Помоги проекту - поделись книгой:
– Лагерь справа от нас – это больница, – поведал Блаз. – С другой стороны находится лагерь для еврейских мужчин. Они каждый день уходят на рассвете работать на нацистских фабриках.
– Я очень надеюсь, что завтра нас переведут в новый барак. Не думаю, что он будет намного лучше, чем этот, но, по крайней мере, люди там кажутся добрее, – я не могла придумать, что еще сказать.
Блаз продолжил свой рассказ:
– Я познакомился с детьми и нашел небольшой сарайчик рядом с администрацией.
– Пожалуйста, я же просила тебя не ходить туда, – прервала его я.
Наши утренние злоключения показали, что находиться рядом с охранницами или эсэсовцами очень опасно.
– Не бойся, я не подходил близко. Только посмотрел на барак эсэсовцев за складом. Они ходят туда пить и курить, и еще я видел, как туда заходили несколько девушек из лагеря.
– Я не хочу, чтобы ты туда возвращался. Это слишком опасно, – предупредила я его.
Под стоны, ворчание и перебранку обитателей барака мы наконец заснули.
Следующее утро снова выдалось очень холодным. Небо было ясным, а на земле лежал плотный иней. Крыша барака почти не задерживала морозный воздух снаружи. Мы быстро встали. Я отчаянно цеплялась за надежду на перевод в новый барак. Сходив в уборную и выпив кофе, мы остались внутри. Дети дрожали от холода, и все мы жались друг к другу в попытке согреться, хотя от недостатка калорий в организме это было почти бесполезно.
К нам подошла одна из самых агрессивных русских цыганок с чем-то вроде шила в руке и сказала:
– Мне нужны твои пальто, герцогиня. Моим детям холодно.
Сейчас, когда решается наша судьба: переведут нас в другой барак или нет, мне совсем не хотелось устраивать шумную разборку. Но, с другой стороны, я и не могла позволить этой женщине забрать верхнюю одежду моих детей.
Я посмотрела ей прямо в глаза и спокойно произнесла:
– Мне бы хотелось помочь, но моим детям тоже холодно. Обратитесь за помощью к администрации лагеря.
Тут я заметила, что к нам приближаются две подруги этой женщины. Бороться с тремя, одна из которых вооружена, было бы верхом неразумности.
Тем временем Блаз вскочил, проскользнул между женщинами и поспешил к выходу из барака. Они не смогли его остановить, да никто и не осмеливался выходить из барака в этот час.
– Куда это твой сопляк рванул? Ничего, скоро его приволокут сюда, избитого. И поделом. Думаешь, с такими, как вы, не случается ничего плохого? Думаешь, это только мы заслуживаем всех бед в мире?
– Я никому не желаю зла. Мы все здесь находимся несправедливо. И если мы будем помогать друг другу, то, возможно, еще и выкарабкаемся, но если будем вести себя как животные, нацисты расправятся с нами в мгновение ока, – попыталась объяснить я.
Но, похоже, мои убеждения на этих женщин не действовали. Та, что потребовала отдать нашу одежду, сначала замахнулась на меня рукой, в которой было шило, а потом стала размахивать им, подступая ко мне все ближе и ближе. Не сводя с нее глаз, я сняла пальто и намотала его на правую руку. Иоганн мне как-то показывал, как цыгане защищают себя в драке с ножом. Русская цыганка удивленно посмотрела на меня, как бы раздумывая, что делать дальше, но продолжила угрожать нам. Силы явно были неравны – трое на одного, и я понимала, что долго не продержусь.
Младшие дети рыдали, только Отис сохранял спокойствие. Он встал рядом со мной, как будто и вправду мог помочь мне в борьбе с тремя агрессивными женщинами.
Остальные заключенные с детьми столпились вокруг, не желая пропустить такое увлекательное зрелище. Сердце мое бешено колотилось. Во мне вспыхнули остатки жизненной энергии. Я не могла позволить им снова унизить меня.
– Не отдашь по-хорошему, тогда я пощекочу тебя вот этой штукой. Поверь, я не знаю людей, кому бы это доставило удовольствие, – с угрозой произнесла цыганка и сделала первую попытку ударить меня шилом.
Мне удалось увернуться, а свободной рукой я смогла ударить ее в живот. Она вскрикнула и согнулась от боли, но тут же ее подруги набросились на меня и повалили на грязный пол. Та, что напала первой, воспользовалась этим, уселась сверху мне на грудь и приставила шило к горлу. Отис попытался защитить меня и стукнул одну из женщин, но одного ее пинка было достаточно, чтобы он полетел на нары.
– Делай, что я тебе говорю, иначе твои дети останутся без матери. Хотя все равно. Рано или поздно они все равно сдохнут. Такие, как вы, в таком месте долго не живут.
Я попыталась подняться, но две другие женщины крепко держали меня. Я подумала о том, чтобы умолять их, но мои мольбы ничего не изменили бы. На людей в таком животном состоянии не действуют никакие уговоры.
В этот момент в дверях появился Блаз в сопровождении нескольких мужчин и женщин – это к нам на помощь пришли цыгане из четырнадцатого барака.
– Русские, оставьте
Три мои обидчицы с вызовом встали, но, увидев с дюжину мужчин и женщин, вооруженных ножами и заточками, просто отошли в сторону и позволили немецким цыганам подойти ко мне.
– Собирай свои вещи. Тебе уже разрешили переехать в наш барак, – сказала пожилая женщина, улыбаясь.
Оглядевшись вокруг, она прошипела:
– Не прикасайтесь к ней, понятно? Даже если вы хотя бы подумаете о том, чтобы причинить ей какой-то вред, мы не остановимся, пока вы не умрете. Понятно?
Ее слова произвели желаемый эффект. Я же быстро собрала все наши немногочисленные пожитки и выбежала из барака, крепко прижимая к себе детей. Немецкие цыгане окружили нас, как наши личные охранники, и отвели в свой барак. Причем никто из капо не вмешивался. Очевидно, эти заключенные пользовались каким-то влиянием в лагере, и никто с ними не связывался.
Их барак был немного лучше тех, которые я видела. Здесь было чище, да и заключенных поменьше. Конечно, раем назвать его язык не поворачивался, но, по крайней мере, здесь было меньше ада, чем в первые часы нашего пребывания в Аушвице. Моя новая знакомая показала мне наше место на нарах.
Едва разложив вещи, я почувствовала, как перед глазами у меня все плывет. Не успев сесть, я рухнула на пол. Когда я пришла в себя, вокруг меня стояли несколько женщин, а другие успокаивали детей. Одна положила мою голову себе на колени и, увидев, что я открыла глаза, спросила, когда я ела в последний раз. Она протянула мне нечто похожее на колбасу. Я откусила несколько кусочков – на вкус казалось, что она скоро испортится, – но потом покачала головой и сказала, что лучше отдать еду детям.
– Не волнуйся, мы им тоже сейчас что-нибудь принесем, но и тебе нужно подкрепиться. Если ты не будешь есть, у них не будет матери, которая о них сможет позаботиться. И тогда их отправят в барак для сирот. А там бедняжки долго не протянут.
Я медленно съела остаток колбасы, смакуя ее как восхитительный деликатес. Очень скоро я почувствовала, что ко мне постепенно возвращаются силы. Приподнявшись, я поискала глазами своих детей. Они играли с другими детьми и выглядели более спокойными и менее испуганными, чем всего час назад.
– Вот увидишь, вам всем здесь будет лучше. Конечно, и тут не курорт, но мы стараемся помогать друг другу. И, кстати, завтра ты начнешь работать в больнице. Врачи были просто счастливы, узнав, что в лагере появилась новая медсестра, – говорила пожилая женщина, не переставая улыбаться.
Это была музыка для моих ушей. В таком месте, как Аушвиц, работа могла стать единственным спасением от верной смерти.
Единственное, что меня беспокоило, где будут дети, пока я буду в больнице.
– Не бойся, мы за ними присмотрим.
– Как вас зовут? – спросила я.
– Анна, Анна Розенберг, хотя многие зовут меня просто
В ту ночь я впервые, с тех пор как мы покинули свой квартиру, спала спокойно. Робкие лучи надежды забрезжили передо мной. Теперь я была частью общины, и новые знакомые были готовы помочь мне. Только мысли о муже тревожили меня. Где он? Что с ним? Жив ли он?
Некоторые женщины говорили, что очень трудно установить контакт с кем-то из заключенных за пределами нашего лагеря, но я не хотела отказываться от этой идеи.
Иногда, когда реальность страшна, лучший способ сбежать от нее – немного помечтать. Закрыв глаза, я попыталась представить себе, как сложится наша жизнь, когда закончится этот кошмар. Иоганн точно вернется в филармонию, наши дети пойдут в колледж, и мы купим себе небольшой домик на окраине Берлина. Я очень ясно видела его в своих мечтах.
А когда родятся внуки, мы будем играть с ними у камина, а за окном большими хлопьями будет тихо падать снег и накрывать землю восхитительным белым ковром.
Глава 5
Из всего, о чем я тогда мечтала, единственное, что сбылось, и сбылось уже на следующее утро – это снежный ковер, прикрывший всю грязь в Биркенау. Никто не ожидал снега в конце мая, но тем не менее он выпал, навсегда избавив от боли и страданий многих беззащитных. Работа в последующие недели была изнурительной. Некоторые из давно находящихся в Аушвице заключенных из числа польских военнопленных рассказали мне, что надпись над ведущими в лагерь воротами гласит: «
Мы с другой медсестрой по имени Людвика работали под началом доктора Зенктеллера. Людвика была польской еврейкой, и до лагеря ей довелось пройти через несколько еврейских гетто. Ее лицо, как никакое другое, отражало бесчувственность, которой рискуют заразиться в Аушвице. Доктор Зенктеллер, очевидно, сдался еще не совсем, требовал, чтобы больницу обеспечили лекарствами, и настаивал на необходимости лучшего обращения с бедными пациентами.
В лагере свирепствовали тиф, малярия, дизентерия, но медицинский персонал ничего не мог поделать. Единственным способом предотвратить распространение эпидемии была полная дезинфекция бараков. Но главного врача больницы – доктора Виртса – похоже, совершенно не заботило то, что заключенные мрут как мухи.
Пациентов он называл «подопытными свинками». И хотя при общении с ними он и старался придать своему лицу участливое выражение, в действительности Виртс редко проявлял что-то похожее на человечность. Доктор Зенктеллер рассказал мне, что его брат Эдвард однажды был свидетелем того, как Виртс оперировал пациента с несколькими злокачественными опухолями и операционное вмешательство он проводил без анестезии. Без малейших признаков сострадания он мучил страдающего человека.
Стоит ли удивляться, что при виде нас, людей в белых халатах, у пациентов часто случались приступы паники. Мы были для них не надеждой на спасение, а предвестниками боли и долгих страданий.
А теперь в больнице ждали прибытия нового врача. Доктор Менгеле оказался молодым человеком чуть старше тридцати лет, получившим ранение на Восточном фронте. Он был довольно красив и при первой встрече произвел на меня впечатление вежливого и приятного человека. Он всегда улыбался, особенно был нежен и внимателен с детьми и не походил на других нацистов из Аушвица. Те, в своей серой или черной форме, выглядели служителями Смерти, собиравшими косами свой мрачный урожай на полях Польши.
Свою деятельность Менгеле начал как раз с того, что сделать было необходимо. По его предписанию к концу мая все бараки были продезинфицированы. Правда, как и всегда в лагере, эта процедура сопровождалась жестокостью по отношению к заключенным со стороны администрации. Я следила за процессом в четырнадцатом бараке, где жили мы с детьми.
В то морозное утро капо и надзирателям приказали вывести из барака всех заключенных полуодетыми. Никому не разрешили ничего брать с собой с нар. Потом нас заставили полностью раздеться и под угрозой избиения заставили залезать в ванну с обжигавшим кожу дезинфицирующим средством. Мне запомнилась одна женщина – Анна, с младенцем на руках. Обнаженное тельце малыша посинело от холода, но ей не разрешили его накрыть. Она все умоляла и умоляла охранниц, пока одна из них не вырвала ребенка из рук матери. Тот едва шевелился от холода и слабости. Охранница погрузила его в дезинфицирующий раствор, едва не утопив. Младенец надрывался от боли, мать кричала, пока ребенок умирал у нее на руках.
Охранницы и капо не обращали никакого внимания на пол или возраст: пройти через дезинфекцию должны были все. Сразу после этого заключенным брили волосы и бороды. Затем они еще оставались стоять голыми на снегу, пока им не разрешали пройти в уборную, чтобы привести себя в порядок и одеться.
Бараки продезинфицировали, но уже через несколько дней они снова стали рассадником паразитов. Жестокая, зверская дезинфекция оказалась напрасной.
Когда в конце мая выявились новые случаи тифа, доктор Менгеле собрал всех врачей и медсестер в бараке номер двадцать восемь, где жил весь медицинский персонал, кроме меня. Мы с детьми продолжали жить в четырнадцатом бараке. За несколько дней наше отношение к новому главному врачу переменилось. Менгеле стоял перед нами и говорил с хмурым видом:
– Тиф вернулся, и бараки под номерами девять, десять, одиннадцать, двенадцать и тринадцать заражены. Нельзя допустить распространения эпидемии. Недавние меры по дезинфекции не произвели желаемого эффекта. Поэтому я отдал приказ устранить всех обитателей бараков с восьмого по четырнадцатый.
Мы пришли в ужас от слов Менгеле. Получалось, что все страдания, которые претерпели узники во время недавней дезинфекции, были бесполезными. Что он имел в виду, говоря об «устранении»? Что будет с заключенными всех этих бараков? Все подчиненные молчали. Никто не осмеливался задать вопрос, а уж тем более – возражать офицеру СС, прекрасно понимая, что даже одно слово может стоить жизни.
Закончив речь, Менгеле отвернулся, давая понять, что совещание окончено. Один за другим мои коллеги покидали помещение, но я оставалась на месте, ожидая, пока мы останемся с ним наедине.
Наконец Менгеле повернулся и, увидев меня, опустил голову и нетерпеливо прочистил горло, ожидая, что я скажу.
– Господин доктор…
– Что вам нужно? Ваш номер?..
– Я медсестра, Хелена Ханнеманн. Мои родители немцы, и я училась в Берлинском университете.
– Вы что, немецкая еврейка?
– Нет, господин доктор. Я арийка, как и мои родители.
– Тогда вы политическая заключенная?
– Нет, я здесь, чтобы заботиться о своих детях. Мой муж – цыган, и полиция сочла, что и моих детей нужно привезти сюда, потому что они наполовину цыгане. Но я не могу позволить им остаться без матери, – сказала я.
– У меня нет времени выслушивать трогательные личные истории. Я здесь, чтобы не дать лагерю вымереть. Если не принять решительных мер, тиф уничтожит всех нас за несколько недель.
Доктор, казалось, догадывался, о чем я хотела спросить. Несмотря на приветливые манеры и широкую улыбку, он был всего лишь жестоким офицером СС.
– Вы сказали, что нужно устранить всех обитателей бараков с восьмого по четырнадцатый. А это более полутора сотен невинных человек.
Голос мой дрожал.
– Незначительное досадное неудобство. В противном случае умрут более двадцати тысяч цыган во всем лагере, – сухо ответил он.
– Бараки номер восемь и четырнадцать не заражены… – я замолчала не договорив.
– Но из-за близости к зараженным баракам в них, скорее всего, тоже имеются зараженные, – сказал он таким тоном, будто наш разговор его утомил.
– Их можно было бы ликвидировать при новой вспышке, – сказала я.
– Об этом не может быть и речи. Гораздо лучше предотвратить, чем лечить. Законы войны суровы. В такие времена нам всем приходится идти на жертвы. Вы не представляете, что мне пришлось вынести на русском фронте. По сравнению с ним это место – рай на земле.
Он с отвращением покачал головой.
Я покрылась потом. Похоже, Менгеле не желал меня слушать, а я и так уже слишком многим рисковала. Моя жизнь для него абсолютно ничего не значила. Он мог бы избавиться от меня одним росчерком пера, причем совершенно недрогнувшей рукой.
– В чем проблема? – нетерпеливо спросил он. – У вас есть родственники в тех бараках?
– Да, в четырнадцатом бараке находятся мои дети, – ответила я, чуть посомневавшись, ведь он мог бы воспользоваться этими сведениями против меня.
– Хорошо, если это вас так беспокоит, мы заберем ваших детей из барака. Теперь вы довольны? Можете идти, – сухо сказал он.
Я продолжала стоять. Менгеле сделал несколько шагов в мою сторону. Он подошел так близко, что я ощутила запах его одеколона. Такого приятного запаха я не ощущала уже несколько недель.
– Что еще вы хотите? – спросил он, нахмурив брови.
– Я прошу вас пощадить бараки номер восемь и четырнадцать, господин доктор. Было бы преступлением убивать всех этих невинных людей.
Я не могла поверить, что у меня изо рта вырвались эти слова. Я только что подписала себе смертный приговор.
Он удивленно посмотрел на меня. Слово «преступление», похоже, разозлило его, но перед ответом он постарался собраться. Наверное, еще никто не говорил с ним в таком тоне, тем более заключенная. Не знаю, спасло ли меня арийское происхождение или обескураживающая смелость моих слов, но факт остается фактом: Менгеле склонился над столом, написал записку и передал ее мне.
– Бараки восемь и четырнадцать пока что не тронут. Но если обнаружится хотя бы еще один случай заболевания тифом, то я распоряжусь очистить их немедленно, понятно? Я делаю это не ради вас. Я просто хочу, чтобы вы поняли, что мне это не доставляет никакого удовольствия. Мы должны жертвовать слабыми, чтобы смогли выжить сильные. Единственный способ для природы не сбиться с верного пути – это позволять ей самой выбирать, кому жить, а кому умереть.
– Да, господин доктор, – ответила я, дрожа, хотя и попыталась унять сердцебиение, когда он протянул мне подписанную бумагу.
– Отнесите эту записку секретарю Гуттенбергер. Она еще не успела обработать приказ, – сказал он.
– Благодарю вас, – сказала я.
– Не благодарите меня, фрау Ханнеманн. Моя работа заключается в том, чтобы сохранить лагерь и выполнять свои обязанности, а не заботиться о жизни каждого заключенного. Германия сохраняет жизнь тысячам неарийцев, но не потому, что заботится о них или следует каким-то абсурдным гуманитарным соображениям, – высокомерно ответил он.
Я выскочила из барака и почти бегом бросилась в канцелярию, боясь, что дополнение к приказу придет слишком поздно. У самого барака я остановилась, чтобы перевести дыхание, и в этот момент ко мне подошла одна из охранниц – Мария Мандель. У меня еще не зажила рана, которую я получила от нее сразу же после нашего прибытия в Аушвиц.
– Куда это ты собралась, цыганская шлюха? – спросила она, поднимая кнут.
– У меня приказ от доктора Менгеле, – протянула я бумагу.
Она сделала вид, будто хочет скомкать ее и выбросить, но тут у нее за спиной возникла другая охранница, Ирма Грезе, прошипевшая:
Поделиться книгой: