кто-то справа, почему кто-то любит осень и закаты, а кто-то весну и восходы и, вообще, почему при дисфункции правого полушария снижается скорость обработки информации и процесс понимания смысла, а левого — наступает деформация процессов логических операций; а при изучении сознания и бессознательного выясняли, к каким механизмам психологической защиты (на мой взгляд, одно из самых важных открытий З.Фрейда) они часто прибегают (вопреки делению их на примитивные и зрелые (См. Н.Мак-Вильямс. Психоаналитическая диагностика (2004) — НО такое деление часто очень условно! — я их разделила на три категории: психопатические, т. е. опасные для других (реактивная агрессия, проекция, отрицание, компартментализация, регрессия, реверсия, вымещение, рационализация, всемогущий контроль, морализация, расщепление, аннулирование), невротические, т. е. деструктивные для себя (аутоагрессия, интроекция, идентификация, идеализация, диссоциация, дереализация) и психотерапевтические (компенсация, вытеснение, включение, изоляция, отреагирование, интеллектуализация, фантазирование, сексуализация, сублимация) и при этих открытиях мои студенты часто размышляли!; при изучении психологии личности кого-то привлекали конституциональные концепции Э.Кречмера и У.Шелдона (используемые культуристами в своих тренировочных комплексах), а кого-то Я-концепции Э.Шпрангера (выбирая свою ценностную ориентацию), Э.Бёрна (увлекаясь транзакциями «родителя», «ребенка» и «взрослого») и М.Розенберга (определяя свои основные образы из шести), правда, Я-концепция К.Роджерса сократит их до трёх: Я-реальное, Я-должное и Я-идеальное, объяснив, к чему может привести их несогласованность между собой: между первым и третьим — к депрессии, а между первым и вторым — к тревоге, НО всё зависит от отношения человека к величине рассогласования (такое отношение может привести даже к исчезновению Я-должного — к полной безответственности или Я-идеального — нарцисс в нем не нуждается: он лучше всех!); а проблема кризиса идентичности (Э.Эриксон) способствовала глубоким размышлениям и даже необходимости индивидуальных психологических консультаций; проблема когнитивного диссонанса (Л.Фестингер) вызвала шок от понимания того, что он встречается везде, вызывая порой глубочайшее разочарование: хотя, конечно, весь его принцип строится на очень разных тонких дифференциациях как в логике, так и в психологии, а также в культуре, часто он возникает даже не потому, что мы чего-то сами не знаем или не понимаем, но и потому что нас обманывают (примером может служить фильм «Что скрывала ложь» (2000) — где героиня испытывает мощнейший когнитивный диссонанс!), но прежде всего еще и из-за социальной установки, которая может быть как положительной, так и отрицательной, превращающейся в ловушку (как научная категория была разработана У.Томасом, Ф.Знанецки, Л.Ланге: были описаны все три компонента ее структуры (когнитивный, аффективный, поведенческий), которые вроде бы должны между собой коррелировать, но этого может и не происходить и тогда между установкой и поведением может существовать расхождение (парадокс Р.Лапьера) — но, если посмотреть на это глубоко, то парадокса никакого нет, а есть дисфункции интеллекта и нравственной сферы личности (это напоминает ошибку рефлексии (Г.В.Гегель) — См. мое эссе «Моя диссертация»). Привожу два примера из собственной практики.

Пример из реальной жизни: осень 1997 года. Моя прелестная приятельница кандидат психологических наук и заведующая кафедрой в педе Татьяна Александровна Саблина (уже давно живет в Москве), любительница интеллектуальных розыгрышей, организовала фуршет и пригласила врачей и психологов для интересного общения. Но, как иногда это бывает, в центре внимания оказался довольно неприятный тип, который всё время хвастался, как он ездил по Америке. И вдруг я решила его спросить: «А в каких штатах Вы были?». Он почему-то занервничал, а потом вдруг выпалил: «Тоже мне — психологи! Уже полчаса вам тут всем лапшу на уши вешаю — а вы все и поверили!». Но я отреагировала сразу: «Потому что мы все здесь считаем, что здесь собрались только — порядочные люди» (социальная установка). Он слегка дернулся, резко отодвинул стул, встал и быстро покинул комнату. Меня спросили, как я догадалась — чисто интуитивно, а вопрос решила задать такой, чтобы остановить его трёп (но не думала, что он не сможет ответить на такой простой вопрос). Но всё равно нам всем было, конечно, неприятно (вот уж действительно — когнитивный диссонанс!).

Второй пример настолько интересный, что достоин отдельного рассказа:

Пример из реальной жизни (из моей преподавательской деятельности и психологической практики) — это апофеоз когнитивного диссонанса: 1991 г. Декабрь. В тот год заведующая отделом иностранной литературы в нашей областной библиотеке уговорила меня вести английский в кружке при ее отделе раз в неделю (по субботам). Я была сверхзагружена и отказывалась, но она меня все-таки уговорила, зная, что у меня всегда будет полная аудитория. И, конечно, туда ринулись и мои студенты из СХИ (группа оказалась довольно большая, но было очень интересно). Там были и взрослые слушатели (читатели библиотеки) и среди них — очень хайповый настоящий режиссер из НЭТа (я взяла его по просьбе своей подруги: он ведь — друг их семьи!). Мы там даже ставили Оскара Уайльда (а этот тип — режиссировал). Мне он был не очень приятен (а меня, как позже выяснится, он вообще терпеть не мог!). Но как-то так случилась, что в один поздний субботний вечер мы все дружно, как обычно, вышли из библиотеки, а мне именно с ним оказалось по пути (в сторону железнодорожного вокзала). Погода была сказочная! Шел снег. Фонари были в легком тумане и на режиссёра вдруг снизошло какое-то умиротворение. И — он разоткровенничался. Говорил что-то вокруг да около и — вдруг: «Вы поймете лучше, о чём я, когда я Вам прочту …» и вдруг стал читать свои стихи (а я мгновенно выхватила из сумки блокнот и быстро стала всё записывать, пока он томно закатывал глаза к фонарям). Когда он понял, что я все успела записать, он попытался, шутя, блокнот у меня отнять, но к этому я была почему-то готова и держала блокнот крепко, потом быстро спрятала в сумке. Он немножко занервничал, но я его заверила, что никому его показывать не буду (тогда — слово сдержала!). Вот этот очень трогательный стишок:

«Где ты раньше был? Я б не носился по весне, как тополиный пух / Где ты раньше был? Я б не бесился на фазендах Волгоградских шлюх! / Где ты раньше был? Я бы не дрался, вырубая всех, кто не со мной! / Где ты раньше был? Я бы не знался с пьяной Волгоградскою шпаной! / Где ты раньше был? Ведь я послушный! Только было всем не до меня! / Где ты раньше был? Мне так был нужен тот, кто ждет и не гасит огня! / Я не знаю, что со мною будет. И впишусь ли я в вираж судьбы. Жму под 200 — только шепчут губы: Где ты раньше был? Где ты раньше был?» (он даже сказал, какому юноше (мне незнакомому) он его посвятил!).

Я ехала домой под сильным впечатлением (а стишок сохранила навсегда!). Но я не знала, что настоящий шок — еще ждет меня впереди: через недельку ко мне в институте подходит мой студент Саша Ш. и так хвастливо говорит: «А знаете, меня Эдуард Александрович пригласил к себе домой!! Не кого-нибудь! Никого из наших! Даже — не Вас! (так и сказал!!!) А — меня! Что мне посоветуете с собой принести? Коньяк?». Я оторопела: «Ни за что! Возьмите шоколадку!». Меня раздирали амбивалентные чувства: рассказать — не рассказать? А вдруг это преувеличение? И Саша мне не поверит? И я ничего Саше не сказала (он ведь взрослый человек!). И Саша, сияющий, со своими круглыми щёчками, танцующей походкой от меня отошел. На следующей лекции Саша не появился. И на второй — тоже. Как я переживала — невозможно описать! Саша появился только через две недели. На перемене я к нему подошла: он стоял у окна, красный, взволнованный, и задал один-единственный вопрос: «Вы знали?» — «Узнала совершенно недавно и — случайно» (про стишок ничего ему не стала говорить). Он задает следующий вопрос: «Почему Вы мне не сказали?!» — «Но Вы же были переполнены собственным тщеславием! … Неужели всё-таки что-то произошло?». Слава Богу — нет!!! И он мне рассказал всё подробно: Когда он к нему пришел, дома никого не оказалось (а Сашу он уверял, что дома будут жена и дочь!). Стол был накрыт потрясающий! Он все пытался Сашу приобнять (по-дружески, разумеется!). Потом он предложил коньяк с тостом: «Давай с тобой выпьем за ту, которая нас познакомила!» (т. е. — за меня) «Потому что это ее единственное достоинство — других у неё нет!». Саша сказал, что только в тот момент он вдруг сразу протрезвел и всё сразу понял. Коньяк дальше пить отказался — и быстро ушел. Он так и сказал: «Если бы он на ВАС не попёр (как он посмел!) — я бы не догадался, пока он…». Вот такой когнитивный диссонанс приключился у Саши (надеюсь — на всю жизнь!). А тот режиссер (Э.А.Ш.) потом уехал в Америку попытать счастье в Голливуде, но, говорят, фортуна ему не улыбнулась и — «в вираж судьбы он — не вписался»!

Одними из самых интересных тем были темы в контексте психологии общения: социальное восприятие, оно основано на двух основных средствах: вербалике (слово) и невербалике (жесты, взгляд, походка и др.) и — бесконечные споры студентов о том, что более точно в восприятии человека (однажды дело дошло до «ринга»: я доказывала точный смысл и эмоциональную нагруженность слова (например, слово «кофе» спасло жизнь героине в одном из рассказов А.Кристи в результате ятрогенного эффекта — когда я пересказывала этот эпизод в напряженной тишине — одна девушка, вскрикнув, чуть не упала в обморок), и о том, что же из невербальных средств более замаскировано: «Неужели всё и всех можно обмануть?», но я ответила, что есть один индикатор личности, который очень трудно замаскировать — это смех, который очень обнажает истинную сущность человека, только прислушайтесь к смеху: глупому, пошлому, надменному, придурковатому, наглому, развязному, вкрадчиво-нежному (лапша для женщин!), похотливому, сытому, самовлюбленному, лелейно-простодушно-вкрадчивому (смех психопата до …), безжалостному (смех психопата после…) и …скупой смешок (если кто-то умеет расшифровывать эти тонкие невербальные дифференциации, то вряд ли ошибется!), а вот в бесконечные ловушки может угодить слабый интеллект: эффект ореола («внешность обманчива!»), эффект первичности (первое впечатление у большинства обманчиво, т. к. срабатывает тактика ложной самопрезентации другого), эффект новизны (новое восприятие часто обманчиво, особенно это касается сплетен, им подвержен стереотипный интеллект), эффект присутствия (сковывает и меняет поведение человека вплоть до полной утраты его ответственности — это сделает кто-то другой!), эффект ложной уникальности (у нарциссов: переоценивают себя и недооценивают других!), эффект ложного консенсуса (обманчивое мнение, что другие похожи друг на друга и думают так же), эффект конгруэнтности настроения (наше восприятие других зависит от нашего настроения! — этим многие пользуются! — сначала накормить и напоить! — а потом …), эффект информационного дефицита (незнание приводит к ложным выводам и поступкам!) и терминологического непонимания (несовпадение смысла из-за неточного слова «Что Вы имеете в виду?»), эффект феномена каузальной атрибуции (анализ и интерпретация причин поведения другого человека ищут в самом человеке (его установках, мотивах, ценностях) или в ситуации (внешних обстоятельствах), в которой он оказался) — споры ученых в течение многих десятилетий (вечные дихотомии! — См. мое эссе «Моя диссертация»).