Помоги проекту - поделись книгой:
– Доктор Менгеле. Более того: он сам это предложил и попросил меня взять руководство детским садом на себя, – ответила я.
– Сам доктор Менгеле? – на этот раз недоверчиво спросила Зося.
– Да, он сам. Я тоже не могла поверить, что немцы способны на такую идею.
Я сияла, не в силах сдерживать бурлящую во мне надежду. Однако мои коллеги не разделяли мой энтузиазм – насколько я понимала, из-за того, что провели в Аушвице дольше времени, чем я.
– И что ты ему ответила? – спросила Людвика.
– Пока ничего, хотела узнать ваше мнение.
Держа ребенка на руках, она пожала плечами и сказала серьезным тоном:
– Мое мнение, наверное, не имеет значения. Но если детям станет хоть немного лучше, то это уже достаточная причина для того, чтобы согласиться. И знай, что всегда и во всем можешь на меня рассчитывать. Помогу, чем смогу.
Мы обнялись, а Зося молча смотрела на нас, и в глазах ее читался страх. Наверное, матери, недавно потерявшей ребенка, тяжело было слышать о том, что другие дети пойдут в детский сад, где о них будут заботиться. Потом я забрала девочку у Людвики, потому что хотела немедленно забрать ее в свой барак.
– Я хотела провести с ней еще одну ночь, но да, так будет лучше. Любить кого-то в таком месте – плохая затея. За что бы ты ни зацепилась душой, рано или поздно это исчезнет. Лучше вообще ни к чему и ни к кому не привязываться, – хмуро произнесла Людвика и ушла за вещами.
Вернувшись, она передала мне сумку с несколькими пеленками, одеждой, старой погремушкой и одеялом.
– Большое спасибо вам обеим за поддержку. Не могу дождаться, когда завтра дам ответ Менгеле, – сказала я, выходя из барака.
В этот вечер я впервые после нашего прибытия в Биркенау ощутила нечто, похожее на счастье. Я не замечали грязи под ногами, глаз не задерживался на виде убогих стен, а когда я появилась в своем бараке с ребенком на руках, вокруг меня собралась группа женщин. Было странно наблюдать, как даже здесь младенец вызывает такую же реакцию, как и везде, – смесь нежности и любви.
Вокруг меня сгрудились мои дети, тоже пытавшиеся разглядеть малышку. В конце концов Адалия, широко распахнув глаза, спросила:
– Мамочка, у тебя родился еще один ребенок? Это моя новая сестренка?
Все женщины разразились смехом, хотя близнецам эта мысль не понравилась. Они скрестили руки на груди и надулись.
– Нет, милая, у этой малышки нет мамы, и мы позаботимся о ней некоторое время, – ответил я.
Анна взяла девочку на руки и принялась укачивать ее.
– Я оставлю ее на ночь у себя. Тебе ведь нужно отдохнуть, – сказала она.
– Точно хотите оставить?
Спать с ребенком было нелегко, а Анна была уже довольно пожилой, и к тому же лагерь сильно истощил ее силы.
– Это такое счастье – снова почувствовать прикосновение к нежной коже ребенка. У меня было пятеро. Трое умерли на моих глазах, а где Анхель и Данко, я не знаю. Им удалось спастись в суматохе, когда нас везли в лагерь, в который свозили евреев, цыган и гомосексуалистов. Я схожу с ума, когда думаю, как они где. Может быть, их вообще убили… Мы с Фремонтом, моим младшим внуком, оказались сначала в лагере Аушвиц I. Условия там чуть лучше, чем здесь. Не такие, как у нас, бараки, которые продувает со всех сторон, а кирпичные дома. Но в конце марта нас перевели сюда, где как раз заканчивалось строительство бараков. Нам не повезло – мы стали первыми обитателями нового лагеря.
Выражение лица Анны было таким печальным, что у меня перехватило дыхание. Когда при мне кто-то давал волю своим чувствам, мне было во сто крат тяжелее, хотя всем нам было несладко. Поэтому через какое-то время я вывела для себя правило: здесь можно выжить, только если думать как можно меньше и заглушать свои чувства.
Мы с детьми легли на свои нары. Трое малышей окружили меня, как неоперившиеся цыплята свою мать-наседку. А вот Блаз и Отис не спешили ложиться: им не терпелось рассказать о своих дневных приключениях.
– Сегодня мы с ребятами осматривали часть лагеря за баней и по другую сторону забора увидели мужчин. Они все были черными от сажи, и от них пахло дымом. Когда они вышли из бани, один мой друг спросил их, может, они пекари. Мужчины заулыбались и сказали, что да, а друг сказал им, что черный хлеб, который они пекли, ужасный на вкус. Они сильно смеялись, а потом эсэсовцы повели их к тем большим домам сзади.
Когда Отис уснул, Блаз устроился рядом со мной и тяжело вдохнул.
– Малыши не умеют держать язык за зубами. Лучше бы мы не знали, что происходит в тех домах, – начал он.
– Это точно, – согласилась я.
А он неожиданно спросил:
– Так это правда про детский сад?
– Откуда ты знаешь? – отпрянула я, застигнутая врасплох.
– Люди уже говорят. Ты же знаешь, здесь нет секретов, – серьезно ответил он.
– И что ты сам думаешь об этом?
Некоторое время Блаз молчал, нахмурившись. Он был глубоким мыслителем и не любил отвечать, не обдумав все как следует. Помолчав с минуту, он ответил вопросом на вопрос:
– Ты думаешь, они разрешат?
– Они сами попросили меня руководить детским садом, – ответила я.
– Но ты же понимаешь, что нацисты никогда ничего просто так не делают. Я постараюсь выяснить, что они затеяли.
Его взгляд на вещи удивил меня. Ему удалось разгадать механизм, согласно которому происходило все в этом огромном лагере. Мы были всего лишь крохотными винтиками в огромной и сложной машине. И конечно, мой сын был прав: ничего здесь не происходило без определенной цели. Кто-то более высокий, чем Менгеле, разрешил ему открыть детский сад, поэтому доктор должен был высказать в пользу этой идеи какую-то убедительную причину. Тем более что достать все необходимое для обустройства сада в разгар войны было нелегко. Даже такому человеку, как Менгеле.
– Да, наверное, ты прав. Но умоляю тебя: не нужно ничего выяснять, – сказала, но прекрасно знала, что он не послушается.
– Не беспокойся. Я буду осторожен. А ты уже знаешь, с какого возраста туда будут принимать детей?
– Все случилось так быстро, я еще ничего не успела выяснить. Давай-ка лучше ложиться. Завтра будет очень длинный день. Нам нужно выспаться.
– Да, я тоже устал, – сказал он, целуя меня.
– Я люблю тебя, Блаз, – сказала я, укрывая его одеялом.
– Я тоже люблю тебя, мама.
Я не сомневалась, что он улыбается.
Я легла, но мысли в моей голове мешали уснуть. Они крутились, сменяя одна другую. В ту ночь я не думала ни о муже, которого не видела вот уже много недель, ни о том, что будет с нашими детьми, ни о еде. Все мои мысли были о моей новой работе. «Детский сад в Аушвице», – шепотом повторяла я. А вдруг это жесткая шутка? Ведь как такое возможно? Но если детский сад будет, то я и вправду смогу облегчить участь детей из лагеря, дав им хотя бы несколько часов передышки от жестокости, царившей вокруг нас. Как не воспользоваться такой возможностью? Как мать, я должна была сделать это не только ради своих детей, но и ради остальных малышей – голодных, которые бродили по лагерю в обносках, с затравленным страдальческим взглядом.
Глава 8
В эту ночь я так и не сомкнула глаз. Когда нас вызвали на утреннюю поверку, я быстро одела детей и, выпив отвратительный кофе, направилась в медицинский барак. Обычно я не приходила так рано, но мне не хотелось терять время. Анна осталась с девочкой, которую мы решили назвать Ильзе. Впопыхах, когда мать отдавала мне ее, я не успела узнать ее настоящее имя. В каком-то смысле Ильзе стала первой воспитанницей будущего детского сада.
Услышав звук мотора, я вышла на крыльцо. «Никогда бы не подумала, что с таким нетерпением буду ждать доктора Менгеле», – подумала я, когда рядом с бараком остановился его черный автомобиль. Шел мелкий дождь, но я едва замечала его из-за пробегавшего по спине холодка.
Доктор Менгеле ступал по грязи твердой, уверенной походкой. Выражение полнейшего равнодушия на его лице заставило меня содрогнуться. Напевая себе под нос какую-то мелодию, он поднялся по лестнице. Окинув нас явно пренебрежительным взглядом, он лишь кивнул на наше приветствие и направился внутрь, чтобы переодеться.
Я не решилась обратиться к нему. Через несколько минут Менгеле вошел в комнату в белом халате, держа в руках металлический планшет с несколькими чистыми листами бумаги.
– Фрау Ханнеманн, не соизволите ли вы пройти со мной? – спросил он, едва взглянув в мою сторону.
Мы молча двинулись к бараку номер тридцать два. Там располагалась знаменитая лаборатория доктора, в которой он проводил свои эксперименты. Сердце мое бешено колотилось, ноги были как ватные. Посторонившись, Менгеле первой пропустил меня в лабораторию. Мало кто из медицинского персонала, за исключением непосредственных помощников доктора Менгеле, удостаивался такой чести – быть допущенным в святая святых.
– Итак, вы готовы дать ответ на мое предложение? – спросил он, бросая планшет на стол и поворачиваясь, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.
– Да, я как раз хотела с вами поговорить об этом, – произнесла я дрогнувшим голосом, стараясь тщательно выговаривать слова, как будто каждый слог имел вес. Я очень боялась, что он передумает.
– Значит, вы… – он оставил фразу незаконченной.
– Да, я с радостью взяла бы на себя ответственность за руководство детским садом в Аушвице, но нужно приобрести для него кое-какие материалы. Не хотелось бы, чтобы это место стало очередным бараком, куда просто переводят детей. Мне хочется, чтобы малыши там по-настоящему смогли бы забыть о войне и трудностях, с которыми им приходится сталкиваться.
Мне удалось справиться с волнением, и я говорила решительным тоном.
– Да-да, конечно. Делая предложение, я был абсолютно серьезен. Вам предоставят все необходимое. Я тоже хочу, чтобы дети ни в чем не нуждались. Вы сможете взять себе двух-трех помощниц. Пару дней назад приехали новые медсестры, и я завтра пришлю их сюда. Продукты, одежда и игрушки тоже начнут поступать завтра, – сказал он, впервые улыбнувшись за время нашей беседы.
А улыбался он только тогда, когда добивался своего. В его ухмылке было нечто коварное и в то же время инфантильное, но она хотя бы означала, что он находится в хорошем настроении.
А значит, нахождение рядом с ним не таит в себе никакой опасности.
– Спасибо, – выдавила я из себя.
– Не стоит благодарности. Я прекрасно знаю, что большинство вас считает нас сборищем чудовищ, и, возможно, в какой-то степени вы правы. Но перед нами стоит особая задача. Отвечать на зов долга нелегко, но это всегда приятно. Уверяю вас, пока я нахожусь здесь, эти дети будут наслаждаться привилегированным обращением.
Как всегда, он не смог удержаться от проповеди о долге и самопожертвовании.
Пропустив его проповеди мимо ушей, я спросила:
– Где вы планируете разместить детей?
– Мы освободили бараки двадцать семь и двадцать девять. Этого будет более чем достаточно, – ответил он.
Это было больше, чем мне представлялось в мечтах. Значит, мы сможем разместить там не только детский сад, но и ясли для самых маленьких и небольшую начальную школу для старших. Два больших барака – чрезвычайно щедрое пожертвование. Я быстро посчитала в уме примерное количество детей, которых можно было бы там разместить: около сотни.
– Вы со своими детьми будете жить в бараке номер двадцать семь. Полагаю, вы сможете лучше заботиться о чужих детях, если вам не придется беспокоиться о собственных. Насколько мне известно, у вас их пятеро, в том числе близнецы, – продолжил Менгеле.
Сама не знаю почему, но его замечание заставило меня понервничать. Но я не показала своих эмоций и просто ответила:
– Спасибо, герр доктор.
– Не стоит. А теперь мне нужно вернуться к работе. Вот вам ключи от бараков.
У медицинского барака меня поджидала Людвика, и вместе мы направились в женскую часть лазарета. Ей не терпелось узнать, что произошло, но она не решалась спросить.
– Мы начинаем завтра же. Нам выделили эти два барака, – указала я на здания прямо напротив лазарета.
– Как хорошо! Мы всегда сможем вам помогать, – сказала Людвика.
Я отправилась к доктору Зенктеллеру – мне нужно было доложить ему, что с завтрашнего дня я не работаю в лазарете, потому что принимаю на себя руководство детским садом.
– Детский сад. Какая чудесная затея. У меня у самого сердце кровью обливается всякий раз, когда я вижу этих голодных детей, – сказал он.
– Спасибо. Надеюсь, у меня хватит опыта руководить таким местом, – ответила я.
Положив руку мне на плечо, он кивнул:
– Конечно, хватит.
Мне поскорее хотелось поделиться новостями с Анной и детьми, но день тянулся бесконечно. С утра работы было немного. После последних «чисток» доктора Менгеле число больных в лазарете резко сократилось. Заключенные теперь боялись обращаться к медикам, опасаясь исчезнуть навсегда.
Но ближе к обеду в лагерь доставили еще около четырех тысяч цыган. Несколько десятков сразу после поезда отправили в лазарет. У кого-то были раны, полученные, видимо, в схватке за место в вагоне, у других обострились хронические заболевания. Но наша помощь им, к сожалению, была минимальна. Лекарств, перевязочных материалов и еды и так не хватало. Ведь их выделяли примерно одинаково, что на десять, что на пятнадцать тысяч заключенных. А это значит меньше еды, меньше места и больше болезней.
Когда рабочий день наконец закончился, я вернулась в свой барак и обнаружила, что на полу и на немногих ранее пустовавших нарах разместились еще двести человек.
Анна укачивала Ильзе, а мои дети играли у барака с другими, среди которых были и вновь прибывшие.
– Нам пришлось потесниться, – сказала Анна, увидев меня.
– А среди них много детей? – спросила я.
– Да, порядочно. Их привезли из Богемии, Польши и других мест. Есть даже целый детский дом, который содержали монахини, – ответила она.
– Как мы это все переживем? – спросила я, обескураженная.
Едва ситуация, на мой взгляд, начинала казаться менее мрачной, как возникли новые сложности.
– А что там с доктором Менгеле? – Анна с нетерпением ждала подробностей.
– Все отлично. Мы открываем детский сад. Завтра начнут доставлять материалы, и мне выделят нескольких помощниц, – рассказ о детском саде несколько вернул мне силы.
Анна поделилась новостями с другими женщинами. Некоторые даже танцевали от радости.
– Как чудесно! Тебе нужна помощь? Мы сейчас свободны, мы могли бы пойти убирать бараки, – предложила Анна.
Мне хотелось организовать все как можно лучше, но не следовало забывать об осторожности. Увидев в пустой казарме пятьдесят цыганок, эсэсовцы могли бы пожаловаться своему руководству, и тогда наша мечта иметь место для детей пошла бы прахом.
– Нет, я пойду завтра. Тогда и попрошу вас помочь мне.
– Конечно, ты права, – сказала Анна, снова с серьезным настроем. – Прости меня. Бедная старушка иногда так увлекается. Но, знаешь, у меня тоже есть хорошие новости. В нашем лагере организовали оркестр, и будет играть несколько раз в неделю. Как же я люблю петь и танцевать!
– Замечательно! – воскликнула я, поддавшись ее заразительному оптимизму. – Действительно, кое-что становится лучше. Может быть, нам поначалу было так трудно, потому что лагерь был организован наспех. Все наладится.
Мне и самой хотелось верить своим словам.
Поделиться книгой: