Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты что, ищешь неприятностей? Разве ты не узнаешь подпись Менгеле?
Мандель нахмурилась. Удостоверившись в подлинности подписи, она разрешила мне пройти.
Едва смея дышать, я вошла в главное помещение и положила бумагу на стол Элизабет Гуттенбергер. Это была умная и красивая цыганка. За все время нашего пребывания в лагере мы едва обменялись с ней парой слов, но большинство заключенных отзывались о ней хорошо. Ее семья торговала антиквариатом и струнными инструментами в Штутгарте. Отец ее был депутатом Рейхстага и одним из самых известных членов цыганской общины.
– Доктор Менгеле отменил ликвидацию бараков восемь и четырнадцать, – сказала я, все еще пытаясь перевести дух.
– Хвала Богу хотя бы за это. У меня кровь в жилах застыла, когда я увидела приказ, – сказала Элизабет, ставя печать на записку.
– Мне так жаль всех, кто завтра умрет, – ответила я.
– Единственное, в чем я уверена, так это в том, что мы все умрем. Но если мы сможем спасти хотя бы кого-то, наша ежедневная борьба того стоит, – сказала Элизабет. – Я здесь с середины марта и видела только смерть и опустошение. Всю мою семью в Мюнхене арестовали. Здесь в лагере находятся несколько моих братьев и сестер, и я пытаюсь воспользоваться своим положением, чтобы помочь им, но это почти бессмысленно. Здесь нечем делиться.
– Ну, у тебя хотя бы приличная работа.
– Когда мы приехали сюда, нам пришлось строить бараки и прокладывать улицы лагеря. Мой отец не выдержал напряженного труда и умер первым. Кто знает, сколько из нас выберется отсюда живыми? Иногда я думаю, что никто.
Ее слова в очередной раз подтвердили неумолимую реальность Аушвица. Откладывать смерть нескольких человек бессмысленно, если всем нам здесь предстоит умереть. Конец разговору положила вошедшая охранница Мандель – суровая женщина, способная посеять ужас в душе одним лишь своим взглядом. Я никогда не могла понять, как охранники достигали такой высокой степени бесчеловечности. В конце концов я просто смирилась с тем, что они видят в нас животных, за которыми нужно следить и при необходимости уничтожать. Я медленно вернулась в свой барак и глубоко вдохнула, прежде чем войти. Увидев всех своих соседей, я медленно выдохнула. Приди я в канцелярию на пару минут позже, всех их на следующий день уничтожили бы.
Блаз, которому было поручено заботиться о младших братьях и сестрах, дал мне полный отчет за день. Отис подрался с другим мальчиком. Близнецы украли костыли у пожилого мужчины по имени Клаус, но все обернулось шуткой для всех. И, наконец, Адалия вела себя как обычно, то есть очень хорошо. Весь день она почти не отходила от Анны, а та обращалась с ней, как с родной внучкой.
Я накормила их тем, что удалось раздобыть сегодня. Благодаря моей должности медсестры мне было легче достать хлеб, картофель или банку сардин. Это было немного, но каждый день я передавала их разным семьям в бараке. Потом я немного посидела и поговорила с Анной.
– Все в порядке? – спросила она. – Сегодня ты какая-то особенно подавленная.
– Трудный выдался день, – ответила я, не желая вдаваться в подробности.
– Разве не так всегда? Здесь каждый день как подъем на высокую гору.
– Это точно, – рассеянно кивнула я.
– Нам уже все известно, – добавила она чуть тише, стараясь, чтобы никто не услышал.
Лагерь – маленькая деревня, и новости тут распространялись подобно лесному пожару.
– Я ничего не могла для них сделать, – покачала я головой в отчаянии.
– Но ты смогла спасти нас. Рано или поздно их все равно бы убили. Больные люди здесь долго не живут. И вообще, не всегда получается так, как задумаешь. Я выросла во Франкфурте. У нашей семьи была текстильная фабрика. И мы все вместе там работали. Однажды я познакомилась с учительницей по имени Мария. Она была настоящим ангелом: добрая и внимательная. Она попросила моего отца позволить ей научить меня читать и писать. И вот днем я работала на фабрике, а вечером и в воскресенье приходила к Марии заниматься. За месяц я научилась читать и писать. Мне было уже тринадцать лет, но я обладала острым умом и любознательностью. И мне захотелось учиться и дальше. Но затем одна семья посватала нам своего сына и наши семьи договорились о браке.
– В тринадцать лет? – недоверчиво спросила я.
– Да, они согласились подождать, пока мне не исполнится четырнадцать. Но как только меня посватали, мама запретила мне продолжать учебу. По ее мнению, теперь мне нужно было учиться другим вещам: готовке, шитью и всему тому, что должна уметь замужняя женщина.
– Печально, – сказала я.
– Нормально, – пожала она плечами. – Как обычно. Мне было непросто с мужем, но у меня было пятеро замечательных детей. Я следила за тем, чтобы все они ходили в школу, включая девочек, но это мало что дало. Нацисты разрушили все мои мечты.
– Но вы хотя бы смогли дать своим детям образование. Здесь, в лагере, у вас получилось сохранить порядок среди немецких цыган, и вы спасли меня с детьми. Я восхищаюсь вами, Анна. Мало найдется таких храбрых женщин, как вы.
Анна была очень мудрой женщиной. Она руководила немецкими цыганами, поддерживала мир, следила за тем, чтобы никого не обделили, и вообще относилась ко всем нам как к огромной семье.
И в тот день я почувствовала, что выступила против зла и победила. Доктор Менгеле представлял собой идеальное сочетание бессердечия и эффективности. Он понимал, что не стоит настраивать абсолютно всех против себя в цыганском лагере, но желал, чтобы начальство одобрило его работу. И это было его слабым местом. В отличие от остальных эсэсовцев, он мог пойти на уступки, если надеялся таким образом повысить свою репутацию в глазах начальства или заручиться помощью подчиненных в осуществлении задуманного.
Когда принесли ужин, я вернулась к своим детям. Они были бойчее, чем пару недель назад, но с каждым днем становились все грязнее и худее. Я понимала, что в случае их болезни я мало что смогу сделать для их спасения. А ведь они оставались для меня единственной надеждой, поддерживающей мою жизнь. Их улыбки заставили меня на мгновение забыть тяжелые испытания последних недель. И я старалась не думать о завтрашнем дне, когда более тысячи человек расстанутся с жизнью по прихоти одного врача. Но ведь для него – для всех них – мы не более, чем животные, приносимые в жертву во имя высшего идеала. Будь прокляты идеалы, делающие людей настолько мерзкими!
Возможно, для мужчин убивать и умирать за идеи – это естественно. Но для женщин – носительниц жизни – убивать ради идеалов – худшее извращение, на какое только способно человечество. Дающие жизнь матери никогда бы не стали соучастницами стольких смертей.
Глава 6
На следующее утро никому не разрешили выходить из барака в уборную. Но врачам и медсестрам приказали находиться снаружи, ведь эсэсовцам требовалась помощь в обращении с теми несчастными, которых собирались в тот день уничтожить. Накануне им объявили, что всех больных отправят в больницу для лечения тифа. Менгеле явился в черном автомобиле с открытым верхом, как будто в этот солнечный день собирался поехать на пикник, а не на бесчеловечную резню. Через несколько минут на центральную улицу выехало с полдюжины темно-зеленых грузовиков с эсэсовскими охранниками для быстрой погрузки всех заключенных из бараков с девятого по тринадцатый. Они походили на стервятников, выискивающих свою ежедневную добычу.
Цыганам было приказано выходить по очереди и строиться в колонны. Мы стояли рядом с доктором Менгеле, который беззаботно мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, пока мимо нас бесконечной вереницей проходили несчастные. Сначала шли самые сильные, которые, возможно, еще не были заражены, но имели несчастье оказаться не в том бараке. Затем шли больные. Некоторые заключенные выносили самых слабых из своей группы на самодельных носилках, и их складывали в грузовики, как бревна, наваливая одного на другого, не заботясь о том, что больные нуждаются в особом уходе.
У меня не было сил смотреть на это страшное зрелище. Особенно больно было от того, что люди доверчиво шли, надеясь на помощь. И хоть мне и удалось спасти несколько сотен человек, но все равно я ощущала себя соучастницей убийства.
Из дверей одного из бараков вышла мать, держа за руки своих детей. Один из них рванулся к нам, но охранники в масках и перчатках поставили его обратно в строй.
Когда стали выводить обитателей последнего барака, люди заметно больше нервничали. Должно быть, к тому времени до них уже дошел слух о том, что их отправляют на верную смерть. Несколько человек предприняли неудачные попытки побега или бросались к ногам доктора Менгеле, умоляя сохранить им жизнь. Он же продолжал напевать, брезгливо глядя на обреченных, пока всех их не погрузили в грузовики.
– Теперь ваша очередь. Вы все отправляетесь в больницу и отбираете тех, кто болен тифом. В лагере не должно остаться ни одного очага заболевания, – приказал нам Менгеле.
По спине у меня пробежал холодок. Отбор, конечно, будут делать врачи, но присутствовать при этом должны и мы, медсестры. И нам после осмотра придется отводить больных к выходу и передавать их солдатам.
Сначала мы прошли через мужской госпитальный барак. У двадцати человек были обнаружены симптомы тифа, среди которых был ребенок, ровесник Отиса. И через несколько минут ему предстояло угаснуть навсегда. В женском больничном бараке происходили еще более душераздирающие сцены, поскольку у нескольких женщин были грудные дети. Одна из них, смуглая молодая цыганка с огромными зелеными глазами, дернула меня за форму и прошептала:
– Малышка не больна. Пожалуйста, позаботьтесь о ней.
Я посмотрела на Менгеле, который увлеченно обсуждал с доктором Зенктеллером случай двух пожилых женщин, которые, возможно, болели тифом, а возможно, и нет. Я взяла девочку, завернутую в чистое белое одеяло – какое редко найдешь в лагере, – и отнесла ее в дальний конец помещения, положив ее в одну из пустых кроваток. Поступок этот мог стоить мне работы или даже жизни, но я тоже мать и знаю, что чувствовала эта молодая женщина, умолявшая спасти ее ребенка.
Процедуры по «очистке» повторялись, пока не опустел последний барак и последнего больного тифом не погрузили на грузовик СС. С отъездом солдат жизнь в лагере вернулась в привычное русло, но повсюду ощущалась накрывшая его тень ужаса. Кто будет следующим? Что будет завтра с нами, с нашими детьми? В этом адском месте человеческая жизнь ничего не стоила.
После обеда в лазарете неожиданно появился доктор Менгеле и созвал всех на очередное совещание. Было странно, что он пришел в такое время, потому что ему недавно поручили отбирать вновь прибывших на железнодорожной платформе. Мы догадывались, что его визит не сулит ничего хорошего, но, по крайней мере, нам позволялось знать, чего стоит ожидать. В то время как другие заключенные пребывали в неведении и не знали, что готовит им следующее утро.
Я шла по главной дороге с Людвикой, которая расстроилась едва ли не сильнее меня.
– Не знаю, столько я еще это вытерплю. Я надеялась, что привыкну, но после того, как сюда приехал доктор Менгеле, стало только хуже, – сказала она, сдерживая слезы.
– Ну да, по сравнению с его предшественником Менгеле, возможно, больше действует напоказ, но, по крайней мере, мы знаем, что им движет. Если бы мы смогли убедить его, что улучшения в лагере поспособствуют его карьере, то стало бы даже лучше, – попыталась приободрить ее я.
– Считаешь, что с честолюбивым человеком иметь дело лучше, чем с фанатиком? Мне кажется, что в Менгеле воплощены обе эти черты.
– Ну, не будем забегать вперед, – сказал я, когда мы поднимались по ступенькам.
В бараке находились с дюжину человек – среди них двое мне незнакомых.
– Дорогие коллеги, позвольте мне представить нашего нового сотрудника, доктора Зосю Улевич. Она будет моим личным ассистентом в лаборатории, которую я намерен открыть. А это – Бертольд Эпштайн, известный педиатр, который будет помогать нам лечить детей. Вы уже знаете, что мы получаем неоценимую поддержку от Берлинского института имени кайзера Вильгельма, особенно от его директора фон Фершуэра. Мы должны очень хорошо выполнять свои обязанности, чтобы продолжать получать его помощь. Надеюсь, вы все готовы усердно работать. Не забывайте, что вы одни из самых привилегированных работников здесь, в Биркенау, – сказал Менгеле со всей серьезностью.
Взяв со стола лист бумаги, доктор помахал им перед нашими лицами.
– Пока же вы плохо справляетесь со своими обязанностями. Меня заверили, что в бараке номер восемь нет случаев тифа, но сегодня днем я сам диагностировал два случая. Вы понимаете, что это значит? Я вынужден зачистить еще один барак. Такого бы не произошло, если бы вы хорошо выполняли свою работу.
Его слова заставили нас оцепенеть. Мы полагали, что самые худшие ужасы чистки уже позади, но в Аушвице о логике можно было забыть. Каждый день был совершенно непредсказуемым.
– Завтра мы ликвидируем восьмой барак, и, надеюсь, нам не придется ликвидировать весь цыганский лагерь, и все из-за вашей оплошности. Можете себе представить, как будет недоволен доктор Роберт Риттер[7] в случае уничтожения его цыганской колонии? Вы знаете, насколько профессор увлечен своими теориями арийского происхождения, особенно в связи с цыганами, которые поддерживают чистокровность со времен своего прихода из Индии, – продолжал он с нарастающей яростью.
Мы были потрясены, но наши чувства беспокоили Менгеле не больше, чем то, что испытывают заключенные в лагере. Его интересовало только, насколько эффективно мы способны выполнять работу. В конце концов, небрежно махнув рукой, он отпустил нас. Я уже была у двери, когда услышала вкрадчивый, но от того еще больше парализующий меня голос:
– Сестра Ханнеманн, попрошу вас задержаться ненадолго.
Людвика бросила на меня тревожный взгляд. Желание доктора поговорить со мной наедине было нехорошим знаком. Я предвидела, что просьба пощадить восьмой барак выйдет мне боком, но была готова к последствиям. Боялась я только за своих детей, хотя и знала, что Анна позаботится о них, если со мной что-то случится.
– Представляю, как вся эта ситуация выбила вас из колеи. Я изучил ваше дело, потому что мне нужно было прояснить несколько вопросов. Вашей расовой чистоте можно позавидовать; ваши родители – активные члены своей общины, хотя, к сожалению, они не являются членами партии. Вам я, наверное, кажусь каким-то чудовищем, но, уверяю вас, это далеко не так. Я лишь стараюсь действовать логично и эффективно. Вы уже поняли, что ресурсы в Аушвице весьма ограничены, а больных много. Догадываюсь, что вы не одобряете мой метод сдерживания тифа, но я лишь позволяю природе сделать свой выбор. Слабейшие должны умереть, а сильнейшие выжить.
Он продолжал свою псевдонаучную речь. Я знала, что он не любит прямого зрительного контакта, особенно с заключенными, поэтому стояла молча, не поднимая глаз. Но в следующую секунду я вздрогнула, почувствовав на лице прикосновение его пальцев.
– Я восхищаюсь вашим мужеством, – продолжил он. – Но не понимаю, почему вы пожертвовали собой ради детей смешанной крови и почему вы вообще вышли замуж за цыгана. Пойти на все это по доброй воле… Не понимаю… Но надзиратели говорят, что у вас есть организаторские способности и что вы умеете поддерживать дисциплину. Да и многие заключенные-цыгане уважают и восхищаются вами. Все взвесив и оценив ваше достойное восхищения самообладание, я решил, что вы – идеальный кандидат. Я хочу, чтобы вы стали директором детского сада и школы, которые я собираюсь открыть в Аушвице-Биркенау.
Я не могла сразу взять в толк, что он говорит. Неужели кому-то могло прийти в голову открывать детский сад в концлагере. За то короткое время, что я пробыла здесь, я видела только страдания и смерть. Я сомневалась, что доктором Менгеле движет альтруизм. Он не был щедрым и уж точно – сентиментальным. В его сердце не было сострадания к тем, в чьих жилах текла кровь неарийца.
– Я прикажу привезти все необходимое: еду, одежду, молоко, игрушки, книги. По крайней мере, детям не придется страдать, как остальным интернированным.
– Я подумаю, – промолвила я, не зная, что ответить.
– Буду ждать вашего ответа завтра к полудню, – сказал он с улыбкой, прекрасно понимая, что я не посмею ослушаться. Ведь это не просьба, а приказ, невыполнение которого влечет за собой смерть.
В барак я возвращалась, словно в тумане. Возможно, я действительно смогу сделать что-то полезное для детей лагеря и в то же время спасти своих собственных. Я понятия не имела, что стоит за резкой сменой настроения Менгеле, но не могла отказаться. Дети для меня были на первом месте.
Я приняла решение, когда, зайдя в барак, увидела исхудалых детей, бегающих на тощих ножках и едва прикрытых грязной одеждой. Я постараюсь по мере сил сделать детский сад лучшим местом во всем концлагере. Пришло понимание, почему судьба привела меня в Аушвиц, я видела, как все складывается воедино: разлука с мужем, первые, самые жуткие, дни – возможно, все это было бы не напрасно. Теперь я смогу предоставить какую-никакую надежду цыганам в Биркенау. Постараюсь сохранить как можно больше детских жизней, пока не закончится эта ужасная война. Иоганн как-то рассказывал мне про речь Гиммлера по радио, в которой тот заявлял, что после войны все цыгане будут переведены в резервацию, где смогут жить по обычаям предков без вмешательства со стороны. Все это походило на бесплотную фантазию, на воздушные замки, но в тот день я позволила себе немного помечтать. На меня была возложена миссия по спасению цыганских детей в Биркенау, и начаться она должны была с возрождения их воли к жизни посреди царящей здесь смерти.
Глава 7
Первой, к кому я обратилась за советом, была Анна. Она была не только мудрой женщиной с большим сердцем, но и была очень проницательной и ею было невозможно манипулировать.
– Что тебя беспокоит? – спросила она, хотя я ни слова не успела промолвить.
– Последние дни выдались такими трудными. Эсэсовцы не только выселили зараженные бараки, они и потребовали от нас отобрать из лазарета больных тифом, чтобы вывезти их из лагеря. Нам не сказали, что с ними будет, но понятно же, что их повезли не в лагерный госпиталь. Они просто исчезли в неизвестном направлении, и никто из них обратно не вернется.
Я выплеснула все, что накопилось у меня на душе.
Анна ответила мягким тоном:
– Здесь умерло много человек, и умрет еще немало. Нацисты свезли сюда неугодных не для того, чтобы заботиться о нас. Единственное, чего они хотят – это контролировать нас, и при малейших признаках неповиновения уничтожат нас не задумываясь. Ты не должна питать никаких иллюзий, хотя у тебя как у немки чуть больше шансов выжить. Мы для них всего лишь грубые животные; а ты в их глазах – сошедшая с ума арийка, приехавшая сюда вслед за своими цыганскими детьми.
Я ценила способность Анны одновременно проявлять оптимизм и реально оценивать ситуацию. Ее было не так легко одурачить, как многих других заключенных. Пожалуй, с какого-то возраста жизнь уже не удивляет, не сбивает с толку. Цыган преследовали с тех пор, как они появились в Европе лет пятьсот назад. Короли, императоры, суды – все они пытались истребить их или ассимилировать, но государства возникали и исчезали, а цыгане продолжали заниматься тем, чем занимались на протяжении пяти сотен лет.
Наконец я решилась сказать то, ради чего начала этот разговор:
– Доктор Менгеле предложил мне руководить детским садом здесь, в лагере.
Анна кивнула, казалось, ничуть не удивившись. Идея звучала абсурдно и казалась очередной мрачной шуткой нацистов, вздумавших поиздеваться над нами, но она даже глазом не моргнула, а просто посмотрела на меня и сказала:
– И чего же ты ждешь? Хуже того, что уже произошло с этими детьми, не будет. А так, по крайней мере, они смогут немного поиграть, чуть лучше питаться и хотя бы на время забыть об этом кошмаре. При нашей первой встрече я разу поняла, что Бог привел тебя, чтобы хоть как-то облегчить нашу боль. И хотя ты выглядела потерянной и напуганной, но в твоих глазах было столько яростной решимости!
Вместо того чтобы что-то ответить, я просто обняла ее и разрыдалась. Впервые с момента нашего прибытия в Аушвиц слезы мои не были вызваны отчаянием, гневом или страхом; меня, скорее, сломило напряжение последних нескольких дней. Раньше я не подозревала, что ощущение, что от тебя зависит жизнь или смерть другого человека, гораздо хуже осознания своего собственного гибельного положения.
Я не доверяла доктору Менгеле. После его приезда дела в лагере стали еще хуже, но тем не менее я надеялась, что нам удастся как-то воспользоваться его тщеславием и помочь заключенным. Это была рискованная игра, но она того стоила. У детей будет чистое, сухое и теплое место, они станут лучше питаться, у них появится надежда выжить.
Хотя я уже почти все решила, все равно пошла в барак, где ночевали врачи и медсестры, чтобы поговорить с Людвикой. Она прожила в Аушвице дольше меня и знала, чего можно ожидать от эсэсовцев. Она могла бы что-то посоветовать, прежде чем я приму окончательное решение.
В комнате одна из новых помощниц Менгеле, еврейка Зося, читала при свечах какую-то медицинскую книгу.
– Вы не знаете, где Людвика? – спросила я.
Зося на мгновение оторвала взгляд от книги и раздраженно сказала на безупречном немецком языке:
– Это была ваша идея спасти ребенка? Людвика уже два дня держит ее в нашем бараке. Если эсэсовцы обнаружат ее, нам всем несдобровать. Доктор Менгеле ясно дал понять, что нужно устранить всех больных тифом и тех, кто с ними контактировал. Вам нужно убрать младенца отсюда как можно скорее.
Я не винила Зосю за ее страх – я тоже боялась. Услышав наш разговор, из палаты вышла Людвика с девочкой на руках. Нахмурившись, она подошла к Зосе и положила ребенка ей на колени.
– Отлично, вот и отдай ее эсэсовцам. Ты же знаешь, что они с ней сделают. Ты этого хочешь? Пусть никто из нас не выйдет отсюда живым, но я не позволю нацистам уничтожить мою душу. Пока во мне есть хоть капля человечности, я буду рисковать своей жизнью ради других.
Слова польской медсестры, казалось, тронули Зосю до глубины души. Взяв ребенка на руки, она опустила голову и заплакала. Затем крепко прижала девочку к груди и начала качать ее, шепча какое-то имя, которое не удавалось расслышать. Мы с Людвикой с удивлением наблюдали эту картину.
– Мой малыш… его отобрали у меня сразу же, как мы оказались в Аушвице, – Зося говорила так тихо, что нам пришлось наклониться к ней. – Вырвали из моих рук. Меня оставили в живых лишь потому, что я врач. А моего мальчика уничтожили. Поэтому, увидев этого ребенка, я постоянно задавала себе один и тот же вопрос: почему этот малыш выжил, а мой нет? Но ведь она, эта девочка, ни в чем не виновата. Она такая маленькая, беспомощная. Господи, сколько еще будет длиться этот кошмар?
Она продолжала раскачиваться взад и вперед с ребенком на руках, выплескивая свою боль, пока Людвика осторожно не взяла малышку и не убаюкала ее.
– Я позабочусь о ней, – сказала я. – Вы правы; если ребенка найдут, то всем нам не поздоровится. Но в нашем бараке десятки детей, так что охранники вряд ли обратят внимание еще на одного. Кроме того, я решила взять на себя обязанности заведующей лагерным детским садом, – добавила я с улыбкой.
Обе женщины с удивлением уставились на меня. И в немалой степени потому, что в Аушвице улыбка была крайне редким явлением. Такую роскошь позволяли себе только дети и охранники, хотя на лицах охранников-эсэсовцев скорее красовались зловещие ухмылки, отравленные смесью безразличия и презрения.
– Детский сад здесь, в Аушвице? – в недоумении спросила Людвика.
– Да, детский сад. С качелями, рисунками на стенах, едой, молоком и всем, что нужно детям, – ответила я с пьянящим ликованием.
Каждый раз, произнося эти слова вслух, я ощущала новый прилив эйфории и начинала верить в то, что так и будет на самом деле. Я уже мысленно представляла, как мы будем украшать это место, как на стену повесим доску, разложим на столах тетради с карандашами и мелками. На завтрак дети будут выпивать по полному стакану молока, а мы будем читать им сказки…
Людвика не могла оправиться от потрясения.
– Но кто дал на это разрешение?
Поделиться книгой: