Желтое, зеленое, голубое[Книга 1]

— Мне понравилась здешняя природа, — говорила Алиса.

— Тут много интересных людей, — сказала Нина. — Но нет развитой городской жизни. Все интересное и увлекательное — на заводах, а собираясь, люди избегают о деле говорить, поэтому общество может произвести ложное впечатление.

Георгий спросил: неужели на Западе природа уже никого не трогает? А разве сквозь картины природы не виден человек и его психология? Разве пейзаж не выражает чувства?

— Конечно, пишут природу. Я никогда не была за границей, но, кажется, художники погружаются в психологию иными средствами… И они стремятся в сферу подсознательного, их занимают отступления от норм, психопатия, пороки, а природу, кажется, они в основном отдают ученым и фотографам. Говорят, что по-настоящему только сейчас поняли Достоевского. А природой, Ривьерой, Альпами занимается туристская реклама. Художники перестают чувствовать, что может существовать как бы психология природы. Может быть, боятся, что это обязывает к традиционности… Цветное фото придет со временем и сюда… А ваших первостроителей я хочу еще раз посмотреть вместе с вами, — и она многозначительно поглядела на Раменову.

На другой день Гагарова уезжала.

Накануне на авиасанях куда-то на север, чуть не к Ледовитому океану, отправилась с военными Лосева. Она позвонила Нине, попрощалась, сказала, что, может быть, пересядет на самолет и полетит надо льдами по направлению к Северному полюсу.

Раменовы провожали Алису на вокзале. Она была немного грустна и, глядя на них, чувствовала свое одиночество. Мужа она не любила. Она хотела бы жить по-новому. А это почти невозможно. Ей надоело слушать одни и те же разговоры. Это в общем тоже провинциализм и ограниченность. И может быть, из всех провинциализмов самый тупой и ужасный — столичный провинциализм.

Несколько дней она прожила с Раменовыми чистой и здоровой жизнью. Но надо возвращаться. Владеет чувство долга, она знает, что самое важное делается в Москве. У нее есть убеждения, и она совсем не намерена от них отступаться. Но ей не нравится односторонность, пристрастие своих союзников. Она бы хотела судить свободней, независимей.

И были еще причины, может быть для женщины гораздо более важные. Пора, пора возвращаться в Москву. Там ждут. Там все так неясно и запутанно с личной жизнью.

В общем ее поездка удалась. Когда ехала из Москвы, то ей знакомые дали еще некоторые дополнительные поручения. Она должна была их исполнить. Но оказалось, что все не так, как ей говорили в Москве, и она рада, что ничего не стала делать. При Нине сказала Раменову на прощание:

— Помните, я график и критик. А вам нужны советы опытного мастера живописца… Вам нужен умный друг, талантливый и свободный от предрассудков… К тому же я не могла быть беспристрастной… Я…

Она густо покраснела. Так и не решилась сказать…

Нина и Георгий возвращались пешком. Раменова тронута, что гостья так горячо поцеловала на прощание ее и Георгия и просила заходить в Москве. Нине хотелось говорить с Георгием. А он опять думал о чем-то с неприступным видом.

Еще она помнила, как Алиса выразительно взглянула ему в глаза, когда поезд тронулся.

А сам рыцарь как в рот воды набрал. Долго не работал, его, видимо, мучают замыслы. Но он не вытерпит и все расскажет.

Они шли по снегам, через лес, мимо огромной строящейся школы.

Взошла луна. Прошли бетонный завод. Начался березник с огромными деревьями. Здесь уже была прорублена будущая улица. Она между стен темного леса. Тут построят квартал семиэтажных домов. Солдаты особого строительного корпуса уже прорыли экскаваторами и лопатами траншеи для будущей канализации, и водопровода, и для линии с горячей водой от ТЭЦ, которая недавно пущена и будет согревать весь город. По снежным ухабам быстро прошла машина. Кажется, Сапогов проехал, его лицо мелькнуло, не заметил, кто идет. Или стыдно ему? Так лучше.

А вековой лес еще стоял. Нина чувствовала его красоту. Снег очень сухой, — значит, мороз крепкий.

— На меня, знаешь, от ее приезда пахнуло жизнью столицы. Художники там не очень хорошо живут, многие нуждаются, но у них настоящая жизнь. Они мыслят!

Он вспомнил московские квартиры. Лестницы с затхлым запахом. Новые дома пока там редкость, хотя о стройке города пишут много.

— Но в этих старых квартирах — огромная деятельность. Интересы связывают их со всем прогрессивным миром.

— А Шолохов живет на Дону среди природы, — через некоторое время сказала Нина.

— Природа — великий художник.

Пришли домой. Нина посмотрела на себя в зеркало. Ее щеки свежи, вид здоровой, сильной женщины.

Георгий ушел в студию. Он там, кажется, опять что-то подправлял на «Первостроителях».

Нина была очень польщена суждениями москвичек. Муж вырос в ее глазах. Она представляла его будущее.

Причесанная и довольная, она долго ждала его. И опять ей несколько жаль было своей юности и красоты, которыми она все же жертвовала. Но жертвовала она ради большого или, по крайней мере, ради стремления к большому и настоящему.

ГЛАВА IX

Ната смущена своей смелостью. На светлых кудрях у щек иней еще не стаял, а волосы слежались. Видно, долго была в шапке.

На ней синий лыжный костюм и валенки, а рукавицы и ушанка под мышкой.

— Нина Александровна, Георгий Николаевич! — Лицо у нее детское, нежное, глаза чистые… — Пойдемте на лыжах кататься. Воскресенье, вся молодежь в тайге или на катках! Пойдемте, пожалуйста. Так хорошо…

— Ната, садитесь, выпейте с нами чашку кофе, — успокаивающе сказала Нина.

— Что вы…

— Ничего, пожалуйста…

— Ах… — Ната не знала, куда деть шапку.

Нина взяла, унесла. Она возвратилась из коридора, засмеялась, обняла девушку за плечи. Принесла ей кофе, отрезала и подвинула кусочек торта. На днях в редакции давали белую муку.

— А у вас есть валенки, Нина Александровна?

— Да.

— А у Георгия Николаевича?

— И у него…

— Надевайте, и пойдем.

— Георгий очень плохо ходит на лыжах.

Ната наскоро проглотила кофе и стала помогать собираться. Нина смеялась от души, глядя, как она натирала свечкой лыжи Георгия. Нина не шла с ними, ей нездоровилось. Она охотно отпускала мужа с Натой.

— А у меня папа раньше ходил на охоту с нанайцами. Они отправлялись на два-три месяца. И валенок с собой не брали. Только надевали кожаный чулок и наверх еще такие унты без меха, как чехол, и ноги у них не мерзли. Они их заворачивали в траву. Есть такая трава, растет на болотах. Называется по-нанайски но-акта. Почему наши лабораторные исследователи этой травой не займутся? Папа просто удивляется, — из нее можно было бы сделать материал. Ученые получили бы большие выгоды. И наши солдаты на финском фронте не морозились бы. Почему так бывает, Георгий Николаевич? Ведь у каждого народа, даже у самого маленького, есть свои какие-то достижения?

— Только, знаете, я в самом деле лыжник плохой, — говорил Георгий, держась следом за Натой и подходя к обрыву.

Предстоял спуск. Ната не ответила, — кажется, была счастлива, не ждала такой радости.

— Держитесь все время за мной! — Она помчалась вниз.

Скатились с высокого берега на реку. Георгий упал, потерял одну лыжу, с другой вместе перевернулся через голову. Ната хохотала и долго не шла к нему.

Четыре километра через реку идти было легче. Мимо проплывали огромные, в два-три роста человеческих, вмерзшие битые льдины. Картина была знакомая, но все же смотреть ее можно было еще много раз с наслаждением.

— Почему вы молчите? Вам трудно так идти? — спросила Ната. — Пойдемте тише, и давайте разговаривать. Вы, наверное, плаваете хорошо?

— Плаваю.

— Я догадалась. Кто на лыжах не ходит, тот всегда плавает хорошо. Из спортсменов, конечно… А у вас в эти дни гости были? — спросила Ната.

— Да…

— Вы с москвичкой ездили к Максиму? Ей понравилось там? Она подбору у невода тянула вместе с рыбаками? И вы тоже? Она водку пьет?

— Колдунья вы, Ната, все знаете!

— Вот видите, я всегда думаю о вас. Я бы про это слушать не стала, если бы не думала. Что она вам рассказывала интересного?

— Говорила о моих работах. Приезжала посмотреть.

— Расскажите…

Георгий стал говорить. Ната расспрашивала с интересом. Иногда она хмурилась, морщила лоб, как бы не сразу понимая, но вскоре морщинки расправлялись.

— В колхозе она очень понравилась. А вы знаете, что икру красную солить не умели и ее выбрасывали. А папа мой говорит, что теперь умеют солить икру и тоже выбрасывают, если не завозят вовремя соли и маленьких бочат. Вот какая у нас бесхозяйственность. А москвичка очень понравилась в деревне.

Они некоторое время шли молча.

— Вот какие у нас советские женщины! — сказала Ната. — Они обе известные! Я книжку Лосевой читала. Писатель может присочинить, чтобы было героичней и красивей. А художник рисует все как есть. Художник правдивее, мне кажется. Так?

Ребенок зорко и испытующе посмотрел на своего взрослого спутника.

— Дитя вы, Ната!

— Почему я дитя? — девушка подняла брови и стала еще юней и наивней. Но этот ребенок шел на лыжах, как заправский таежник.

— Вас на финскую войну можно было посылать.

— Мой братишка был на финской. Он писал, что место немного похожее на наше. Но не так хорошо и не очень холодно. Вот видите, как воевали наши сибиряки. Расскажите мне что-нибудь еще про искусство. Я полюбила книгу за то, что в ней поэтично отображена современность. Я полюбила героев Лосевой, верю в них и хочу быть такой, как они. Так мы с папой спорили. Наверно, всегда каждый понимает книжку по-своему.

Георгий стал объяснять, что и выдумка может быть правдивой…

Ната внимательно выслушала все и, когда он смолк, быстро побежала вперед. Для нее, кажется, все было ясно, — может быть, она это и раньше знала. Может быть, ее просто радовал процесс разговора.

— Догоняйте меня, тренируйтесь! — крикнула она. — А то попадете на войну и осрамите наши дальневосточные части!

Она уже лезла на скалистые кручи правого берега.

— Расскажите мне про Москву! — попросила она, когда, путаясь в лыжах и стараясь идти «елочкой», Георгий забрался наверх.

Они пошли тихо. Она прокладывала лыжню. Черные ветви больших кустов и деревьев гнулись к ним, образуя сплошную аркаду. Снег был крепок и хрустел, проваливаясь под лыжами Наты. Всё поднимались вверх куда-то… Она, видимо, знала — куда, и он покорно шел.

Опять он стал говорить про искусство, про московские музеи, про импрессионистов и Третьяковку, почему возникало какое-нибудь новое направление. Он увлекся, заговорил горячей…

И вдруг рванулся вперед, почувствовал вдохновение, силу. Хотелось не только говорить, но и бежать. Он перегнал Нату.

— Теперь лыжню буду прокладывать я!

— Вот следы лисы! — сказала сзади Ната. — Давайте здесь делать привал. Смотрите, как красиво. И мы уже высоко, видно реку, вон наш город, завод… Леса…

Она попросила наломать ветвей, разгребла снег и разожгла огромный костер. Стало тепло. Они сидели рядом на сломанном дереве, и Георгий тихо и как бы отрывочно продолжал свои рассказы. Она села ближе, касаясь его плечом.

А потом Георгий рассказывал, как он попал в шестнадцать лет во Владивосток, про корабли, море, порт, про китайский театр… Про лов трепангов, про акул, кита… Про американцев, японцев; как норвежский матрос чуть не ударил его бутылкой. Как китайцы работали в порту, какие они мастера, все могут сделать…

— У нас тоже были китайцы знакомые. Тут в соседних деревнях они торговали.

— А что у вас на доках нового?

Ната нахмурилась. Потом она взяла березовую ветвь и шевелила головни.

— У нас все хорошо! — сказала Ната. — Знаете, как теперь принято отвечать — «Лучше всех!».

— Ната, а почему вы ни с кем не дружите? Есть у вас ухажеры, поклонники? Вы ведь красивая, разве вас не звали сегодня?

— Нет, я никому не нужна. Это только вам кажется, что я красивая. А больше никто не замечает.

— Неужели этого никто не видит? Не может быть.

— Один видел, но мне он больше не нужен. И я после него ни с кем не бываю…

Ната зорко и испытующе посмотрела и поняла, что можно говорить дальше.

— Знаете, он большого роста, смуглый, даже черный, как негр, курчавый. Такой видный парень, он электросварщик, варит сейчас корпус.

— Ну… и?

— Ну и ну! — Ната невесело усмехнулась. — Они все… Знаете… — начала она с чувством, но не стала говорить, вздохнула и повесила голову. Но тут же встрепенулась и опять засияла. — Я не могу сравнить его с вами! Вы лучше, и мне с вами интересней. Я очень люблю говорить с вами… И… с вашей женой… Она очень хорошая. И вы, пожалуйста, не думайте, что я ребенок… Я уже…

Ее плечо чуть-чуть прижалось крепче, и она сразу же вскочила и отошла к костру. Потом, сидя на корточках, оглянулась, поглядела в его глаза испуганно, как бы чего-то побаиваясь. Но все было спокойно в светлых и холодных глазах Георгия. Но нет, не все, Ната видела, что они стали еще холодней, глубже, что он, значит, и в душе похолодел. Ей захотелось добавить ему огорчения, и она, как грешница на покаянии, повесила голову.

— Ната, сейчас самый жар, вы спалите волосы. Чуть не на углях…

— Ну и не жалко! Кому они нужны?.. Этот кудрявый трусом оказался!

Георгий почувствовал, что сердце его обливается кровью. «Нет, я не могу, как Клод у Золя, все подчинять лишь творчеству…» Ему всегда казалось, что Золя преувеличивает.

— Пора домой, — сказала Ната и подошла ближе. — Посмотрите, я, наверное, вся в саже?

— Нет. Вот здесь немного копоти, дайте я вытру.

— Пожалуйста, я сейчас платочек достану.

— Не надо. Вот у меня есть. Я своим. Он совершенно чистый. Можно?

— Конечно.