Помоги проекту - поделись книгой:
Откуда над Сент-Луисом точки ЭННИИ и ЛЕНКС, так и остается для меня загадкой. Может быть, тамошние диспетчеры – фанаты Энни Леннокс, солистки «Юритмикс»? С другой сент-луисовской точкой, ААРКК, все куда понятнее. Она названа в честь гигантской арки «Врата на Запад».
Марк Твен скончался через семь лет после полетов братьев Райт. Речной лоцман, он так никогда и не испытал чувства полета. Зато в «Томе Сойере за границей» он дал своим героям огромный воздушный шар «с крыльями, лопастями и разными тому подобными штуками»[6]. А в письме от 1866 года Твен писал, что «перспектива передвижения по воздуху не может не воодушевлять всякого человека». Поэтому я думаю, он был бы рад, узнав, что над его родным Ганнибалом есть точка ТВЕН.
Маршрут – последовательность маяков и точек – тоже своего рода пространство. В японском языке существует много «измерительных» слов для обозначения схожих предметов. В английском – о чем всегда предупреждают учителя японских студентов – подобных слов гораздо меньше. Мы говорим «три буханки хлеба» или «два листа бумаги». Словами «буханка» и «лист» мы как бы меряем хлеб и бумагу. Словом «лист» мы также описываем самые разные плоские объекты – от кусков металла до кусков теста. Для иностранцев, изучающих японский, счетные слова – постоянная тема для обсуждения. Мне всегда нравился иероглиф 本 – «хон», может быть, из-за того, что он же является вторым слогом в слове 日本 – Нихон, – древнем названии Японии. Я с детства люблю эту страну. Я летал туда в летние школы, а позже – бизнес-консультантом и пилотом. «Хон» используют как «измерительное» слово для вытянутых объектов, таких как карандаши, дороги и реки. Этим иероглифом можно обозначать и авиационные маршруты, и белые инверсионные следы самолетов.
Путь самолета от одного аэропорта до другого может быть очень разным. Изначально маршрут – это цепочка навигационных точек и маяков, тянущаяся через слепую карту лесов, рек и полей. Диспетчеры по планированию полетов вместе с летчиками выбирают оптимальный маршрут исходя из разных факторов – загруженности авиатрасс, погодных условий и даже комиссии, взимаемой различными странами за пролет над ними. Авиатрассы часто пересекаются, и самолет может перескакивать с одной на другую, для того, например, чтобы извлечь максимум пользы из ветра. Последний настолько важен для пилотов, что некоторые маршруты, например над Северной Атлантикой, специалисты буквально каждый день вычерчивают заново, с учетом силы и направления воздушных потоков. Для некоторых районов земного шара ни готовых маршрутов, ни таблиц ветров просто не существует. В таких случаях диспетчеры сами составляют план полета, отталкиваясь лишь от широты и долготы – незримых линий, расчерчивающих небесный простор. Серебристое крыло самолета пересечет их много часов спустя после того, как диспетчер вернется с работы домой, поужинает и ляжет в постель.
Бывает, что в сухих технических терминах звучит голос самой Истории. Ежедневные полеты над Северной Атлантикой пилоты называют между собой «Путь». Всего лишь наименование крайне загруженной воздушной трассы между Европой и Северной Америкой – и в то же время дань уважения каждодневному обмену товарами, знаниями, научными разработками, языками, культурами, что накрепко связал два континента. Над Африкой воздушное сообщение осуществляется в основном с севера на юг, но во время хаджа резко увеличивается количество перелетов с востока на запад – к Мекке. Эти рейсы, по сути, повторяют путь распространения ислама. С приближением времени традиционного мусульманского паломничества авиакомпании выпускают специальные карты и брошюры для пилотов, которые должны летать на африканских рейсах.
Кстати, в авиации компьютерная картография сменила бумажную совсем недавно. Бумажные карты были, конечно, не такими удобными, как электронные, но зато гораздо более интересными. На бумажной карте не уместишь всего, картографу приходится идти на компромиссы, и в результате перед тобой – настоящая география неба. На старых бумажных картах обозначены аэропорты, но нет городов, рядом с которыми они располагаются. Нет на них дорог, нет границ между провинциями и штатами. Горы на них безымянны и не имеют даже формы – только отметки высоты. Даже не все государственные границы удостоились быть нанесенными на старые летные карты. Здесь царят сложно переплетенные между собой темные линии – маршруты полета, небесные автострады.
Бумажные летные карты чтут традиции. Они ориентированы не по сторонам света, а по историческим маршрутам. Обычная карта похожа на вырезанный прямо из земли прямоугольник, где на верхней грани расположился север, а на нижней – юг. Воздушные карты тоже прямоугольные, но подобному принципу следуют далеко не всегда. В их «неправильных» конфигурациях мы видим истоки империй, хроники великих переселений и всю историю освоения пространства человеком – подобно археологам, что на заре авиации поднимались в небо вместе с летчиками, чтобы сверху разглядеть останки древних цивилизаций. Карты воздушных маршрутов из Европы в Гонконг, к примеру, ориентированы не на север. Здесь левую грань прямоугольника занимает северо-запад, а правую – юго-восток. На таких «диагональных» картах отразились маршруты древних караванных путей из Европы в Китай. Точно так же ориентированы воздушные карты Центральной и Северной Канады. Обычному человеку они могут показаться странными – но не пилоту, которому предстоит лететь из Северной Америки в Восточную Азию.
Бывают очень «личные» маршруты. Пассажиры, которым часто приходится пересекать Атлантику, наверняка чувствуют в глубине души, что не просто летят над океаном, а вносят свой маленький вклад в историко-культурный диалог Старого и Нового Света. Во время моего первого рейса в Австралию, из Сингапура в Сидней, мы приземлились в Бруме, а из Брума двинулись на юго-восток. Увидев вдалеке огни Алис-Спрингс, я вдруг вспомнил, как впервые натолкнулся на это название. Я прочел его в детективе о братьях Харди. Вся интрига в книге держалась на том, что Алис-Спрингс – это не имя, а название места.
Когда мы пролетали над австралийским бушем, мне захотелось немножко поэзии. Я стал представлять, каким выглядит наш маршрут не в программе бортового компьютера, но в сознании пассажиров; как каждый из них видит эту воображаемую линию, связывающую два города. Я пытался понять не географию пространства, а географию души. Пассажиры видят, как ползет маленький самолетик на установленных в салоне видеоэкранах, но при этом у каждого из них в голове есть и свой собственный маршрут. Что связывает для них эти города? Что разделяет? И что заставило их отправиться из одного города в другой? Вне всякого сомнения, любой из моих австралийских пассажиров в ту ночь понимал маршрут гораздо глубже, чем я – начинающий пилот-иностранец.
Когда обвыкаешься на маршруте, горы, реки, маяки и навигационные точки соединяются в причудливый узор, и ты движешься по курсу почти бессознательно, словно слушаешь одну за другой песни из любимого плей-листа в телефоне или шагаешь по улице родного города – вот тут живет мой друг, тут магазин, а там уже и мой дом… К примеру, воздушные регионы следуют друг за другом с той же последовательностью, что и маленькие городки, когда вы путешествуете на автомобиле. Когда летишь на северо-восток от Хьюстона, в небе тебя провожают Хьюстон, Форт-Уорт, Мемфис, Индианаполис, Кливленд. А Джедда, Каир, Эллада и Тирана приветствуют на пути из Саудовской Аравии в Европу.
Полет из Лондона в Лос-Анджелес начинается, естественно, над Англией. Правда, она такая маленькая, что тяжелый «Боинг-747» пролетает ее, даже не успев набрать крейсерскую высоту. Потом Шотландия – на экране бортового компьютера высвечиваются Глазго и Эдинбург, но из-за обычной в тех краях погоды «во плоти» их увидеть удается редко. Затем Внешние Гебридские острова и город Сторноуэй – там установлен маяк. Пролетая над ним, понимаешь: вот и край Великобритании. А дальше – океан, и на ум приходит моя любимая песенка Карин Полварт, про побережье Шотландии, где «воды волнуются, как ячменное поле…». Иногда мы пролетаем над Фарерскими островами, но они так старательно прячутся в тумане, что разглядеть их мне довелось лишь пару раз.
Затем нашему взору предстают хребты и ледники Исландии – обычно в виде цифр на экране компьютера, но случается, что и за окном кабины. Затем темные, как сама ночь, северные воды – и Гренландия. Ее зачастую видно очень хорошо. После Гренландии нас ждут долгие часы над снегами Канады, пока белое безмолвие мало-помалу не уступит полям, дорогам и прочим приметам цивилизации. Мы не можем разглядеть границу США, но сверху отлично видно федеральное шоссе 90, пересекающее весь континент – от Сиэтла и до Бостона.
Если мы приближаемся к Лос-Анджелесу с северо-востока, видим Скалистые горы и исчерченные дорогами пустыни. А если с севера, то нас встречают знаменитые вулканы – Бейкер, Худ, Рейнир. Потом можно полюбоваться голубизной кратерного озера Крейтер, а дальше, в Калифорнии, нас встретит американская Фудзияма – вулкан Шаста. Говорят, в его кратере обитают духи Верхнего мира. В это нетрудно поверить, если вам хоть раз довелось – сверху ли, снизу ли – увидеть заснеженные склоны Шасты.
В кабине самолета никуда не деться от географии, о ней помнишь, даже занимаясь самыми обыденными делами. Перерывы и пересменки происходят у нас, как правило, в одно и то же время, а значит, и над одними и теми же участками суши или океана. На рейсах из Лондона в США, например, мое дежурство обычно заканчивается над Гренландией. Так что ее горные пики ассоциируются у меня с отходом ко сну, а у моего сменщика – с пробуждением, проверкой приборов и пристегиванием ремней безопасности.
Проплывая под крылом самолета, Земля напоминает тебе, что пора подкрепиться. Есть в небе над нашей планетой места, которые для пилота – как для туриста лесные полянки, где можно скинуть рюкзак и перекусить. Моя воздушная полянка – Лас-Вегас. Пролетая над ним, я обязательно съедаю какой-нибудь сэндвич и пью кофе, набираясь сил перед хлопотной посадкой.
Я еще курсант летной школы, веду в одиночку маленький одномоторный самолет где-то в районе Финикса – и я потерялся.
Я пробую визуально определить свое местоположение. С собой у меня подробная карта с обозначением холмов, дорог и линий электропередач. Я пытаюсь соотнести ее с расстилающимся подо мной пейзажем. Смотрю на землю и на карту, на землю и на карту, снова и снова. Но вопреки прогнозу погоды все вокруг заволокло дымкой – вот теперь-то я понимаю, каково быть летчиком в тумане. Я могу различать лишь объекты прямо подо мной и не вижу ничего ни впереди, ни по бокам. Что-то похожее можно наблюдать, поднявшись в пасмурный день на вершину небоскреба.
У меня неприятно сосет под ложечкой – я сообразил, что никак не могу совместить видимый мне жалкий клочок окружающего мира с картой этого окружающего мира. Прикидываю, сколько времени прошло с того момента, когда я в последний раз четко понимал, где я. Так можно было бы приблизительно рассчитать диаметр круга, внутри которого я нахожусь. Но с каждой секундой полета этот круг становится все шире – еще чуть-чуть, и его границы достигнут прячущихся в тумане острых горных вершин. Или я нечаянно вторгнусь на строго охраняемую территорию международного аэропорта Финикса – не намного хуже, чем взрезаться в горы.
Я уже почти готов вызвать диспетчера, чтобы тот дал мне код установленного на борту транспондера, который поможет выяснить мое местоположение, как вдруг вспоминаю, что на нашей учебной базе есть радиомаяк. Буквально несколько недель назад инструктор показал мне, как с ним обращаться, хотя в программе занятий этого не было. «На всякий пожарный…» – как он выразился. Я вызываю маяк, получаю ответ, выдыхаю – и лечу сквозь коварную мглу по тропинке из электромагнитных импульсов, как Мальчик-с-пальчик по белым камушкам. Закладываю крутой правый вираж, снижаюсь и вскоре вижу огни нашей посадочной полосы. Трудно передать то чувство радости и облегчения, с которым я веду самолет на посадку.
Как летчик понимает, где он? Хороший вопрос, но в последнее время мне его почти не задают. Большинство людей полагают, что все самолеты оборудованы спутниковой системой навигации. Это и так, и не так. На маленьких самолетах вроде того, на котором я летел сквозь туман в Аризоне, GPS нет. Но на больших пассажирских лайнерах GPS часто ставят, даже если навигационная система у самолета уже имеется. Тогда старая система просто прячется под современной, как в растущем организме старый слой нервных клеток скрывается под новым – скрывается, но не отмирает.
Одна из таких старых систем носит название «инерциальной навигационной системы». Она предназначена для того, чтобы самолет нашел дорогу к пункту назначения даже в самую темную и туманную ночь, без спутниковых сигналов, без поддержки авиадиспетчеров и при отключенных радиомаяках.
Представьте себе, что вы с завязанными глазами сидите в неподвижном автомобиле. Потом машина трогается с места, и вы чувствуете, как она разгоняется до обычной скорости на шоссе – шестьдесят миль в час. Час спустя, как нетрудно догадаться, вы будете приблизительно в шестидесяти милях от точки отправления. Если же ваш автомобиль повернет под углом девяносто градусов и продолжит двигаться, то еще через полчаса вы, достроив в голове треугольник, снова сможете догадаться, где вы примерно находитесь. Система инерциальной навигации, подобно нашему вестибулярному аппарату, улавливает ускорение и направление движения.
Ускорение измеряют при помощи довольно нехитрого прибора – акселерометра. Для определения же положения воздушного судна в пространстве инерциальная система использует гироскоп – очень непростую штуку. Первые такие приборы были механическими. Волчок – одна из древнейших игрушек человечества – по сути представляет собой простейший гироскоп. А в современных гироскопах вместо колес и вращающихся дисков – луч света.
Такие гироскопы называются лазерными. Казалось бы, что может быть прямее лазерного луча? Однако кольцевой лазерный гироскоп загоняет этот луч в ловушку. Представьте себе стеклянный куб с просверленным в нем туннелем. Туннель изгибается, образуя внутри куба замкнутую треугольную «трассу». На этой трассе установлен источник лазерных лучей. Отражаемые специальными зеркалами, они движутся в противоположных направлениях по граням треугольника и в конце концов встречаются. Если гироскоп находится в состоянии покоя, то оба луча пройдут заданное расстояние за одно и то же время. Если же изменить положение прибора, один из путешественников немного запоздает.
Представьте себе, что вы стоите за круглым бильярдным столом (кстати, слово «гироскоп» в переводе с древнегреческого и означает «смотрю на круг»), а напротив вас стоит ваш друг. Вы берете два бильярдных шара и пускаете их вдоль кромки стола в противоположных направлениях. Если стол стоит неподвижно, то оба шара докатятся до вашего приятеля одновременно. Но если вы начнете вращать стол, то одному из шаров придется преодолеть большее расстояние, и ваш друг получит его позже.
Исак Динесен как-то заметила, что наш язык «совсем не приспособлен для описания полета, и в будущем нам придется придумывать для этого новые слова». Авиационная терминология бывает довольно неуклюжа. К примеру, тормоза, используемые в полете, мы называем «воздушными тормозами», как будто в воздухе могут быть какие-то другие. Но язык систем инерциальной навигации – это настоящая техническая поэзия, инженерные сонеты Петрарки. Создатели лазерных гироскопов оперируют терминами «стоячая волна», «угловая минута», «дрейф нулевого сигнала», а время они считают не по солнцу, а по движению планеты относительно света множества далеких звезд. А еще инженеры, занимающиеся системами инерциальной навигации, могут рассказать вам много интересного о «методе случайного блуждания», «свободном выбеге», «северном указании» и «сферической гармонической функции».
Есть в инерциальной навигации и еще один чрезвычайно поэтичный момент. Перед каждым взлетом системе требуется несколько минут абсолютного покоя и неподвижности. Именуется такая предполетная медитация (нервным пассажирам советую попробовать) «калибровкой». Чтобы отслеживать движение воздушного судна во время полета, системе нужно, измерив силу гравитации, найти центр Земли и, прислушавшись к вращению планеты, понять, куда указывает нос самолета. Если во время калибровки попробовать сдвинуть самолет с места, на экране высветится что-то вроде: «Стой спокойно! Я еще не готова».
После калибровки система готова к выполнению своих служебных обязанностей. Первая из них – собственно навигация. Как человек, сидящий в машине с завязанными глазами, система улавливает и анализирует изменения скорости и направления движения. Еще одна, часто недооцениваемая функция системы – определять, где верх, а где низ. Летчику жизненно необходимо знать, под каким углом к горизонту находится нос воздушного судна – эта информация постоянно высвечивается на основном пилотажном дисплее. Новичкам, впервые «летающим» на авиасимуляторе, я сразу же объясняю: открывающийся из кабины пилота простенький пейзаж – синее небо да бурая земля – весьма обманчив и не подскажет вам, ни где вы, ни куда движетесь; он сообщит вам, лишь куда указывает нос вашего самолета (а это часто совсем не то же самое, что направление движения). Лайнер, летящий на другой край земли, в месте приземления может оказаться почти перевернутым относительно места взлета. Инерциальная координатная система навигации подскажет пилоту, где будет верх, а где – низ в любой точке планеты.
Инерциальная система должна уметь учитывать множество тонких нюансов. Например, когда воздушное судно набирает высоту, сила гравитации уменьшается. Чем сильнее вы раскрутитесь на карусели, тем больше вас будет «тянуть» прочь от ее центра; для летящего самолета такой каруселью становится Земля, и инерциальная система должна правильно рассчитать действующие на воздушное судно силы. Здесь важно все: и случайный порыв ветра в момент калибровки, и неидеально сферическая форма планеты, и температура самого навигационного прибора. Когда на шахматной доске мы хотим передвинуть ферзя на пять клеток влево и на четыре вперед, фигура окажется там, где нам нужно, независимо от того, в какой последовательности мы выполнили этот маневр. А вот во время управления самолетом в трехмерном пространстве разная последовательность приводит к совершенно разным результатам. Инерциальная система должна уметь тщательно отслеживать все повороты воздушного судна, чтобы не потерять из виду землю.
По точности навигации инерциальные системы уступают спутниковым. Чем дольше длится полет, тем хуже работает такая система, в ее механическом мозгу накапливается все больше и больше мелких ошибок – и вот навигатор уже промахивается на несколько миль. На 747-м установлены целых три инерциальных системы. Мы в любой момент можем вывести показания всех трех на экран компьютера. Позиция, рассчитанная каждой, обозначена на электронной карте символом-звездочкой – мы называем их «снежинками». Я еще ни разу не видел, чтобы все снежинки сошлись в одной точке. Вдобавок, они не стоят на месте – невооруженным глазом можно заметить, как снежинки подрагивают и колеблются на карте.
Но при всех своих досадных привычках дрожать, как осиновый лист, путаться в показаниях и уходить в астрал инерциальная система навигации обладает огромным преимуществом перед спутниковыми. GPS нужна для коррекции ошибок инерциальной системы, но в принципе после настройки инерциальной системе не требуются никакие внешние источники, чтобы определить, где вы находитесь, с какой скоростью летите и куда направляетесь. Она просто это
Пролетая над севером Лондона, я вижу церковное кладбище, куда иногда прихожу посидеть со стаканчиком кофе. Здесь покоится Джон Гаррисон. Вдохновленный астрономом Эдмундом Галлеем, Гаррисон изобрел «морские часы», которые позволили решить проблему долготы – так называли трудности с определением местонахождения судна, движущегося с востока на запад. О важности этой проблемы можно судить хотя бы потому, что для ее решения британский парламент учредил специальную Комиссию долгот. На подлете к Лондону после длительного межконтинентального рейса особенно сильно ощущение конца пути – наша долгота равна приблизительно нулю, ведь мы совсем близко от Гринвичского меридиана.
Я думаю, случись мне волшебным образом встретиться с каким-нибудь знаменитым мореплавателем прошлых веков, я смог бы в общих чертах объяснить ему, как работает GPS. Я бы сказал, что мы запустили в небо несколько новых звезд и теперь определяем маршрут по ним. Но вот инерциальная система навигации нашим предкам показалась бы полной небывальщиной. Ну как можно поверить в существование устройства, которое можно замотать в толстую ткань, запереть в сундуке, провезти через весь город и сбросить с холма – и оно все равно будет понимать, где оно находится, и различать, где верх, где низ. Мудреные и точные расчеты во тьме и путеводный луч, заточенный в стеклянном кубе, показались бы нашим предкам куда более удивительными, чем GPS и даже крылатое чудо-юдо – самолет.
До изобретения GPS в долгих путешествиях над морем, вдали от радиомаяков пилоты определяли свое местонахождение по небесным ориентирам. Мне еще довелось летать с пожилыми коллегами, которые умели пользоваться секстантом. На современных «Боингах-747» сверху есть специальная вытяжка, которая в случае появления в кабине дыма отсасывает его прямиком в атмосферу. (Я даже слышал байку про одного летчика, что ухитрялся пылесосить кабину, приделав к этой вытяжке шланг.) В более старых моделях на месте такой вытяжки располагался секстант, и сквозь отверстие, сегодня служащее для пожарной безопасности, пилот в ясную ночь наблюдал звезды – то было в далекие времена, когда ориентирование по небесным телам являлось самым обычным способом определения маршрута в воздухе.
Я никогда не пересекал океан без спутниковой навигации, но на заре своей карьеры летал из Лондона в Лиссабон на маленьком самолете, не оснащенном GPS. И в дни сильных штормов в Бискайском заливе мне не раз приходилось видеть на экране бортового компьютера сообщение о том, что связь с наземными средствами навигации утеряна и теперь машина будет полагаться исключительно на инерциальную систему. И умная коробочка благополучно доводила меня до дальнего берега.
Когда я прилетаю в Сингапур, то частенько обедаю там с другом детства, а по дороге из кафе прохожу мимо парка, где есть озеро, посреди которого установлена огромная стрела. Указывает стрела прямо на Лондон, на Гринвичскую обсерваторию. Это памятник земному магнетизму.
Компас в морской навигации начали использовать в XIII веке. Как здорово, что он так долго нам служит! На протяжении столетий люди пересекали морские просторы, полагаясь лишь на энергию Земли. Некоторые виды птиц во время миграции тоже ориентируются при помощи магнитного поля. Как тут не сравнить птицу с самолетом? Есть некая природная справедливость в том, что люди и пернатые независимо друг от друга открыли для себя этот щедрый дар планеты – незримую силу, что вот уже много веков указывает путь всем одиноким странникам. Кто знает, какой была бы история человечества без компаса?
Однако для современной авиации земной магнетизм не более чем условность.
Поскольку географический и магнитный полюса нашей планеты не совпадают, пилот может обозначать свое местоположение или по магнитным координатам, или по истинным, то есть географическим. Разница между ними называется магнитным склонением. Величина эта не постоянная. В Глазго магнитное склонение составляет всего три градуса на запад, в Сиэтле – примерно семнадцать градусов на восток, а в гренландском поселении Кангерлуссуак – больше тридцати градусов на запад. Добавляет хлопот при ориентации и так называемое магнитное наклонение. Чем ближе к магнитному полюсу, тем больше магнитные линии тяготеют к вертикали, как если бы полюс был кулаком, а линии – зажатыми в нем длинными травинками. Когда вы стоите на северном магнитном полюсе, север оказывается прямо у вас под ногами, а юг – над головой.
Мореплаватели, конечно, знали о магнитном склонении. Они измеряли его дважды в день, на рассвете и во время заката, вычисляя разницу между магнитными и истинными координатами. Мыс Игольный, что находится на южной оконечности Африки и отмечает границу между Атлантическим и Индийским океанами, получил свое название от португальских мореплавателей, заметивших, что магнитный и географический север в этом месте практически совпадают. В наши дни каждый пилот сам выбирает, с какими координатами ему удобнее работать. Достаточно щелкнуть переключателем – и «магнитная роза ветров» на электронной карте повернется вправо или влево. Но надо сказать, когда впервые видишь, как компас, который ты привык считать главнейшим и неподкупнейшим арбитром в вопросах направления, превращается в волчок, голова идет кругом.
В основном мы летаем по магнитным координатам. Это своего рода дань истории. На заре авиации выбирать пилотам было не из чего – у них имелись лишь магнитные компасы. И сегодня, когда диспетчеры просят взять направление двести семьдесят градусов на запад, они, как правило, имеют в виду не географический запад, а магнитный.
Однако в магнитном поле как таковом «Боинг-747» не нуждается. Это очень удивляет молодых пилотов – они-то и учились, и летали, и экзамены сдавали с компасом, а на современном лайнере, оказывается, даже нет приборов, которые улавливали бы колебания магнитного поля и сообщали о них бортовому компьютеру. Магнитные координаты, которые высвечиваются на наших мониторах, высчитываются совсем другими способами. Впрочем, на борту каждого самолета до сих пор хранится один позабытый-позаброшенный магнитный компас, на случай чрезвычайной ситуации. Им не пользуются практически никогда. Ирония здесь еще и в том, что электромагнитные поля самолета сами по себе сильно мешают работе магнитного компаса.
Для выдачи магнитных координат компьютер использует карту магнитных склонений. Программа знает, что показал бы компас в той или иной точке планеты, и именно эти значения мы видим на экране. Иными словами, современные самолеты летают по магнитным картам, а не по компасам. Если бы магнитные полюса вдруг поменялись местами или вовсе исчезли, пилоты коммерческих авиалиний просто не заметили бы этого. Но птицы, пилоты малой авиации и туристы старой закалки наверняка сразу бы поняли: что-то неладно!
Иногда, когда осенними ночами мне выпадает наблюдать за сполохами северного сияния, я думаю о компасах, мореплавателях и самолетах. Мне кажется очень символичным, что свирепая первозданная сила, которая в состоянии уловить солнечный ветер, почти ничего не может сделать великолепным машинам XXI столетия.
Еще одна странность земного магнетизма заключается в том, что сведения о нем нужно постоянно обновлять. Магнитный северный полюс – путеводная звезда любого компаса – сам пребывает в пути. Он перемещается из Канады в Россию со скоростью несколько десятков миль в год, это явление известно как «вековые магнитные вариации». Следовательно, все магнитные карты необходимо постоянно обновлять и заново заносить в бортовые компьютеры – сами они эти изменения отследить не могут. Взлетно-посадочные полосы нумеруются согласно их магнитному направлению (например, «полоса двадцать семь направлена приблизительно на двести семьдесят градусов компаса»), и получается, что и их надо время от времени перенумеровывать. А вместе с ними и все указатели в аэропортах, и карты самих аэропортов. Вся авиация пляшет под магнетическую дудку планеты.
Машина
Я НА МАЛЕНЬКОМ ДЕРЕВЕНСКОМ АЭРОДРОМЕ, где-то в Массачусетсе. Мне, наверное, лет шестнадцать. Раньше я иногда приезжал сюда с родителями – поесть пончиков и посмотреть из-за низкого металлического забора на взлетающие и садящиеся самолеты. Любой фанат авиации наверняка хоть раз да мечтал перелезть через этот забор. Самолеты катятся к стоянкам. Пилоты и пассажиры выходят и исчезают в маленьком здании аэровокзала. Минуту назад они были там, в небесах. Теперь они здесь, садятся в такси и уезжают. Как будто переходят из трехмерного пространства в двухмерное.
В аэровокзале стоят несколько торговых автоматов и застекленный прилавок – там продаются карты и навигационные приборы. На стене за прилавком висит доска, на каких обычно пишут меню в американских забегаловках. Здесь тоже своего рода меню – предоставляемые на аэродроме авиационные услуги и их расценки. Я знаю их наизусть. Я накопил денег, работая в ресторане и разнося газеты, – и теперь пришел сюда на свой первый летный урок.
Ранняя осень. Ясный, теплый, сухой новоанглийский денек. В Северной Калифорнии такая погода стоит круглый год, поэтому так много людей приезжают туда жить. Листья вокруг начинают потихоньку желтеть. Горные склоны – «далекого цвета», как говорит моя мама. Я знакомлюсь с инструктором и покупаю у застеленного прилавка первый в своей жизни бортовой журнал в переплете цвета морской волны. Мы выходим из аэровокзала и направляемся к белому самолетику. И тут я с изумлением понимаю, что все-таки очутился по другую сторону забора.
До этого дня я видел самолеты только издали – когда случалось лететь, я поднимался на борт через рукав, ничего толком не успевая разглядеть. Никогда еще я не дотрагивался до фюзеляжа. Легкость самолета поражает. Двери его люков кажутся совсем хлипкими – не сравнить с дверями автомобиля. На земле самолет неуклюж, сразу видно, что создана эта машина не для перемещения по дорогам – и не для людского удобства. Мест для удара головой о какую-нибудь дорогущую на вид штуку здесь предостаточно. Его колеса обездвижены башмаками, а крылья прочно принайтованы крюками к бетонной площадке. Нужно быть специалистом, чтобы планировать аэродром. И среди прочего этот специалист должен знать, что на земле крылья самолета должны быть надежно закреплены.
На инструкторе, конечно, авиаторские темные очки. Он осматривает самолет с удивительной смесью легкой фамильярности и почтительной осторожности. Позже я узнаю, что такая манера поведения вообще свойственна летчикам, а еще больше – авиационным инженерам, чинящим и тестирующим воздушные суда. Я внимательно слежу за действиями инструктора, а тот подробно объясняет, что именно он проверяет на каждом этапе своего тщательного осмотра. Специальным шприцем он набирает немного жидкости из топливного бака, как будто берет кровь на анализ. Разглядывает столбик жидкости на свет. Надо убедиться, что в топливо не попала вода. Взглянув на меня, инструктор поясняет: «Вода – это очень плохо». Слышать такое о воде мне странно. Двадцать лет спустя я прочту в отцовских дневниках о том, как в Бельгийском Конго коллега по миссии пригласил его полетать над рекой Чопо. Они чуть не разбились, потому что за ночь до этого кто-то забыл закрыть бензобак, и туда попал дождь.
Наконец мы обошли самолет кругом. Осмотр окончен. Инструктор с улыбкой распахивает передо мной дверь и напоминает: «Береги голову». Пока я осторожно залезаю в кабину, он открепляет крылья от площадки.
С тех пор как я стал пилотом, меня часто спрашивают: «Какое оно – чувство полета?» Честно говоря, я не знаю. Пассажиры во время полета видят лишь то, что открывает им овальное оконце иллюминатора. А пилотам в их кабине с роскошными огромными окнами никуда не деться от авиационного быта – всевозможных электронных приборов, мерцающих компьютерных экранов и жужжащих приемников. Полет, особенно на маленьком самолете, – процесс довольно шумный. Пресловутое ощущение блаженного парения я чаще испытываю в бассейне, чем на борту воздушного судна.
Снаружи самолета о том, что перед нами – летающая машина, напоминают тросы, крепящие крылья к земле, а внутри – ремни безопасности. Будь вы пилот или пассажир, полет для вас начинается с того, что вы заходите внутрь механизма размером с дом. Чтобы полететь, вы должны устроиться внутри этого механизма и привязать себя к нему.
Многие летчики любят самолеты именно за то, что они – машины. Да и пассажирам «машинность» очень важна. Вы никогда не задумывались, почему фотографии, сделанные из окошка иллюминатора, выглядят эффектнее всего, когда в кадр попадает двигатель или крыло? Они не только придают снимку антуража. Они – символы полета, помогающие нам осознать то, чего, сидя в кресле перед иллюминатором, мы не можем испытать напрямую. Глядя из окошка на крыло лайнера, мы как бы признаем: «Конечно, мы никогда не сможем летать, как во сне. Но ведь сон – это просто сон. А самолет – настоящий».
Трудно вообразить себе механизм более сложный, чем самолет. Летчикам время от времени доводится видеть их в закрытых помещениях. В ангаре и без того немаленький летательный аппарат выглядит просто огромным – так же и любая машина в гараже будто увеличивается в размерах. В ангарах есть множество лестниц, платформ и подъемников для того, чтобы люди могли совладать с этими гигантскими конструкциями. Нечто похожее можно наблюдать в корабельных доках. В некоторых ангарах самолеты разбирают для проверок и техосмотра – выглядит это, будто громадная машина решила притвориться собственной компоновочной схемой, как в проектных документах.
С того дня, когда я впервые поднялся в кабине пилота над холмами осеннего Массачусетса, прошло пятнадцать лет. Я уже летаю на аэробусах. Мы пообщались с диспетчером, отозвавшимся на позывной «Бремен-радар», и произвели посадку в Гамбурге. Из кабины нам с командиром экипажа открылся чудесный вид на Эльбу в лучах заходящего солнца, а на экранах бортового компьютера высветился одноименный маяк. Я уже много раз бывал в Гамбурге, поэтому сегодня вместо прогулки по старому городу мы с капитаном решили посмотреть завод, где собрали тот самый лайнер, на котором мы сюда прибыли.
Мы все организовали за час до вылета из Лондона. Позвонили на завод и сказали: «Мы летаем на ваших самолетах. Сегодня будем в Гамбурге». Голос на другом конце провода ответил: «Прекрасно. Когда вас ждать?» Нас очень здорово принимали – привезли на завод на роскошном седане, накормили ужином, долго жали руки. Мы даже начали побаиваться, что в какой-то момент нам принесут контракт на приобретение нескольких самолетов и попросят внести задаток размером с аэробус.
Авиастроительный завод – впечатляющее место, целый комплекс огромных зданий. Здесь, как и в самих самолетах, смешалось обычное и необычное. Внутренние помещения завода нечеловечески огромны, однако чистота в них, как в операционных. Потолки в некоторых цехах столь высоки, что в них иногда образуются облака, как предвестье неба для новорожденных самолетов. Работать на таком заводе – сущее наслаждение, здесь все излучает покой и сосредоточение, в точности как в кабине пилота. Мне даже кажется, что те, кто строит самолеты, лучше их чувствует, чем те, кто ими управляет. Сборщиков первых аэропланов сравнивали со строителями Шартрского собора. И по сей день труженики авиационной промышленности – лучшие мастера современности – создают настоящие летающие храмы.
Мы проходим мимо полок, где в ожидании своего часа лежат детали будущих аэробусов. В самолете, который через несколько дней уже должен отправиться к покупателю, я вижу полностью готовую кабину – но без кресел. Не то ожившая картинка из юмористического журнала, не то беспилотный самолет будущего. Показывают нам и стеллаж, где теснятся десятки пластиковых контейнеров для мусора. Когда самолет будет совсем готов и останется лишь один последний штрих, такой контейнер торжественно внесут в кабину самолета, где ему предстоит много лет нести свою нелегкую вахту, обеспечивая последний приют банановым шкуркам, пакетикам из-под арахиса, использованным шариковым ручкам и чекам из ресторанов со всего мира.
Полюбовавшись на чуть ли не самые дорогие мусорные контейнеры на планете, мы переходим в другой цех. Все его пространство занято огромными кусками фюзеляжа – им предстоит превратиться в отсеки двухэтажного лайнера, но пока что они не соединены друг с другом, не покрашены. Их трудная, полная странствий жизнь еще не началась, и они пребывают в величественной неподвижности. В помещении царит тишина, рабочих не видно. И хотя здание заполнено самыми современными станками и напоминает декорации фантастического фильма, мне вдруг кажется, что я попал в громадную кузницу или в литейный цех из прошлых веков. Я будто слышу рев доменной печи и вижу, как заливают в формы чудесный невиданный доселе сплав, куют, охлаждают и вот уже готовятся составлять вместе стены воздушного корабля.
А еще через несколько мгновений мы сворачиваем за угол и становимся свидетелями того, как к фюзеляжу присоединяют крылья. И я представляю себе людей, которых этим крыльям предстоит перенести по воздуху. Сейчас передо мной словно видение из далекого будущего и в то же время словно эхо древнего ритуала, молитвы при спуске на воду корабля, отправляющегося в дальнее странствие, совсем как в «Марине» Т. С. Элиота: «За пробужденье с приоткрытым ртом, за надежду, за новые корабли»[7].
Когда я изучал в аспирантуре историю Африки, для продолжения исследований мне понадобилось поехать в Найроби. Я планировал провести там около года. Из Лондона я отправился в Маскат, а оттуда в Найроби. По пути мы пролетали над берегами Сомали. Никогда еще я не видел такого многоцветья, таких удивительных сочетаний желтых и красных оттенков. Тогда-то я и понял, что в этом путешествии радовало меня больше всего – пересадка в пути, возможность совершить два рейса вместо одного. Полет в Кению воодушевлял меня куда больше возможности что-то отыскать в ее пыльных архивах.
Мы с мамой очень любим «Из Африки» Исак Динесен. Моя мама уехала из своего родного городка в Пенсильвании, чтобы поступить в колледж, а потом несколько лет прожила в Париже. Должно быть, она любит книгу Динесен потому, что в ней повествуется о великом путешествии длиною в жизнь, которое начинается и заканчивается в маленьком городке. Я же люблю «Из Африки» за описания полетов. Когда мы начали снижаться над Найроби, я даже в шутку спросил себя: «А стал бы я изучать африканскую историю, не будь у Динесен чудесных строк, посвященных авиации? Случись такое, не летел бы я сейчас совсем в другую страну?» Принадлежавший маме томик «Из Африки» и сейчас стоит в моем шкафу, потрепанный и без обложки. Рядом с ним – первое издание книги, вышедшее в 1937-м, в год маминого рождения. Подарили мне его незадолго до маминой кончины.
Я снял комнату за городом, и каждое утро пешком отправлялся в Найроби – сидеть в архиве. Я изучал кипы документов колониальной эпохи, а когда приходило время обеда, шел в центр города и изучал ассортимент местных кафе. Найроби, как известно, начинался с железнодорожной станции, и часто я съедал свой сэндвич на скамейке знаменитого вокзала, куда до сих пор приходят поезда из Момбасы.
Как-то я ушел из архива пораньше, чтобы навестить домик Динесен и могилу героя ее книги Дениса Финч-Хаттона у подножия холмов Нгонг, над которыми оба они когда-то летели. Во времена Динесен чтобы добраться до холмов Нгонг из Дании, надо было сначала плыть на корабле в Момбасу, а оттуда добираться поездом. Позже я узнал о двух радиомаяках, носящих имя холмов Нгонг. Любой самолет, пролетающий в тех местах, будет ловить их на частотах 315 и 115,9 кГц. Мой туристический автобус ожидал меня у международного отеля в центре города. В лобби отеля я увидел компанию пилотов и бортпроводников, только что приехавших из аэропорта. Их чемоданы на колесиках весело грохотали по полу. Спустя несколько лет мне предстояло стать их коллегой. Но в тот день я мог им лишь завидовать – подумать только, этим людям платят за то, что они летают в Африку!
Несколько месяцев спустя я решил оставить архив, Найроби и аспирантуру. Тогда я еще не был уверен, что хочу стать пилотом. Но во время перелета в Лондон я попросил разрешения посидеть в кабине. Меня пустили туда на полчаса, и за это время мы пролетели над Стамбулом. Золотой Рог, Босфор, церкви и минареты – все сверкало в лучах заходящего солнца. Миг – и Азия позади. Впереди нас ждала Европа. А мы были ровно посередине – над Стамбулом. «Самый вожделенный город мира», – сказал командир корабля, указывая пальцем вниз и, увидев мое недоуменное лицо, пояснил: «Константинополь». Меня совершенно поразил второй пилот, парень из Бахрейна, – ему было лет двадцать с хвостиком. Мой сверстник. Я рассказал ему о своей любви к полетам. Он улыбнулся и спросил с едва заметным акцентом: «Так почему же ты не летаешь?»
Я вернулся в свое кресло, надел наушники и стал глядеть на проплывающую подо мной Европу. Возможно, виной тому была музыка, но все, что я видел, очень походило на видеоклип. Теперь я уже не веду дневников, а в юности очень любил записывать свои мысли, примостившись в кресле рядом с окном. Я до сих пор иногда вижу таких пассажиров – наушники, блокнот, место у иллюминатора. Это путешественники, помнящие изначальный смысл слова «география» – «описание Земли». «А ведь тот пилот прав, – подумал я. – Я ведь люблю летать больше всего на свете». Несколько часов спустя, когда автобус номер двадцать пять вез меня из Хитроу, я наконец принял решение: пойду в гражданскую авиацию.
Но чтобы стать пилотом, мне надо было решить непростую задачу – вернуть студенческие ссуды и скопить денег на обучение в летной школе. Я вспомнил, как часто люди жалуются, что бизнес-консультантам приходится постоянно мотаться на самолете туда-сюда – и, естественно, я принялся рассылать резюме в консалтинговые фирмы. Сначала в пять крупнейших компаний – там мне попросту не ответили. Я перечитал свое сопроводительное письмо и обнаружил в первой же строчке кошмарную орфографическую ошибку. Исправив ее, я снова стал рассылать резюме, но уже поумерив свои запросы, и наконец нашел работу в маленькой бостонской фирме. Мне там понравилось все – и теплая атмосфера, и очаровательное старое здание из красного кирпича, стоявшее недалеко от причала, и открывавшийся из окон потрясающий вид на залив и аэропорт. И конечно, возможность летать по всему миру. Там я проработал три года, после чего поступил в летную школу в Британии. Вместе со мной учились люди, страстно влюбленные в авиацию, и с некоторыми из них я дружу по сей день.
Тому, кто собирается летать «для души», достаточно овладеть практическими навыками управления самолетом. Подготовка пилотов гражданской авиации – совсем другое дело. Почти шесть из восемнадцати месяцев учебы мы провели в классах. К своему немалому удивлению я снова превратился в студента – сидел на лекциях, писал конспекты, учился до поздней ночи и сдавал экзамены.
Историк Ирвин Бринтон Холли отмечал, что общество значительно недооценивает роль творчества в развитии технологий. Признаюсь, я тоже этим грешил. Мне казалось, что научный мир четко разделен на «физиков» и «лириков». Те, кого называли творческими личностями, в моем представлении относились к разряду нежных «лириков» – ребят, которые сами инструмент в руки не берут, а только рассуждают о том, почему этот инструмент так хорош и важен, и откуда он берет свое происхождение, и чем один инструмент лучше другого, и как образ инструмента отображен в искусстве. А суровые «физики» меж тем без лишних слов разрабатывают новые, все более совершенные инструменты. В летной школе мне пришлось изменить свое мнение – никогда еще жизнь не избавляла меня от предрассудков так быстро и так решительно. На первых же лекциях по авиационным технологиям я с изумлением осознал: инженер – это невероятно творческая профессия, а полет – высокое искусство. Мастерство, необходимое, чтобы понять все внутренние взаимосвязи механизма и добиться от этого механизма наибольшей отдачи, сравнимо с мастерством писателя, выписывающего сюжет, или поэта, ищущего образ. А поскольку инженер (и особенно – авиаинженер) ограничен множеством строгих рамок – это и вес, и точность, и безопасность, – его творения, пожалуй, будут посильнее японских хайку.
Поразило меня и то, сколько общего у самолетостроения с биологией. Инженеры, по сути, способствуют особому виду эволюции – происхождению индустриальных видов. Впервые эта мысль пришла мне в голову, когда я узнал о существовании приспособления, именуемого «маслоохладитель, охлаждаемый топливом». Во время полета, особенно если он длится долго и проходит на большой высоте, масло в двигателях перегревается, а топливо в крыльях, наоборот, сильно охлаждается. Поэтому инженеры придумали специальное обменное устройство, которое переводит лишнее тепло от масла к топливу. Когда преподаватель объяснял нам принцип действия этого прибора, я вспомнил – то же самое есть и у китов. У них артериальная кровь подогревает венозную. Это один из многих примеров того, как эволюция и инженерия независимо друг от друга приходят к одному и тому же решению. У самолетов есть своя кожа, защищающая искусственный организм от проникновения чужеродных предметов. У самолетов есть своя система кровообращения. Они, как и живые существа, обладают способностью сохранять постоянство внутренней среды – гомеостазом. Как и мы, самолет чувствует свое положение в пространстве относительно других объектов. Способность самолета отслеживать работу своих внутренних систем и предупреждать о нарушениях в них в чем-то схожа с нашим умением чувствовать боль.
Самолеты запоминают карты и умеют оперативно адаптировать их к меняющимся условиям. Они осознают мир вокруг себя – чувствуют, как меняется температура воздуха и сила ветра, понимают, над землей они летят или над водой, могут предугадать приближающуюся грозу.
Когда пилоты переступают порог самолета, там, как правило, уже работают все электроприборы, горят лампы и гудит кондиционер. Электричество дает или аэродром (самолет просто подключают к розетке, как кухонный чайник), или вспомогательный двигатель в хвостовом отсеке.
Но бывает, что после ночной стоянки в аэропорту самолет отключен ото всех систем питания. И вот морозным зимним утром (со мной такое обычно происходит в Северной Европе), еще затемно, я поднимаюсь на борт, а там – тишина и адский холод, как в машине, которую ты только что откопал из сугроба.
В таких случаях я пробираюсь в темную кабину, зажигаю ручной фонарик и начинаю вручную оживлять летательный аппарат. Включаю самые необходимые приборы, которые работают на батареях. В самолете их всегда подзаряжают первыми, отключают последними – так человеческий организм обеспечивает приток крови головному мозгу. Я как будто осматриваю заброшенный, но не поврежденный корабль пришельцев – медленно читаю руководство по эксплуатации и постепенно постигаю всю мудрость существ, которые покинули эту летающую машину сотни лет назад.
Потом я запускаю вспомогательный двигатель. Это занимает всего пару минут, но всегда кажется, что намного дольше, – я волнуюсь, что не успею и батарея сядет. Но вот все получилось – и самолет начинает пробуждаться ото сна. Первыми принимаются радостно мигать лампочки в кабине, потом загорается свет в салоне и подает голос система вентиляции. Затем медленно, но верно оживают компьютерные экраны, система запускает автопроверку. Электрические импульсы бегут по проводам-нервам, зажигают проблесковые маячки на кончиках крыльев, сообщают мне о количестве топлива в баках и погоде за бортом. Самолет готов нести свою службу.
Мой отец много поездил по свету – родился в Бельгии, потом работал в миссиях Конго и Бразилии и, наконец, иммигрировал в Америку. Ему пришлось выучить много языков. Об их особенностях, причудах и сложностях он рассказывал совсем как летчик о разных моделях самолетов.
Многие думают, что, коль скоро ты выучился на пилота, ты можешь управлять любым воздушным судном. На самом деле сначала нужно сдать несколько теоретических и практических экзаменов и получить свидетельство частного пилота, затем – получить квалификационную отметку, позволяющую управлять определенной моделью самолета, например «Боингом-747» или самолетами определенной серии. Для этого необходимо пройти многомесячные курсы подготовки, которые включают тренировку на симуляторе, изучение теории и учебные полеты. Переходя на новую модель самолета, получаешь новую квалификационную отметку и, как правило, теряешь предыдущую. Некоторые пилоты за свою карьеру успевают сменить чуть ли не дюжину моделей и типов самолетов. У меня, думаю, таких будет всего три – маленький аэробус, на котором я начинал, «Боинг-747-400», и, может быть, до того, как уйти на покой самому, я успею полетать на том «боинге», что придет на смену 747-му.
В нашей работе чрезвычайно важно хорошо знать модель, на которой летаешь. Мы проводим в кабинах дни и ночи, самолет для нас почти второй дом. Связь с «родной» моделью чувствуешь, даже сидя в пассажирском кресле. Когда я лечу куда-нибудь на аэробусе, который прежде пилотировал, меня не покидает чувство мучительного узнавания – это как проходить мимо кафе, в котором ты давным-давно порвал с близким человеком. Зато путешествовать пассажиром на «Боинге-747» мне ужасно приятно – и не только от того, что я улавливаю малейшие нюансы работы двигателя куда лучше всех остальных пассажиров.
Трудно объяснить суть той связи, что возникает между пилотом и «его» моделью. Опыт моего отца подсказывает, что лучше всего здесь обратиться за помощью к лингвистике. Действительно, у каждой модели или серии летательных аппаратов есть свой особый язык или, если угодно, диалект. Похожие механизмы и процедуры на разных самолетах могут называться по-разному. Чтобы получить новую квалификационную отметку, первым делом нужно усвоить эти новые названия и научиться правильно ими пользоваться. Пока не привыкнешь, бывают, конечно, и «оговорочки». Так, к дружескому соперничеству, которое и так существует между пилотами «боингов» и аэробусов, добавляется еще и лингвистический нюанс. На аэробусе полностью закрытое положение закрылков называется «закрылки ноль», а на «боинге» – «закрылки вверх». Однажды, когда я только-только сменил аэробус на «боинг», я сказал, что пора делать «закрылки ноль». Пожилой капитан повернулся ко мне, смерил взглядом поверх очков, улыбнулся и изрек: «Совсем молодежь стыд потеряла!»
В техническом плане навыки, требуемые для управления разными моделями самолетов, различаются не так сильно, как, скажем, хирургия и эндокринология в медицине. Их скорее можно сравнить с разными техниками, применяемыми в рамках той же хирургии. Или с порой не совпадающими законами разных штатов в Америке. Если же говорить о чувствах, к «своей» модели самолета привязываешься, как к старому заслуженному автомобилю, который водишь уже лет двадцать. Правда, водительские права не обязывают вас к вождению машин только определенной марки.
Во многих авиакомпаниях пилоты сами не решают, на чем летать. Некоторые перевозчики вообще предпочитают приобретать самолеты только одной модели. Но бывает и так, что выбор пилоту дают – чаще всего это происходит, когда авиакомпания закупает новую модель или списывает старую.
Пожалуй, главным критерием выбора для пилота в такой ситуации становится дальность полетов. Некоторые предпочитают короткие маршруты – это пилоты, которых в авиации больше всего увлекают взлеты и посадки. Чем больше коротких перелетов – тем чаще приходится взлетать и садиться. Не стоит забывать также, что, летая на коротких рейсах, как правило, ночуешь в своей постели, а не в отелях далеких городов. Многие пилоты шутят, что они, мол, «всецело за теорию плоской Земли», имея в виду, что никогда не променяют ближние маршруты на дальнемагистральные.
Летчики любят мощные машины. Помню, я часто слышал жалобы на одну ныне устаревшую модель – она раздражала пилотов своей маломощностью. В шутку говорили, что взлетает этот самолет лишь потому, что продолжает двигаться по прямой, когда земля под ним закругляется. А вот на двигатели «Боинга-757» летчики просто не нахвалятся. Впрочем, экономить они любят не меньше – мне часто доводится наблюдать, в какой восторг приходят мои коллеги, полетав на новой модели и обнаружив, насколько меньше топлива она съедает.
Крейсерская скорость у всех современных самолетов почти одинаковая. Но у некоторых пилотов обгонять в воздухе другие лайнеры входит в привычку – да и в конце концов, это просто весело!
Какой самолет лучше – большой или маленький? Сложный вопрос. Экипаж маленького самолета, как правило, состоит из двух пилотов и трех – четырех бортпроводников. А вот на лайнере типа «Боинг-747» пилотов четверо, а бортпроводников может быть четырнадцать и даже больше. Конечно, экипажи небольших самолетов гораздо более сплоченные, а на больших воздушных суднах пилоты просто физически находятся дальше от своих коллег. Маленькие самолеты к тому же гораздо маневреннее. Спортивнее, я бы сказал. Однажды я спросил у пилота маленького реактивного самолета, который летал на местных авиалиниях, доволен ли он своей машиной. У него аж глаза загорелись: «Да это круче, чем гонять на мотоцикле!»
Однако у меня все-таки создается впечатление, что большинство летчиков предпочитают долгие рейсы и, следовательно, большие самолеты. Ведь так можно и повидать дальние страны, и сбежать куда-нибудь от скверной погоды в родной стране или даже в родном полушарии. После долгих перелетов пилотам положен длительный отдых, поэтому они могут спокойно знакомиться с местными достопримечательностями. Городок, куда летают лишь самолеты местных авиалиний, может оказаться невероятно интересным или ничем не примечательным. Но город, в аэропорту которого садятся авиалайнеры со всего мира, непременно чем-нибудь тебя поразит – красотой, атмосферой или просто размером.
Мне очень нравилось летать на маленьком самолете. Но я всегда любил долгие перелеты и поэтому мечтал о больших лайнерах. Думаю, жажда дальних странствий у меня с детства. «Я летаю потому, что в воздухе я свободен от тирании мелочей» – эту фразу часто приписывают Сент-Экзюпери. Что ни говори, выкинуть из головы пробки на дорогах и очереди в банке куда легче, когда знаешь, что следующие несколько часов перед глазами у тебя будут только проплывающие далеко внизу экзотические страны да облака.
Некоторым удается полетать на машинах и для ближнемагистральных, и для дальнемагистральных рейсов и решить, к чему больше лежит душа. Но есть и самолеты, которые используют на рейсах любой протяженности. Их пилоты – настоящие счастливчики. Подумайте, они за месяц могут налетать больше разных маршрутов, чем многие их коллеги за всю свою карьеру! Бортпроводники тоже учатся летать на самолетах определенной модели, но они могут иметь сразу несколько сертификатов и работать на самых разных воздушных судах. В этом смысле жизнь у них гораздо разнообразнее, чем у пилотов.
Летчики иногда шутят, что им совершенно не важно, как выглядит их самолет – снаружи-то они его, почитай, и не видят. Но это не мешает пилотам подолгу обсуждать эстетические достоинства и недостатки воздушных судов. Про один самолет пилоты могут сказать, что он четкий, а про другой – черт его знает, кривой какой-то. Бывают самолеты, по которым сразу видно: с аэродинамикой инженеры были не в ладах и машину делали по принципу «тяп-ляп», громоздя ошибку на ошибку. А бывают самолеты, которые будто в рубашке родились. Впервые увидев «странную» новую модель, летчик обязательно поразмышляет, почему самолет кажется ему нелепым – с непривычки или оттого, что конструкция неудачна по сути. Очень интересно расспрашивать наших старших коллег о том, что они подумали, когда в первый раз увидели самолет, на котором потом летали десятилетиями и который полюбили всем сердцем.
Часто производитель по своему усмотрению удлиняет или укорачивает корпус самолета. С эстетической точки зрения удлиненный корпус смотрится хорошо, а вот укорачивать его – дело рискованное. Представьте себе обычную отвертку, которой вы хотите подцепить, скажем, крышку банки с краской – чем длиннее будет рукоять отвертки, тем меньше усилий вам придется приложить. Выходит, чем длиннее самолет, тем эффективнее работает его хвостовое оперение и тем меньше может быть его площадь. А в самолете с укороченным корпусом хвост не только не уменьшается, его часто приходится увеличивать – от этого воздушное судно становится отвратительно грузным.
Бывают самолеты, в которые влюбляются все – пилоты, бортпроводники и даже люди, не имеющие никакого отношения к авиации. Я много раз слышал от своих коллег, что они решили стать летчиками лишь потому, что хотели летать на 747-м. Я совсем не удивляюсь, встречая эти заветные цифры в адресах электронной почты других пилотов. Прилетая в Ванкувер, я иногда захожу в спортзал при отеле. Я давно заметил, что спортивные упражнения – лучшее лекарство от джетлага. То ли они и впрямь настраивают биологические часы на нужный лад, то ли просто выматывают тебя – и засыпать потом легче. Тренер в спортзале укладывает нас на живот и командует поднять руки и ноги над полом. «Руки тянем, – кричит он. – Плечи тянем! Все представили себя «Боингом-747» на взлете!»
Недавно я вел свой «боинг» к стоянке в аэропорту Сан-Франциско. Мы катились мимо взлетной полосы, закрытой на ремонт, и все рабочие, как один, отложили в сторону свои инструменты и начали нас фотографировать. А ведь это сотрудники аэропорта, они видят десятки самолетов ежедневно! Как-то летом на закате я летел над Нидерландами и поравнялся с другим лайнером – не «боингом». Его пилот специально вышел на связь, чтобы восхищенно свистнуть в переговорное устройство и пожелать нам «чудесного вечера на чудесном самолете».
Поделиться книгой: