Помоги проекту - поделись книгой:
С маленькой Ильзе на руках я направилась к своим детям. Первым меня встретил очень взволнованный Блаз, который держал в руках маленькую скрипку. Она была очень похожа на ту, которую Иоганн подарил ему несколько лет назад. У нашего старшего сына не было отцовского дара, но все же он играл очень неплохо.
– Мама, меня приняли в оркестр! Сегодня утром было прослушивание, и дирижер подарил мне скрипку.
Глаза его горели от восторга.
– Вот здорово! Просто великолепно. Сегодня и вправду одни лишь хорошие новости, – сказала я.
После ужина мы легли спать. Это была одна из наших последних ночей в этом бараке, обитатели которого были так добры к нам. Более того, они спасли нам жизнь. Я уходила отсюда с огромным чувством благодарности, но я была уверена, что наша жизнь при детском саде будет хоть немного легче.
Мне приснился Иоганн. Мы бежали по лесной поляне, которая напоминала ковер из цветов. Наверное, это моя душа хотела одарить меня приятными воспоминаниями. Нам было лет по шестнадцать, и на выходные по случаю Страстной недели мы, с разрешения родителей, поехали за город. Всю ночь перед поездкой я готовила закуски, а уже с первыми лучами солнца прибежала на станцию, не желая терять ни секунды. Иоганн уже ждал меня там. Всю поездку мы держались за руки. Некоторые пассажиры смотрели на нас с укоризной, но нам хотелось каждую секунду чувствовать тепло друг друга.
Мы вышли в очаровательном горном поселке и гуляли часа три. Я наслаждалась каждым шагом. На какое-то мгновение мне даже показалось, что мы – единственные люди на всей земле, как были когда-то Адам и Ева. По узкой тропинке мы взобрались на высокую скалу, и вдруг перед нами открылась бескрайняя долина. Это было одно из самых красивых мест, которые я когда-либо видела в жизни. Присмотрев небольшую полянку, мы расположились под высокой сосной, расстелили одеяло и начали пировать.
До станции мы добрались уже ночью. В конце моего сна прекрасная долина начала затягиваться дымкой, цветы увяли, а потемневшее небо предвещало ливень. А потом вдруг, словно сорняки, проросли заборы из колючей проволоки, вода в горном ручье, в котором мы только что умывались, приобрела густой кроваво-красный цвет.
От неожиданности я проснулась. Впервые после приезда в Аушвиц мне приснился приятный сон. Очевидно, разум мой постепенно начинал расслабляться. Но мрачный финал напомнил мне о суровой реальности.
В бараке все еще спали, а ко мне сон не шел. Ну ничего. У меня много дел, начну день пораньше. Перед тем как идти в детский сад, нужно зайти к секретарю Элизабет Гуттенбергер. Я хотела попробовать выяснить, где находится мой муж. Но прежде нужно было понять, можно ли доверять Элизабет, прежде чем просить о помощи. Кроме того, нужно было отнести ей список всего необходимого для детского сада. К тому же надо было получить разрешение на то, чтобы мне помогали две медсестры, и я хотела выбрать в качестве одной из помощниц цыганку. Детям было бы гораздо спокойнее с той, кого они уже знают, а не с какими-то неизвестными женщинами.
Главная дорога в лагере была еще пуста. Впервые за все время пребывания здесь прогулка показалась мне почти приятной – вероятно, на мое восприятие повлиял душевный подъем, да и погода налаживалась.
В канцелярии секретарь уже сидела за своим столом и занималась составлением списков новых заключенных. Немцы, как правило, все тщательно документируют.
–
–
– Странно, что ты в таком хорошем настроении. В последнее время заключенных сюда доставляют целыми толпами, – сказала я.
– Да, но я же знаю, зачем ты сюда пришла. Детский сад в лагере – это очень хорошая новость.
– Вот список некоторых материалов, которые нам понадобятся. Не могла бы ты добавить его к тому, что уже передал доктор Менгеле? – спросила я, протягивая свой список.
По мере того как она изучала, ее брови поднимались все выше и выше. Дело в том, что большинство из того, о чем я просила, было недоступно с начала войны. Но она знала, что если кто-то и может это раздобыть, то это влиятельный доктор Менгеле.
– Ну, у доктора большие связи в Берлине. Ему покровительствует директор Института имени кайзера Вильгельма фон Фершуэр. Думаю, он выполнит его просьбу.
– Надеюсь, – сказала я.
– Через несколько часов должны прийти кандидатки. Куда их посылать, в барак для медперсонала?
– Да, конечно. И еще мне хотелось бы включить в число помощниц Зельму и двух-трех женщин из числа матерей, – попросила я.
– Хорошо. Я отошлю их в барак с принадлежностями для уборки, – сказала Элизабет.
Контору я покинула с ощущением, что дела в Аушвице идут на поправку, и сразу же направилась к баракам, в которых должны были разместиться детский сад, ясли и начальная школа. По дороге ко мне присоединились Блаз и Отис.
Когда мы открыли деревянную дверь первого барака, в нос нам ударил сильнейший запах гнили, заставивший инстинктивно задержать дыхание. Мальчики нерешительно стояли в дверях, и я вошла первой.
Помещение было в несколько лучшем состоянии, чем наш барак. Здесь было даже некое подобие подпола, укрытого досками, которые сдерживали сырость и холод. Посередине барака стояла большая железная печь, а в дальней комнате – печь поменьше. Ни электричества, ни водопровода, разумеется, здесь не было, но детям хотя бы было куда пойти днем.
– Свинарник, – вынес свой вердикт Отис.
– Пока что да, но через несколько дней здесь станет так красиво, что вы подумаете, будто вернулись в школу, – сказала я, улыбаясь.
– А это будет школа? – спросил Отис.
– Конечно, – ответил Блаз, шлепнув Отиса по шее. – Сюда смогут приходить дети, а мама будет их учить.
– О нет. Единственное, по чему я не скучаю, так это по школе, – недовольно пожаловался Отис.
– У нас будут мультфильмы, тетради, цветные ручки, хлеб и молоко, – сказала я, стараясь увлечь его тем, что понравилось бы большинству детей в лагере.
– Ну, это уже лучше, – на словах о хлебе и молоке Отис начал улыбаться и облизнулся.
Вооружившись принесенными метлами, мы принялись за уборку. Сначала поднялись тучи пыли, но через открытые окна внутрь постепенно проник свежий воздух. Несколько часов мы усердно занимались уборкой помещения и дезинфекцией, пока не пришла Зельма. Это была худая и очень красивая цыганка со смуглой кожей и зелеными глазами. Красоты ее не могло скрыть даже грязное платье и потерявший цвет платок.
– Фрау Ханнеманн, спасибо, что выбрали меня своей помощницей, – произнесла она, опустив голову.
– О, прошу тебя, не называй меня фрау Ханнеманн. Для тебя я просто Хелена. Не воспринимай меня как свою начальницу. С вашей помощью я просто организую работу школы и детского сада.
– Настоящая работа – это значит, что жизнь в лагере становится немного легче. Я очень рада, что смогу заботиться о детях.
Конечно, Зельма слышала, что у нас будет хлеб, молоко и другие вещи для детей. Она прекрасно понимала, что эти «предметы роскоши» помогут выжить двоим ее детям и ей самой.
– Как ты думаешь, другие матери захотят привести сюда детей? – спросила я.
Несмотря на очевидные плюсы детского сада, некоторые мамы не хотели разлучаться со своими детьми, и я прекрасно их понимала. Каждый день до нас доходили слухи о детях, с которыми ужасно обращались или которые просто пропадали.
– Если детям будут давать настоящую еду, то да. Большинство наших малышей ужасно худые. С тех пор как мы приехали, я не видела ни молока, ни настоящего хлеба.
Мы продолжали работать все утро. В полдень пришла Людвика с нашими обеденными пайками и привела с собой двух медсестер, которых Менгеле выбрал для помощи нам. Это были еврейки из Польши – Майя и Касандра – очень молодые и здоровые на вид. Они не говорили по-немецки, выглядели напуганными и держались робко. Впрочем, это неудивительно. С евреями в Аушвице обращались еще хуже, чем с цыганами. Их семьи разлучали сразу же по прибытии, и, как я слышала, условия в их бараках были еще более жалкими, чем у нас.
Увидев консервированную зеленую фасоль и горошек, которые мы ели, девушки едва сдержались, чтобы не наброситься на еду. Людвика поделилась с ними едой, и хотя выделяемые нам порции едва ли можно было назвать достаточными, они, по крайней мере, были больше, чем те, которые давали заключенным.
– Ешьте помедленнее, не то будут проблемы с желудком, – посоветовала им Людвика по-польски.
Конечно, то, что Майя и Касандра не понимали по-немецки, будет проблемой, но не могла же я отправить их обратно в их барак. Для них это стало бы смертельным приговором. С другой стороны, в цыганском лагере было довольно много польских семей, и многие дети тоже говорили только по-польски.
Молча поев, мы продолжили уборку первого барака, а затем перешли во второй. К тому времени к нам присоединились еще несколько матерей-цыганок. Благодаря их помощи процесс уборки пошел гораздо быстрее.
Закончили мы как раз перед ужином. В тот вечер, впервые с момента приезда в Аушвиц, я ощутила приятную усталость от напряженной работы ради значимого дела. Когда мы вошли в барак, остальные матери устроили нам торжественный прием. Мы уже собирались ложиться спать, как услышали громкие крики. Мы с Анной выбежали на улицу и увидели у забора с колючей проволокой нескольких детей, которые рыдали в голос. Увидев, как один ребенок обмяк, повиснув на колючей проволоке, Анна завопила и в отчаянии начала рвать на себе волосы. Это был ее внук – Фремонт. Из-под его потрепанной одежды поднимался дым.
Сцена была ужасной. Мальчика убило сильным разрядом тока, и к нему нельзя было прикоснуться. Глазами я отыскала в толпе своих детей. По грязным щекам Эмили, Эрнеста и Адалии текли слезы. Я благодарила небеса за то, что с ними ничего не случилось, но с каждым мгновением груз на сердце становился все тяжелее. Я не в силах была посмотреть на Анну.
– Фремонт! – кричала она и пыталась подобраться поближе к ребенку, но две женщины схватили ее за руки и не пускали.
Подошли двое капо и несколько охранниц. Не задавая вопросов, они сразу же принялись разгонять толпу дубинками, невзирая на то что здесь были беременные матери, дети и старухи. Многие разбежались, но Анна осталась стоять на коленях перед трупом своего единственного родного человека.
Дубинка Ирмы Грезе со всего размаха обрушилась на Анну. Из раны на голове у нее хлынула кровь. Анна повернулась, и на долю секунды наши взгляды встретились. Дети убежали в барак вместе со всеми, но я осталась рядом с подругой. Меня охранницы не трогали, словно меня защищала аура доктора Менгеле.
– Оставьте ее в покое! У Анны только что погиб внук, а она даже не может его обнять! – крикнула я с выступившими на глазах слезами.
– Закрой свой поганый рот, шлюха! – заорала Мария Мандель.
Капо попытались поднять Анну и утащить ее, но она вырвалась, подбежала к внуку и обняла его. Фонари на заборе замерцали от перепада напряжения. Анна дергалась и корчилась, а потом рухнула на землю, все еще цепляясь за тело своего мальчика.
– Анна! – закричала я, пытаясь дотянуться до нее, но капо удержали меня.
Два трупа лежали в вечном объятии, навеки соединенные победой любви над чудовищной реальностью Аушвица. Теперь они были свободны.
Капо волокли меня по грязи к главной дороге, и мне на секунду захотелось разделить судьбу своей подруги – закрыть глаза и навсегда избавиться от усталости и душевной боли, освободиться от невидимых нитей, связывавших меня с этим миром. Может, лучше было бы броситься к забору и позволить своей душе вырваться из тирании тела, подняться над серыми облаками и устремиться в лучшее место, где нет места страданиям.
Без Анны я чувствовала себя невероятно одинокой. Я больше не услышу ее нежный голос, не почувствую прикосновения маленькой руки, не увижу улыбки своей старшей подруги, которая так поддерживала меня все это время. Смерть казалась подарком небес, но я знала, что это избавление пока что не для меня. Я должна была продолжать бороться за своих детей, пытаться сохранить надежду, смело смотреть каждому дню в лицо и молиться о том, чтобы этот кошмар наконец-то закончился.
Глава 9
Никогда я еще не была свидетелем события, похожего на Рождество в июне. Утром доктор Менгеле прибыл в лагерь, а за его машиной следовало четыре грузовика, доверху набитые предметами для детского сада. Тут были и школьные принадлежности, и качели, игрушки, и кровати. В лагере начался большой переполох. Дети из Германии распевали традиционную школьную песню, как будто выбежали на встречу со своими учителями. Их родителей, которые до сих пор не испытывали ничего, кроме усталости и страха, тоже охватило возбуждение.
Доктор Менгеле вышел из своего автомобиля с широкой улыбкой на лице. Несколько секунд он придирчиво рассматривал мою ожидавшую у лестницы команду и собравшихся тут же детей, которые в нетерпении ждали начала разгрузки. Потом он беззаботно сделал несколько шагов навстречу и раздал каждому ребенку по конфете, улыбаясь и гладя их по голове.
По его приказу несколько заключенных начали разгружать вещи и заносить их в бараки.
– Ну что, фрау Ханнеманн, надеюсь, вы довольны. Мне удалось приобрести все, что вы просили, и даже больше. Это будет самый лучший детский сад в регионе, – мечтательно произнес Менгеле. Такой интонации и такого восторженного выражения лица я прежде у него не замечала.
– Большое спасибо, герр доктор. Детям нужна была надежда, и вы дали им ее, – ответила я.
Между тем к нам приблизились охранницы. Ирма Грезе и Мария Мандель стояли с жестокими ухмылками на лицах, представлявшими столь разительный контраст с улыбкой доктора Менгеле. Я вспомнила вчерашние ужасные сцены избиения заключенных, подбежавших на помощь бедному ребенку, погибшему от удара пущенного через забор тока. Неужели у этих женщин совсем нет души?
Грезе уверенно встретила мой взгляд. В ее глазах было столько ненависти, словно ей было противно все то, что доктор делал для нас.
А тем временем одна группа заключенных начала собирать качели и песочницу для малышей. Другая группа приступила к монтажу электрической проводки. Водопровода в бараках не было, но Менгеле приобрел два больших бака, в которых можно было хранить воду для питья – бесценная роскошь в лагере с зараженной, непригодной для питья водой.
Пока заключенные работали, мы с командой стали красить стены в яркие цвета и расстилать ковры с изображением животных. Мы торопились, потому что хотели провести торжественное открытие и яслей, и школы уже на следующий день. Я взяла несколько банок краски разных цветов и кисть и приступила к работе над вывеской у входа в барак.
Доктор Менгеле, который все еще находился на улице перед бараком, спросил:
– Как вы думаете, к завтрашнему дню все будет готово?
– Я очень на это надеюсь. Мне хочется, чтобы дети оказались здесь как можно быстрее.
– Отлично! – воскликнул он. – Завтра приезжает комиссия из Берлина, и я хотел показать ей, чем мы здесь занимаемся.
Конечно, я догадывалась, что не из альтруистических побуждений нацисты решили организовать детский сад в концлагере. Несомненно, часть пропаганды, но мне казалось, что еще рановато показывать нас миру. В один из последних наших с Иоганном походов в кинотеатр перед художественным фильмом показывали короткий документальный фильм о Терезиенштадте, лагере в Богемии, куда депортировали тысячи евреев. Там они якобы жили в нормальных условиях. На экране показывали кадры с кроватями с чистым бельем, кружевными занавесками, сидящими за столами людьми, которые читали, занимались шитьем или спокойно беседовали. Теперь-то я понимала, что все это было ложью, манипуляцией общественным мнением. В каком-то смысле и детскому саду в Аушвице предстояло стать частью этого фарса, фальшивой версии реальности, в которой эсэсовцы хорошо относятся даже к своим врагам.
– О чем вы думаете?
Менгеле подошел ближе и мягко положил руку на мое плечо. Такой человеческий жест потряс меня. Я предпочитала видеть в нацистах бездушных чудовищ. Но когда их поведение казалось похожим на поведение обычных людей, они становились еще более ужасными, потому что это означало, что каждый из нас способен стать настолько же отвратительным, как и они.
Не поднимая глаз, в которых доктор мог прочитать мои мысли, я только и смогла промолвить:
– Мы успеем.
– Замечательно! Отличная работа, фрау Ханнеманн! – снова воскликнул доктор, снял шляпу и быстро провел пальцами по своим темным волосам с пробором.
Потом раздался стук сапог по деревянному настилу; я повернулась и увидела, как он идет по главной дороге, а за ним вприпрыжку бегут дети. Никто не сказал им, что этот человек и есть их тюремщик. Теперь они обожают его, а он знает, как вызывать улыбки на их лицах и пробуждать в них привязанность к себе.
Закончив вывеску, я некоторое время разглядывала ее. Потом позади меня раздался голос Отиса.
– А доктор хороший или плохой, мама?
Я не знала, как ответить на его вопрос. Менгеле, несомненно, был преступником, как и все, кто держал нас в Аушвице против нашей воли. Пусть он и вел себя порой добрее, чем некоторые солдаты или охранники, но факт оставался фактом – он такой же палач. Я медлила с ответом, потому что нужно было как-то дать понять сыну, что не стоит подходить слишком близко к доктору, но ведь он мог бы запросто простодушно разболтать всем в лагере, что я настроена против Менгеле.
– Понимаешь, дорогой, люди, которые держат нас здесь взаперти, нам не друзья. Я не хочу, чтобы ты прямо уж так ненавидел их, но держись от них подальше. Так понято?
Отис кивнул и вернулся к своим играм, а ко мне подошел Блаз с ведром краски и тихо сказал:
– Солдаты платят некоторым девушкам, чтобы те спали с ними. Мне рассказал об этом один мальчик, Отто; его заставляют потом прибираться в их комнатах. Некоторых девушек принуждают силой. А другие вызываются сами, в обмен на еду.
Я пришла в ужас от того, что знает мой сын. Ему приходилось очень быстро взрослеть, а ведь он еще не был готов осознать все грубые реалии жизни.
– Только не подходи к ним! – В голосе моем прозвучал гнев. Я испугалась, что эти люди уничтожат моих детей не только физически. – Прости, дорогой, я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Прошу тебя, не уходи далеко от детского барака. Понятно?
Теперь и Блаз опустил голову:
– Да, мама.
Вернувшись в барак и увидев, как все идет своим чередом, я немного успокоилась. Яркие стены превращали это место в своего рода оазис посреди богом забытой пустыни на территории Польши.
Глаза Зельмы сияли.
– Это просто чудесно! – воскликнула она в таком восхищении, что и я попыталась воспрянуть духом.
Так мы работали еще несколько часов, а потом я созвала всех, чтобы поесть и обсудить план дальнейшей работы. Заботиться о нескольких десятках детей – задача не из легких.
– Мы пока не знаем точно, сколько детей находится в лагере. Может, даже человек сто. Несколько дней назад они привезли не менее сорока ребятишек из детского дома в Штутгарте.
Касандра сказала:
– Но детей слишком много для такого количества воспитательниц.
Меня тоже заботила эта мысль. Совсем малыши потребуют постоянного внимания, не говоря уже о младенцах.
– А что, если попросить еще трех женщин из числа матерей? Например, цыганок, которые знают другие языки, на которых говорят здесь, в лагере, – предложила Людвика.
Поделиться книгой: