Помоги проекту - поделись книгой:
— Ох ты мой, — сказала она, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Я опаздываю к следующему пациенту.
И, не попрощавшись, она вышла в дверь. Воцарилась тишина, а потом заговорил Дэйл.
— Я всегда знал, что она сука.
12
На следующий день Гарри улетел из Нового Орлеана полуденным рейсом. Он пытался предложить Соломону и Дэйлу немного денег за их доброту, но, конечно, они не взяли и цента, и Гарри знал, что давить на них будет просто неудобно, поэтому он поблагодарил их и оставил свою визитку перед тем, как вернуться в дождливый, серый Нью-Йорк.
Когда он вернулся домой, он был рад обнаружить все на своих местах. В его квартире царил хаос, а кухня была завалена пивными банками и коробками из под китайской еды, которые превратились в небольшие экосистемы плесени. Он решил оставить все как есть до следующего дня. Больше всего он хотел еще немного поспать, на этот раз, как он надеялся, без потенциально фатальных снов. Он снял пиджак и обувь, направляясь пошатываясь к кровати, и упал на нее. Он едва натянул покрывало, когда сон сморил его, и он податливо погрузился в его глубины.
Проспав почти двадцать шесть часов, Гарри медленно позволил своему ноющему телу привыкнуть к состоянию бодрствования, а после пользительной интерлюдии на внутренние дебаты поднялся с постели и с еще сонными глазами направился в ванную.
Пока вода обтекала него, Гарри представлял себе, что она смывает с него не только естественные масла, осевшие на его теле, но и события последних нескольких дней. И пока вода изо всех сил смывала воспоминания Гарри, его мысли обратились к ранам. Он посмотрел вниз и увидел, что его бедра выглядят почти полностью зажившими, хотя и понимал, что у него будет пара новых блестящих шрамов для демонстрации. — Обычное дело, — подумал он.
Спустя полчаса, приняв душ и одев чистую одежду, под которой удобно приладил полностью заряженный револьвер, он вышел на улицу и направился к дому Нормы. Ему было что рассказать. Ливень продолжал свой путь, а город засверкал в лучах позднего летнего солнца.
Его настроение было хорошим, даже оптимистичным, что было редкостью. Гуд, может быть, и соврал в кое-чем, но, по крайней мере, деньги в его сейфе были настоящими, и, благодаря им, Гарри, наконец, смог выплатить арендную плату, которую он задолжал как минимум за три месяца, возможно и за четыре, может быть даже позволит себе купить пару крепких туфель. Но после этого все вернется на круги своя.
Работая частным детективом, в чью карьеру периодически вторгались силы неподвластные ему, проблема заключалась не в том, что противоестественные силы оставляли его покрытым пылью и кровью, а в том, что они, как правило, оплачивали его труд не очень хорошо. Тем не менее, было неоспоримое удовольствие знать что-то о тайной жизни его любимого города, неизвестное другим людям, тайны, которые оставались неизвестными до самой смерти дорогих красоток, холодно смотревших на него в ответ на его восхищенные взгляды, или высокооктановых руководителей с их стрижками за тысячу долларов.
Нью-Йорк был не единственным городом в мире, в чьей крови была магия. Все великие города Европы и Дальнего Востока хранили свои секреты — более древние, чем мог похвастаться Нью-Йорк — но нигде в мире не было такой концентрации сверхъестественной активности, как на Манхэттене. Такие, как Гарри, натренированные заглядывать за восхитительные отвлекающие сцены, предлагаемые городом, практически везде могли видеть свидетельства того, что остров был полем битвы, где лучшие ангелы в человеческом обличье постоянно сражались с силами раздора и отчаяния. И никто не застрахован.
Не родись Гарри под счастливой звездой, он вполне мог бы оказаться среди бродячих городских провидцев, проводящих дни попрошайничая деньги на покупку какого-нибудь жидкого забвения, а ночи — в попытках найти место, где не слышны пения соперников, идущих по своим темным делишкам. В поле слышимости Гарри они всегда пели только одну песню — "Мальчик Денни"[21] — гимн смерти и слезливой сентиментальности, ее Гарри слышал так часто, что выучил слова наизусть.
По дороге к Норме он остановился в заведении "У Рюфферта" и купил там тот же завтрак, который он покупал каждый день, когда был в городе, на протяжении более двадцати пяти лет. Джим Рюфферт всегда успевал налить Гарри кофе, сдобренный сахаром и толикой сливок, к тому времени, как он добирался до прилавка.
— Гарри, дружище, — сказал Джим, — мы не видели тебя, по крайней мере, неделю. Моя жена говорит, что ты умер, а я: — Только не Гарри. Быть того не может. Гарри не умер. Он всегда будет с нами. Я же прав?
— Иногда так и кажется, Джим.
Гарри оставил немного денег в банке для чаевых — больше, чем он мог себе позволить, как обычно, — и вышел за дверь. Выходя из магазина, он столкнулся с человеком, который, казалось, очень спешил, хотя и не знал куда. Человек проворчал: — Не здесь — и незаметно сунул клочок бумаги в ладонь Гарри. После чего мужчина обогнул Гарри и продолжил идти вниз по улице.
Гарри последовал совету незнакомца и пошел дальше, ускорив шаг от любопытства. Он повернул за угол на более тихую улицу, не планируя конкретного маршрута и задаваясь вопросом, откуда за ним наблюдают, и кто, вынудив посыльного предупреждать его таким образом. Гарри проверил отражения в окнах на противоположной стороне улицы, чтобы понять, не следует ли за ним кто, но никого не увидел. Он продолжил идти, комкая бумагу в левом кулаке.
В двух третях квартала от него находился цветочный магазин под названием "Райский сад и Ко". Он вошел в него, воспользовавшись возможностью оглядеть улицу. Если за ним и следили, то это был не кто-то, как подсказывали его тату и инстинкт, из полудюжины людей, шедших следом за ним.
Воздух в цветочном магазине был прохладным, влажным и тяжелым, в нем смешивались ароматы десятков цветов. Мужчина средних лет с безукоризненно подстриженными усами, окаймлявшие линию рта словно третья губа, появился из задней части магазина и спросил Гарри, не ищет ли он чего-то конкретного.
— Просто смотрю, — сказал Гарри. — Я, эээ, люблю цветы.
— Ну, дайте знать, если что-нибудь приглянется.
— Будь спок.
Мужчина с идеальными усами прошел через занавес из бисера в заднюю часть магазина и сразу же начал разговор на португальском, который, по-видимому, прервал приход Гарри. Не успел мужчина заговорить, как его прервала женщина, тараторя в два раза быстрее и с явной яростью в голосе.
Пока продолжалась их жаркая беседа, Гарри бродил по магазину, время от времени поднимая взгляд, чтобы посмотреть — не заглядывает ли кто с улицы. Наконец, убедив себя, что за ним никто не шпионит, он раскрыл кулак и разгладил кусок бумаги. До того, как он прочитал хотя бы слово, он знал, что это от Нормы:
— Послание? — спросил женский голос.
Гарри оторвал взгляд от бумаги. Он еле сдержал возглас
— Послание? — пробормотал он.
— Ага, — сказала она, глядя на клочок бумаги в его руке. — Хотите отправить с цветами?
— О, — сказал Гарри, вздохнув с облегчением. — Нет, спасибо.
Он быстро положил записку в карман, кивнул и оставил цветочный магазин и его дурные предзнаменования позади себя.
Гарри понес записку и свое недоумение по поводу ее содержания, не говоря о лютом голоде, в "Паб Черрингтона" — темный тихий кабак, который он обнаружил в первый же день приезда в Нью-Йорк. Там подавали старомодную еду без лишней суеты, его там знали настолько хорошо, что ему оставалось только забиться в угол и слегка кивнуть официантке по имени Филлис, и в течение шестидесяти секунд, а иногда и быстрее, на его столе появлялся большой стакан бурбона безо льда. Заведенный порядок, граничащий с застоем, имел свои преимущества.
— Хорошо выглядишь, Филлис, — сказал Гарри, когда она принесла его напиток в рекордные сроки.
— Ухожу на пенсию.
— Чего? Когда?
— В конце следующей недели. Собираюсь устроить небольшую вечеринку вечером в пятницу, только для коллег и нескольких завсегдатаев. Будешь в городе?
— Если буду, обязательно приду.
Гарри пытливо посмотрел на нее. Скорее всего она была на середине шестого десятка, а значит ей было под сорок, когда Гарри впервые посетил это место. Между сорока с лишним и шестьюдесятью с чем-то могла уместиться целая жизнь, множество возможностей приходили, уходили и никогда больше не возвращались.
— С тобой все будет в порядке? — спросил Гарри. спросил Гарри.
— Да, конечно. Я не собираюсь умирать. Просто не могу больше выносить это место. Бессонные ночи. Я устала, Гарри.
— По тебе не скажешь.
— Разве такие парни, как ты, не должны быть хорошими лжецами? — сказала она, отходя от стола, спасая Гарри от необходимости что-то несвязно бормотать в ответ.
Гарри поудобнее устроился в углу кабинки и снова достал записку. Пугаться было не в духе Нормы. Однозначно она жила в самой посещаемой привидениями квартире в городе. Более трех десятилетий она давала советы мертвым — слушала истории о насильственной смерти тех, кто пережил их на собственном опыте, жертв убийств, самоубийц, людей, убитых при переходе улицы или прервавших свой жизненный путь в результате падения чего-то из окна. Если кто и мог честно заявить, что уже слышал все эти истории, так это была Норма. Так что же заставило ее оставить своих призраков, свои телевизоры и кухню, где она знала расположение каждой вещи вплоть до последней чайной ложечки?
Он посмотрел на часы над стойкой. Шесть тридцать два. В его распоряжении было еще восемь часов. Но так долго он ждать не мог.
— К черту эту хрень про три часа ночи, — сказал Гарри. Он опустил стакан и позвал Филлис: — Пора закрывать счет, Филлис!
— Куда торопишься? — спросила она, фланируя к кабинке Гарри.
— Надо попасть в одно место, раньше чем планировалось.
Он сунул ей в руку стодолларовую купюру.
— Это зачем?
— Тебе, — сказал Гарри, уже поворачиваясь к двери. На случай, если не попаду на твою вечеринку.
13
Гарри вышел из такси на углу 13й и Девятой. Конечным пунктом назначения Гарри был не сам перекресток. Он направлялся к ухоженном зданию несколькими кварталами дальше, в котором когда-то размещались адвокаты и врачи, включая психиатров. Именно в приемной одного из последних, психиатра по имени Бен Кракомбергер — доктора медицины, Гарри впервые встретил Норму Пейн.
После событий смерти Грязнули, Гарри отстранили от действительной службы. Версия Гарри о событиях, приведших к той ночи, когда погиб его напарник, оказалась не особенно удобоваримой для его начальства, поэтому его отправили к Кракомбергеру, который вежливо, но настойчиво продолжал уточнять "воображаемые" детали того, что он видел.
Гарри повторял все снова и снова, мгновение за мгновением, не позволяя Кракомбергеру поймать Гарри на каком-либо расхождении между его рассказами. В конце концов, доктор сказал: — Все сводится вот к чему, Гарри. Ваша версия произошедшего в тот день противоречит здравому смыслу. При менее серьезных обстоятельствах я бы назвал ее смехотворной.
— Прямо вот так?
— Да.
— Так я изливал вам свою гребаную душу…
— Успокойтесь, мистер Д'Амур.
Гарри вскочил на ноги. — Не перебивайте меня. Вы говорите, что все это время заставляли меня переживать все снова и снова, а сами смеялись про себя?
— Я не говорил… Пожалуйста, мистер Д'Амур, сядьте, или я буду вынужден вас насильно…
— Сижу. Ок? Так пойдет? — проговорил Гарри, присаживаясь на стол, расположившийся между хорошим доктором и кушеткой для пациентов.
— Да, но если вы снова почувствуете необходимость встать, то я предлагаю вам сразу уходить.
— А если я так и сделаю, что вы напишите в моем досье?
— Что вы непригодны к службе из-за острых бредовых расстройств, почти наверняка вызванных травмой в результате инцидента. Никто не говорит, что вы сумасшедший, мистер Д'Амур. Мне просто нужно предоставить вашему начальству честную оценку вашего состояния.
— Острые бредовые расстройства… — мягко повторил Гарри.
— Люди по-разному реагируют на то давление, которому подверглись вы. Вы, по моему мнению, создали своего рода личную мифологию, чтобы сдержать весь этот ужасный опыт, разобраться в нём…
Его прервала серия звуков падения в соседней комнаты, где сидела секретарша Кракомбергера.
— Это не я! — воскликнул женский голос — не секретарши.
Доктор встал, бормоча извинения Гарри, и открыл дверь. Как только Кракомбергер сделал это, несколько журналов проплыли мимо него и приземлились на персидский ковер в кабинете врача. Внезапно волосы на затылке Гарри встали дыбом. Что бы ни случилось в соседней комнате, дело заключалось не в просто раздраженном пациенте, как подсказывал Гарри его "НЗ". Это было что-то совершенно незнакомое.
Он глубоко вздохнул, встал и проследовал за Кракомбергером в комнату ожидания. Войдя он увидел, как доктор отступает, спотыкаясь о собственные ноги в спешке.
— Какого черта тут происходит? — спросил Гарри.
Кракомбергер посмотрел на него: его лицо обескровлено, а выражение лица безумно.
— Это вы сделали? — спросил он у Гарри. — Это что, какой-то розыгрыш?
— Нет, — ответила женщина из комнаты ожидания.
Гарри обернулся на голос и увидел ее. У нее были высокие скулы и роскошной формы рот женщины, которая когда-то была классической красавицей. Но жизнь оставила на ней глубокий отпечаток, испещрив черную кожу на лбу и вокруг глаз следами недовольства и глубокими складками по сторонам от опущенных уголков рта. Ее глаза были молочно-белыми. Было очевидно, что она не могла видеть Гарри, но, тем не менее, он чувствовал на себе ее взгляд, словно легкий ветерок, обдувающий ему лицо. Все это время что-то в комнате прекрасно проводило время, переворачивая стулья и сметая половину содержимого стола секретарши на пол.
— Это не его вина, — сказала женщина Кракомбергеру. И не моя тем более. Она схватилась за трость и сделала шаг в их сторону. — Меня зовут Норма Пейн, — представилась слепая женщина.
Кракомбергер оцепенел от изумления. Гарри взял на себя обязанность говорить за доктора.
— Это Бен Кракомбергер. А я Гарри. Гарри Д'Амур.
— Не тот ли Д'Амур, который был замешан в той заварушке с мертвым копом?
— Тот
— Рада познакомиться с вами, мистер Д'Амур. Позвольте мне дать вам небольшой совет, — сказала она Гарри, указывая пальцем на Кракомбергера. — Что бы этот человек ни пытался рассказать вам о том, что вы видели или не видели, просто согласитесь с ним.
— Чего? Зачем мне это делать?
— Потому что такие люди, как он, кровно заинтересованы в том, чтобы заставить молчать таких людей, как мы. Мы раскачиваем лодку, понимаете?
— И имеено этим вы сейчас занимаетесь? — спросил Гарри, кивая на обрамленные картины, которые срывались со стен, одна за другой. Они не просто падали — как будто невидимые руки снимали их с крючков, а затем так яростно швыряли на пол, что стекло разбивалось.
— Как я уже сказала, это не моя вина, — ответила Норма. — Со мной здесь один мой клиент… Один из моих клиентов здесь со мной…
— Клиентов?
— Я разговариваю с мертвыми, мистер Д'Амур. А конкретно этому клиенту кажется, что я уделяю ему не достаточно внимания. Доктор Кракомбергер. Поздоровайтесь со своим братом.
Подбородок Кракомбергера задрожал. — Н-не-невозможно, — забормотал он.
— Уоррен, не так ли? — сказала Норма.
— Нет. Уоррен мертв.
— Ну, конечно, он мертв! — Сорвалась Норма. — Поэтому я и здесь.
Доктор выглядел совершенно обескураженным такой логикой.
— Она разговаривает с мертвыми, вот что она сказала, Док, — вставил Гарри.
— Я не говорю на суахили, — сказала Норма Гарри. — И мне не нужен переводчик.
— Ну я не знаю, — сказал Гарри, глядя на доктора Кракомбергера. — Он выглядит довольно растерянным.
— Постарайтесь быть внимательным, доктор, — предложила Норма. — Ваш брат сказал мне называть вас Шелли, потому что это ваше второе имя, а его мало кто знает. Это так?
— …вы могли узнать это разными способами.
— Ну хорошо. Забудьте, — сказала Норма, отворачиваясь от доктора. — Мне нужно бренди. Мистер Д'Амур, не хотите ли вы присоединиться ко мне в небольшом тосте за идиотизм психиатров?
— Я буду счастлив выпить за это, мисс Пейн.
Поделиться книгой: