Желтое, зеленое, голубое[Книга 1]

— Не оттирается, — сказал он. Ему в душе несколько стыдно было, что он до сих пор внутренне как-то сторонится, ее, может быть, это обижает. — Не оттирается. Послюнявьте.

Ната высунула язык, захватила краешек платка и потянула в рот.

— Я съем ваш платок.

Они стали шутить и смеяться. На мгновение что-то злое мелькнуло в Натиных глазах, и она выплюнула кончик платка. Была у нее какая-то обида. Он осторожно вытер ей лицо.

— Спасибо! — сказала она, встала на лыжи, взяла палки, воткнутые в сугроб.

— А это огнище теперь можно отгрести, землю закрыть еловыми ветками, угли убрать, конечно, и можно отлично спать до утра, как на печке. Вы рискнули бы? Или боитесь простудиться?

— Давайте останемся до утра.

Она серьезно посмотрела ему в глаза. И вдруг налегла на палку, помчалась по тайге, ловко и умело избегая пней, сломов, валег с большими шапками на стволах и ветвях и огромных редких деревьев. Старый лес здесь по большей части уже вырублен.

— Хотите, я буду часто приходить за вами и тренировать вас. Я выучу вас всему, что знают у нас в семье. А наши деды всему этому учились. Я научу вас читать следы зверей, понимать тайгу. Я ведь еще не отвыкла от этого. И будете вы как настоящий таежник. На войне получится из вас самый лучший разведчик и снайпер. Хотите?

До реки докатили быстро. Георгий сам удивлялся, как слушались его лыжи. Советы Наты были какие-то незначащие, а стоило ее послушаться — и все шло как по маслу.

Ната ждала его внизу, умывала лицо и руки снегом.

— После бани папа у нас катается в снегу и потом опять идет в баню. И после этого пьет водку. И никогда не жалуется, что у него болит сердце. Потрите и вы лицо снегом. От этого становятся красивее. Вместо кольдкрема. Что значит кольд? Холодный?

— Да.

— А этот парень, — вдруг сказала Ната, — о котором я вам уже говорила… Волосы у него очень густые и красивые. Я сначала смотрела на него как на бога, ведь он комсомолец, прислан сюда из центра. Тогда строили первый большой корабль. Я любовалась, он для меня был образцом… А вы знаете, что моего папу арестовывали? Честное слово, не смейтесь. Вот вы человек настоящий и не струсили.

Потом приехала комиссия из Москвы и стала наказывать всех за то, что в новом городе осмелились арестовывать людей. Говорят, дали нагоняй и тут, и в крае, и в самой Москве. И приказали строго улучшить содержание и разобраться. Тогда отца вызвали и сказали: мол, иди, старик, домой, держать тебя негде и незачем. Георгий Николаевич, объясните ему, что это глупость, что он ни в чем не виноват, что, напротив, это было геройство, что они против хорошо вооруженных японцев сражались. А ему пришили связь с японцами. Георгий Николаевич, ну кому я могу рассказать все это, кроме вас? А конечно, с тем парнем я поссорилась из-за папы. А за все остальное я на него не обижалась!

Ната некоторое время смотрела вопросительно. Вдруг показала краешек языка.

Георгий снял варежки и, набрав снега, натер щеки.

— Вы мне все пуще нравитесь! — с оттенком превосходства сказала Ната, и чистые-чистые у нее глаза, детские.

Ему обидно за нее, и хотелось заступиться, пожалеть. Но она, сильная и крепкая, побежала как ни в чем не бывало.

На реке снова говорили об искусстве. Георгий сказал, что художник должен понимать психологию людей, чувствовать их страдания, понимать, чем живут умы, хотя он изображает, казалось бы, только внешность.

Ната подумала, что надо бы проводить Георгия домой, сдать его с рук на руки жене. Но решила — нет! Что-то не хотелось…

— У вас очень хорошая жена, я ее очень люблю, — сказала Ната у землянок, — передайте ей привет и расскажите все, что сегодня было. Я бы позвала вас пить чай к нам…

— Нет…

— Я знаю…

— До свидания! Вы сегодня были как герой! Я знаю, вы в жизни сможете сделать все, что захотите. Даже моя мама сказала, что вы редкий человек.

— Ната…

— Что?

— Я не знаю, как вам сказать. Вы не обидитесь?

— Нет, я на вас не обижусь.

— Как его зовут? Его…

— Его? Иваном.

— Мне кажется, что вы напрасно поссорились с ним. Он, наверно, теперь сам чувствует, что виноват.

— Да, он ходит как в воду опущенный.

— А может быть, вам стоит простить его, Ната?..

Георгий заметил, как Ната смутилась. Он еще не понял — почему. Ему казалось, что все это так просто и ясно. Ему хотелось помочь ей.

— Объясните ему все.

— Это что еще за толстовщина, Георгий Николаевич! — рассердилась Ната. — Ударят по щеке, подставь другую? Он же дружил со мной, он знал моего папу, разговаривал с ним, он должен был мне верить. Как хотите, а это очень обидно. Я сама иногда думаю, что, может быть, он не виноват. Но все-таки сердце не мирится, и я думать об этом не хочу. Нет…

Она пристально посмотрела прямо в глаза Георгию.

Потом сняла лыжи, взяла их на плечо.

— Пойду в свой Копай-город!

И она ушла.

— Вохминцев и Ольга ждут ребенка, — сказала Нина. Она оторвалась от книги. — Думают, как его кормить. Ольга целый день говорила, что они возьмут участок на речке и посадят там мичуринские яблоки, садовую малину… И такие простые, естественные желания повсюду у людей. Все создается, строится. Все хотят про все знать, любознательность необыкновенная, все хотят учиться. Меня в редакции все время осаждают, как непрерывный семинар по русскому языку. Вообще приходится отвечать на всевозможные вопросы наших бойцов.

А Георгию совершенно не хотелось сейчас говорить. Он уже наговорился досыта, и по-другому. Проще, но тоже интересно.

— Ната — лыжник! Ее надо на соревнования посылать, она альпинистка почти готовая. Но идти в спортивные кружки не хочет. Говорит, что парни не дают ей покоя. Мы с ней и в снег валились, и снегом мылись, терли лица, жгли костер.

Но о странном полупризнании Наты почему-то говорить не хотелось.

Он очень ясно помнил смены выражений на ее лице, ее глаза. Ната впервые показалась ему привлекательной.

ГЛАВА X

— К тебе можно? — спросил Барабашка, заглядывая в студию.

Георгий слыхал звонок, но думал, что вечерняя почта — принесли журнал.

— Черт ни знает! Как у тебя красиво! Все сам раскрасил?

— Сам.

— У тебя ночевать тут можно? Максим сказал, чтобы я к тебе зашел.

— Тут ночевать нельзя, а у меня в комнате можно.

— А почему тут нельзя?

— Тут у меня работа, как завод или фабрика. Кто же у вас на рыбозаводе ночует.

— A-а! Ну ладно. Мене маленько местечка надо, много не надо.

— Об этом не беспокойся. Вот я тебе покажу сейчас одну картину — интересно, понравится она тебе или нет. Вот смотри, это ты узнаёшь?

— Черт ни знает! — поразился Барабашка. — Это я сам?

— Да.

— У-у! Ну, ты худой художник, ведь ты неправильно меня рисовал, — сказал Барабашка, осмотрев картину как следует.

— Почему же неправильно?

— А потому, что я помню, как стоял. В санях я не так стоял, я ближе к этой стороне стоял, у меня башка крепкая, я хорошо помню. И лошадь не такая! Другая масть.

Несмотря на творческие ошибки Георгия, картина Барабашу понравилась.

— Это все-таки я! — как бы еще не веря глазам своим, сказал рыбак.

— Конечно ты.

— Ты меня рисовал?

— Ну да!

— А как ты меня видел?

— На память.

Рыбак о чем-то задумался — кажется, озаботился или пришло на ум что-то неприятное. Потом он посмотрел серьезно на Георгия, поднял брови и некоторое время как бы не решался заговорить. Наконец он спросил:

— А деньги мне за это даешь?

— За что?

— За то, что ты меня рисовал.

— Я же не с тебя рисовал. Я на память делал, а за это деньги не дают.

— A-а! Значит, у нас такой закон тоже есть?

— Конечно. Если бы ты стоял, то тратил бы время. И стоять нелегко. Считалось бы, что работал. Тогда мог получить деньги. У нас есть такие люди, каждый день стоят, мы с них рисуем. Платим за это. Если будешь каждый день стоять, то я тебе плачу.

— Сколько?

— Шестьсот рублей в месяц.

— Черта тебе, Гошка! Шестьсот рублей! Смеешься. Конечно, я рыбалкой за это время пять раз больше за работаю. И ноги не устанут. Ух, страшно стоять на одном месте! И деньги не захочешь. И есть, которые стоят?

— Есть.

— За шестьсот рублей?

— Конечно! Что ты удивляешься…

— Черт ни знает, Гошка! Почему у вас в городе люди не работают!

— Как не работают?

— Конечно нет. Я сегодня ходил на магазины и шел с базара к тебе, и все время, сразу, с утра, люди по улицам бегают и ходят туда и сюда и не работают. Только толкаются.

— Они работают. Но только не в это время. Ты, может быть, думаешь, что одни и те же люди ходят туда и обратно? Нет, это разные.

— А почему не работают эти? Нет, не ври. Пусть бы лучше рыбу ловили, чем ходить по магазинам. Разве наш колхоз может их прокормить? Ваш город совсем большой стал, а люди все сюда едут и ходят по улицам и не работают. Я помню, хорошее было время, самый первый комсомолец сюда пришел. Пароходом. Была весна. Они весело работали. Конечно, сначала перед их приездом приезжала комиссия из Москвы. Потом комиссия уехала. Зимой комсомольцам кушать нечего. Они пришли к нам, играли спектакль, говорили агитацию. Сказали, с голоду помираем, если помощи нет. Давайте рыбу. Конечно, мы им рыбу давали, много рыбы. Еще рыбачили, помогать на комсомольцев. Думали, ни черта, прокормим, дело нужное. А что теперь?

А что? Нам страшно, так много людей сюда приехало. Мы даже не думали, что на свете есть так много людей. Правда, Гошка? Где в тайге увидишь людей? Знаешь, как раньше мы здесь жили? Если на одной речке появился чужой человек, а речка — сто километров, мы уже говорили: народу много, жить нельзя, мешают. Зачем так? Надо на новое место уходить. Когда купцов взяли и выселили, то все сказали — это хорошо, национальная политика. А что теперь? Скоро в реке ничего не останется, мы всю рыбку поймаем, а все равно толку мало, а голый мужик и баба за шестьсот рублей стоят, себя показывают рисовать, а мы на них поймаем рыбку? А толку ни черта нет, городской жалуется, что продуктов не хватает, сельское хозяйство не обеспечивает. Да? А железную дорогу провели? Провели. А что по ней везут? Почему не везут рыб, картошки, мяса? Почему сельское хозяйство отстает, как думаешь? Ни черта такой город кормить не могу. Я, однако, тоже скоро к чертям рыбалку бросаю и пойду в тайгу охотить. И еще к нам приезжают люди, бабы тоже, такие толстые и худые одинаково, подговаривают нас украсть рыбу в колхозе и хотят эту рыбу купить и продать на базаре. Наших рыбаков учат спекулировать. Хорошо, что ли?

— Плохо.

— Еще Максимка честный. А когда его снимают, как мы будем жить?

— А разве его снимают?

— Конечно, когда-нибудь снимут. Смотри, Гошка, когда рыбаки разбегутся, тебе некого будет рисовать. Тогда только за шестьсот рублей найдешь городского. А что в нем? Он на лодке грести не умеет, воды боится, только любит выпить пиво и разговаривает, что купить, где, как лучше. Черта тебе!

— Ты, Барабашка, заврался. Кто же, по-твоему, построил заводы, железную дорогу?

— Железную дорогу? — с презрением спросил Барабашка.

— Да.

— Охотники! — крикнул рыбак.

— Как же это?

— А вот так. Старик Комчё показал экспедиции, где надо строить железную дорогу. Старик без глаза, он на охоте зимой ехал на лыжах и наехал на веточку. И ударил глаз. Глаз сильно болел. Он охотил. Домой не ходил. Потом весной пришел. Глаз стал сильней болеть, и потом из глаза вышла щепочка. И глаз закрылся и больше не болит и ни черта не видит. Старик показал место, видел одним глазом. Только одним глазом — и железную дорогу провели, так хорошо советовал. А приезжий зайдет и не знает, куда идти, где солнце — не знает, тропу не видит. Только спрашивает: а медведя тут есть? а тигра тут есть? Черта ему! Тигра вон на тех горах далеко ходит, когда много людей идет, тигра никогда не тронет. Даже когда один человек идет, и то тигра не тронет. Наша раньше тигра не боялись, только молились ему, думали — бог.

— А кто же, по-твоему, работает в цехах? Кто построил заводы? Все приезжие.

— Я тоже бывал на доках, меня экскурсия таскали, секрет показывали, велели молчать, никому не говорить, рыбки поймать и привезти. Шибко интересно. Вот это верно, военный корабль шибко красивый, оборона дела помогает… А чё, Гошка, ты мне эту картину подаришь? Ладно. Я тебе привезу рыбы, не ворую на колхозе, сам поймаю. Голодный не будешь. У нас в Рыбкоопе теперь варенье есть, у вас в городе ни черта нету, а у нас есть все. Сахар тоже привезу, и ты гостей зовешь, спирта им ставишь. Спирта даю тебе. Черта тебе, Барабашка знаешь сколько зарабатывает? У нас самый худой колхозник работает с Максимкой — пять тысяч зарабатывает. И ни черта никого не накормим. Город как голодный был, так и бегает по магазинам. Ну, даешь мне картину?