Алые Евангелия

— Уоррен, — сказала Норма, — пойдем. Мы пугаем невинных людей.

Она говорила, как предположил Гарри, о секретарше, которая укрылась под столом, когда фотографии начали падать, да так и не показывалась с тех пор.

— Подождите, — сказал Кракомбергер, когда они шли к двери. — Вы же слепы?

— А вы проницательны, — сказала Норма.

— Тогда… как вы можете видеть моего брата?

— Понятия не имею. Я просто знаю, что могу Мир невидим для меня, но совершенно ясен для вас. Мертвые невидимы для вас и совершенно явны для меня.

— Хотите сказать, что можете видеть моего брата? Прямо сейчас?

Норма обернулась, чтобы осмотреть офис. — Да, он лежит на вашей кушетке.

— Что он делает?

— Вы правда хотите это знать?

— Ну я же спросил.

— Мастурбирует.

— Иисусе. Это он.

С этой случайной встречи началась его дружба с Нормой. И, как и многое другое, происходящее случайно, это столкновение душ не могло быть более значимым для обоих. На протяжении последних недель Гарри начал сомневаться в своем здравом уме — не последнюю роль в этом сыграл доктор Кракомбергер, — и вдруг появилась Норма, разговаривающая со сверхъестественными существами, как будто это самая естественная вещь в мире, что-то, что происходит по всему городу каждое мгновение каждого дня.

Гарри нарисовал старое здание, и он с удивлением обнаружил, насколько оно изменилось за эти годы. Именно она первой сказала — когда Гарри, облегчая душу, рассказал об увиденном в день смерти своего напарника — что верит каждому слову и знает мужчин и женщин по всему городу, которые могут рассказать свои собственные истории, являющиеся свидетельством того же самого Инобытия, присутствовавшего в повседневной жизни города.

Когда здание оказалось в пределах видимости Гарри, он с удивлением обнаружил, насколько оно изменилось за эти годы. Окна были либо заколочены досками, либо разбиты, и, по-видимому, в какой-то момент истории здания в нем произошел пожар, который уничтожил, по крайней мере, треть помещений, гарь закоптила фасад над выгоревшими окнами. Это было грустное, но что более важно, тревожное зрелище. Почему Норма променяла комфорт своей квартиры на этот богом забытый угол неизвестно где?

Все двери были крепко заперты изнутри или закрыты на замок, но это не было проблемой для Гарри, его решение для подобных затруднений всегда заключалось в старомодной грубой силе. Он выбрал одну из заколоченных дверей и оторвал несколько деревянных досок. Дело выдалось шумным и грязным, и если бы здание охранялось, о чем извещали несколько знаков, расположенных на видных местах, сторожа бы непременно сбежались на звуки. Но, как он и подозревал, знаки оказались чушью собачьей, и он был предоставлен самому себе без каких-либо сторонних помех. В течение пяти минут после начала работ он оголил дверь от досок и взломал замок, который был скрыт ими.

— Хорошая работа, парень, — сказал он себе, заходя внутрь.

Гарри достал мини-фонарик и посветил в помещение. Он увидел, что все, что отличало скромный элегантный интерьер вестибюля, в котором теперь стоял Гарри, — декоративный узор на зеркалах, гравировка по плитке под ногами и форма светильников — было уничтожено. Было ли разрушение результатом грубой попытки оторвать плитку для перепродажи и снять зеркало и светильники в целости с той же целью, или место просто было сокрушено накачанными наркотиками вандалами, которым нечем было заняться, результат был один и тот же: хаос и обломки вместо порядка и назначения.

Пройдя к лестнице по осколкам стекла и плитки, он начал подниматься. Очевидно, были более простые пути проникнуть в здание, чем открывать одну из дверей, как это сделал он, потому что резкий запах человеческой мочи и застаревшая вонь фекалий усиливались по мере того, как он поднимался. Люди использовали это место в качестве туалета, а возможно и для сна.

Он ослабил хватку на рукоятке револьвера, уютно уложенного в кобуру, на всякий случай, если окажется, что ему придется обсуждать жилищное право с какими-нибудь раздраженными арендаторами. Хорошая новость — его татуировки не проявляли ни каких признаков беспокойства. Ни зуда, ни спазма. Очевидно, выбор прибежища Нормой оказался толковым. Не самое благоприятное для здоровья окружение, но если оно надежно скрывало ее от неприятеля и его агентов, то Гарри не испытывал беспокойства.

Раньше офис доктора Кракомбергера был под номером 212. Шикарный бежевый ковер, покрывавший проход, ведущий к нему, был свернут и убран, остались только голые доски. Гарри морщился при каждом втором-третьем шаге, когда одна из них скрипела. Наконец, Гарри подошел к двери своего бывшего психиатра и подергал ручку, ожидая, что дверь будет заперта. Дверь покорно открылась, и Гарри предстала очередная сцена вандализма. Выглядело так, как будто кто-то приложился кувалдой к стенам внутри.

Он рискнул позвать: — Норма? Потом продолжил: — Норма? Это Гарри. Я получил твое сообщение. Знаю, что пришел рано. Ты здесь?

Он вошел в офис Кракомбергера. Книги в целости и сохранности выстроились шеренгами вдоль стен, хотя было очевидно, что в какой-то момент все они были сняты с полок, свалены в кучу и использованы для разведения костра по середине комнаты. Гарри присел на корточки рядом с импровизированным очагом и проверил пепел. Он был остывшим. Ничего более не обнаружив, Гарри заглянул в личный туалет Кракомбергера, но он был так же разгромлен, как и все остальное помещение. Нормы тут не было.

Но она направила Гарри сюда не просто так; в этом он был уверен. Он случайно взглянул на туалетное зеркало и увидел небрежно проведенную на закопченном стекле стрелку. Она указывала вниз — на нижние этажи. Норма оставила ему след из хлебных крошек. Гарри вышел из офиса, где столько лет назад встретил своего незрячего друга, и направился в подвал.

14

Клуб только для своих, когда-то занимавший подвал давно позабытого здания, предназначался для элитны Нью-Йорка с более экстравагантными запросами, чем те, что можно было бы удовлетворить в секс заведениях, когда-то располагавшихся вдоль Восьмой авеню и 42-й улицы. Гарри увидел его в действии только краешком глаза много лет назад, когда его нанял владелец здания — некто Джоэл Хинц — для оказания услуг детектива в отношении его жены.

Несмотря на то, что Хинц руководил заведением, посвященным гедонизму любого рода, прямо под ногами у городских законодателей, он был глубоко консервативным человеком в своей личной жизни и был искренне огорчен, когда начал подозревать свою жену в неверности.

Гарри провел расследование и примерно недели через три принес подтверждение в виде инкриминирующих фотографий г-жи Хинц огорченному г-ну Хинцу в большом конверте из оберточной бумаги. По просьбе Хинца его помощник Дж. Дж. Фингерман провел Гарри в клуб, принёс ему выпить и провел краткую экскурсию по заведению. Это было настоящим откровением: бандаж, бичевание, порка, урофилия — клуб предлагал многообразие извращений, практиковавшиеся мужчинами и женщинами, большинство из которых были одеты в костюмы, декларировавшие их особые наклонности.

Пятидесятилетний мужчина, в котором Гарри узнал правую руку мэра, нетвердо дефилировал на шпильках в вычурном наряде французской горничной; женщина, организовавшая акции по сбору средств среди знатных особ для бездомных и обездоленных, ползала вокруг голая с вставленным в задницу дилдо, с которого свисал хвост из черного конского волоса. На главной сцене один из самых успешных авторов бродвейских мюзиклов был привязан к стулу, а молодая женщина, одетая монашкой, прибивала его плоть на мошонке к куску дерева. Судя по степени возбуждения лирика, процедура была чистым блаженством.

Когда турне Гарри закончилось, он с Фингерманом вернулись в офис Хинца и обнаружили, что дверь заперта изнутри. Не дожидаясь пока найдутся ключи, Гарри и Фингерман вышибли дверь. Обманутый муж распростерся на своем столе, на котором были разложены фотографии г-жи Хинц, сделанные Гарри во время ее различных любовных похождений. Фотографии были забрызганы кровью, костными фрагментами и серым веществом, разлетевшимся во все стороны, когда Хинц вставил пистолет в рот и нажал на курок.

Вечеринка закончилась. В ту ночь Гарри многое узнал о тесной взаимосвязи боли и удовольствия, в определенных ситуациях, наряду с тем, что фантазия и желание могут подтолкнуть людей к действию.

Гарри нашел блок выключателей на верхнем лестничном пролете и щелкнул ими. Из них работали только два: один включил свет прямо над головой Гарри, осветив окрашенные черным ступени внизу, другой включил свет в кабинке, где гости оплачивали вход и получали ключ от небольшой раздевалки, где они могли сбросить свою публичную шелуху и надевать маски тех, кем они являлись на самом деле.

Гарри осторожно спустился по лестнице. Одна из его татуировок слегка подергивалась и трепетала: она представляла собой ритуальное ожерелье, которое Кэз окрестил Кольцом Слоновье Кости. Хотя многие татуировки Кэза были простыми талисманами и не претендовали на солидность, это Кольцо было так тщательно выполнено в стиле trompe l'oeil[22], а тень под ним была настолько натуральной, что казалось, будто ожерелье выступало над кожей Гарри.

Его функция была относительно проста: оно предупреждало Гарри о присутствии призраков. Но, учитывая, что духи умерших были повсюду: одни — в состоянии паники или возбуждения, другие просто выходили подышать воздухом после асфиксии смерти, Кольцо Слоновьей Кости хорошо различало их и предупреждало Гарри только о присутствии духов, представлявших наибольшую возможную угрозу.

И, видимо, в непосредственной близости от Гарри сейчас находился, как минимум один, такой призрак. Гарри задержался внизу лестницы, размышляя о реальной возможности того, что это была еще одна ловушка. Возможно, это был призрак, нанятый силами, с которыми он столкнулся и посрамил в Новом Орлеане. Но если они хотели отомстить, зачем проделывать весь этот путь, чтобы послать только несколько фантомов? Конечно, они могли бы напугать ничего не подозревающих людей, но Гарри к таковым не относился. Маленькое шоу с привидениями не заставит его содрогнуться. Гарри заспешил дальше.

Кажется клуб был все таким же, каким и был, когда Хинц прострелил свой мозг. Бар был по-прежнему целехонек, бутылки крепких напитков выстроились в очередь, ожидая жаждущих клиентов. Гарри услышал, как зазвенели бокалы, составленные под барной стойкой, когда один из призраков начал свое выступление.

Когда он проигнорировал шум и продолжил идти, приведение подняло в воздух несколько рюмок. А затем их с таким ожесточением обрушили на стойку, что несколько из разлетевшихся осколков попали в Гарри. Он не стал реагировать на вызов. Он просто прошел мимо бара и вошел в большую комнату с крестом Андрея Первозванного на сцене, где в свое время повелители кнута демонстрировали свое мастерство.

Гарри прошелся по комнате лучом от фонарика в поисках каких-либо признаков присутствия кого-нибудь. Он поднялся на помост, намереваясь продолжить поиски Нормы за кулисами, но, приблизившись к бархатному занавесу, справа услышал шум. Его взгляд стрельнул в направлении звука. На противоположной стене висело множество тростей, колотушек и кнутов — всего около пятидесяти приспособлений. Несколько более легких предметов упали на пол, а затем одну из тяжелых деревянных колотушек бросили в сторону Гарри. Она угодила ему в колено, сильно.

— Ах, чтоб тебя! — сказал он, спрыгивая со сцены и устремляясь вперед. — Мои татуировки говорят мне, что ты представляешь угрозу. Но я нисколько не боюсь, кто бы ты ни был, поэтому если ты продолжишь кидаться в меня дерьмом, я выпалю такое заклинание, что ты пожалеешь о том, что не умер. Обещаю тебе.

Не успел Гарри озвучить эту угрозу, как один из самых больших кнутов на стойке слетел со стены и был заведен назад, готовясь нанести удар.

— Не делай этого, — сказал Гарри.

Его предупреждение проигнорировали. Фантом, завладевший кнутом, был либо очень везучим, либо знал свое дело. Первым же хлестким ударом он попал Гарри в щеку, от чего на глаза навернулись слезы.

— Ах ты, придурок, — сказал он. — Не говори, что я не предупреждал тебя. Он начал произносить заклинание, которое он выучил одним из первых:

Э вутту квафакай, Ном-нот, ном-нефа, Э вутту квафакай, Антибефис…

Он едва произнес треть заклинания, а присутствующие в комнате сущности начали проявляться. Они походили на тени, отбрасываемые на пар, их очертания расплывались, их черты были смазаны, как будто художник работал под дождем. Их было трое: все мужчины.

— Остановись, — простонал один из них.

— Назови хотя бы одну причину почему.

— Мы только исполняли приказы.

— Чьи приказы?

Призраки обменялись паническими взглядами.

— Мои, — произнес знакомый жесткий голос из темноты соседней комнаты.

Гарри сразу расслабился. — Норма! Какого черта?

— Не мучай их, Гарри. Они просто пытались защитить меня.

— Хорошо, — сказал Гарри призракам. — Думаю, вы, ребята, получили отсрочку.

— Но оставайтесь на своих постах, — сказала Норма, — за ним могли проследить.

— Исключено, — ответил Гарри со всей уверенностью, проходя в закулисье.

— Свежо придание, — проговорила Норма.

Гарри попробовал выключатель, и настенные бра загорелись, красные лампы служили для лакировки наготы костлявого бесстыдства старых клиентов.

Норма стояла посреди комнаты, опираясь на трость, ее седые волосы, переходящие в белизну, были распущены — впервые за все годы, что Гарри знал ее. Ее лицо, хотя и сохраняющее изящную красоту и привлекательность черт, выглядело измажденным от усталости. Только ее глаза находились в движении: казалось ее бесцветные зрачки наблюдают за теннисным матчем двух абсолютно равных игроков — слева направо, справа налево, слева направо, справа налево, мяч ни разу не был упущен.

— Во имя всего святого, что ты здесь делаешь, Норма?

— Давай присядем. Помоги. У меня ноги болят.

— Здешняя сырость им не на пользу. В твоем возрасте следует поостеречься.

— Мы уже не так молоды, как раньше, — сказала Норма, ведя Гарри в комнату, куда заходили распутники только когда были настроены на экстремальные игры. — Я не могу больше, Гарри. Чертовски устала.

— Ты бы так не устала, если бы спала в собственной постели, — сказал Гарри, глядя на рваный матрас, разложенный на полу и застеленный несколькими изъеденными молью одеялами, чтобы накрываться. — Иисусе, Норма. Давно ты тут? Иисусе, Норма. Как давно ты здесь?

— Не беспокойся об этом. Я в безопасности. Если бы я лежала в своей постели, была бы уже мертва. Если не сегодня, то завтра, или послезавтра. Гуд подставил нас, Гарри.

— Я знаю. Я попал в крупную западню у него дома. Едва выбрался живым.

— Господи, прости меня. Он был чертовски убедителен. Кажется, я сдаю. Этого бы никогда не случилось, если бы я была помоложе.

— Он подловил нас обоих, Норма. Он занимался серьезной магией. Слышала об убитых волшебниках? Один из них ещё жив. Ну… в зависимости от твоего определения "живой".

— Что?

— Длинная история, но я знаю кто убил их. Демон. Встретил его в доме Гуда. Он серьезный игрок.

— О, Боже. Я опасалась этого. Это еще одна причина, по которой я отсиживаюсь в этой вонючей дыре. Думаю, они хотели разделить нас. Как только ты уехал, моя квартира стала ненадежна. Я почувствовала наведение опасных чар и я по-быстрому убралась оттуда. Гарри, открывались пути. Пути, которые должны быть закрыты, и что-то приближается по одному из них — или, может быть, по всем сразу — это означает, что я, ты и куча других людей могут пострадать.

— Я верю, но это не меняет того факта, что тебе не следует оставаться здесь. Здесь отвратительно. Следует перевезти тебя в место, где ты не будешь спать на сыром полу с крысами, бегающими по твоим ногам. Не говоря уже о том, что творилось на этом матрасе. Ты не можешь видеть пятен, Норма, но поверь — их много и самых разных цветов.

— У тебя есть место на примете?

— Вообще-то, да. Я все подготовлю, а потом вернусь за тобой, хорошо?

— Как скажешь.

— Уже сказал. Скоро увидимся. Мы выпутаемся из этой заварушки. Обещаю.

Когда он ласково целовал ее в щеку, она схватила его за руку.

— Почему ты так добр ко мне? — спросила она.

— Как будто ты не знаешь.

— Сделай одолжение.

— Потому что в целом мире нет никого, кто значил бы для меня больше, чем ты. И это не снисходительность, а чистая правда.

Она улыбнулась, прижимаясь к его руке. — Спасибо, — сказала она.

Гарри мгновение смотрел на неё с любовью, а затем, не сказав ни слова, развернулся и отправился на поиски более безопасного прибежища.

КНИГА ВТОРАЯ

В бой

Я теперь связан с ним таинственными узами; он ведёт меня на буксире, и у меня нет такого ножа, который перерезал бы канат.

— Герман Мелвилл, Моби Дик[23]

1

Монастырь ордена Сенобитов представлял собой обнесенный высокой стеной комплекс, построенный семьсот тысяч лет назад на сотворенным проклятыми холме из камня и цемента. К нему вел только один путь — узкая лестница, тщательно охраняемая монастырской стражей. Он был построен на кануне надвигающейся гражданской войны, во времена, когда происходили постоянные стычки между фракциями демонов. Глава Ордена Сенобитов, чья личность известна только восьмерым, которые выбрали его из их числа и возвели на этот высокий пост, решил, что для большего блага Ордена он использует крошечную часть огромного богатства, накопленного ими, на постройку крепости-святилища, где его жрецы и жрицы будут в безопасности от изменчивой политики Ада. Крепость была возведена в соответствии с самыми строгими стандартами, ее полированные серые стены были неприступны.

С годами, когда Сенобиты все меньше и меньше появлялись на улицах города, который спроектировал и построил Люцифер (город, называемый некоторыми, Пандемониумом[24], но нареченный своим архитектором Пиратой), истории о том, что происходило за гладкими черными стенами крепости Сенобитов, разрастались, и у всего бесчисленного множества демонов и проклятых, которые бросали взгляды на нее, имели любимые байки о бесчинствах ее обитателей.

Между монастырем и великим городом Ада, Пиратой, расположилась обширные трущобы, называемые Канавой Файка, куда проклятые, служившие в особняках, храмах и на улицах, уходили спать, есть и, да, спариваться (и, если им повезет, родить одного-двух младенцев, которых можно было бы продать на скотобойню без лишних вопросов).

Истории о крепости и чудовищных вещах, происходящих за ее стенами, обменивались словно валюта, становясь все более изощренными. Понятным утешением для проклятых, живущих с таким количеством ужаса и жестокости в своей повседневной жизни, было наличие места, где все было еще хуже — на которое они могли смотреть и убеждать себя, что их положение может быть еще хуже. Поэтому каждый мужчина, женщина и ребенок были признательны тому, что не попали в число жертв крепости, где немыслимые устройства Ордена вычищали даже самые сокровенные воспоминания. Таким образом проклятые влачили свое существование, чем-то напоминающее жизнь — в экскрементах и истощении: их тела едва питались, их дух изнывал, они испытывали удовольствие от почти счастливой мысли, что по крайней мере кто-то страдал больше, чем они.

Все это явилось шоком для Теодора Феликссона. При жизни он потратил большую часть состояния, заработанного своими занятиями магией (он предпочитал считать их волевыми барышами) на искусство, всегда покупая в частным порядке, потому что картины, которые он коллекционировал, всплывали, если вообще всплывали, вне пределов обоняния музейных гончих. Все картины, которыми он владел, имели какое-то отношение к аду: — "Люцифер павший" Тинторетто: его крылья, оторванные от тела, следующие за ним в пропасть; пачка подготовительных этюдов Лукки Синьорелли для его фрески "Проклятые в аду"; книга ужасов, которую Феликссон купил в Дамаске, потому что ее неизвестный создатель нашел способ обращать ежечасные размышления читателя к греху и наказанию. Это были самые ужасающие экспонаты из его довольно внушительной коллекции на тему ада, и ни одно из них даже отдаленно не напоминало истину.

Пирата с ее восемью холмами ("он лучше Рима", — как хвастался его архитектор), загроможденная зданиями бесчисленного множества стилей и размеров, являлась образцом элегантной симметрии. Феликссон ничего не знал о городских правилах, если таковые имелись. Жрец Ада мимоходом упоминал о них лишь один раз и отзывался с презрением существа, причислявшего каждого обитателя Пираты к низшему сорту, чей безмозглый гедонизм соответствовал только его расточительной глупости. Город, возведенный Люцифером, чтобы превзойти Рим, был ввергнут в упадок и потакание своим слабостям, как и Рим, его власти были слишком озабочены собственной внутренней борьбой, вместо того чтобы вычистить город от грязи и восстановить порядок, в каком он пребывал до исчезновения Люцифера.

Хотя архитектура Ада и удивила Феликссона, факт отсутствия ангела, низвергнутого с Небес за свои мятежные деяния, на своем троне превзошел все ожидания, даже если в этом и был определённый смысл. — Как наверху, так и внизу, — подумал Феликссон.

Было бесчисленное множество теорий об исчезновении Люцифера, и Феликсон слышал их все. В зависимости от того, в какую из них вы решили поверить, Люцифер либо сошёл с ума и сгинул в пустошах, окончательно и бесповоротно покинув Ад, либо гулял по улицам Пираты, маскируясь под простолюдина. Феликссон не верил ни в одну. Он держал свое мнение по этому вопросу и все другие мнения по этому поводу при себе. Он знал, что ему повезло остаться в живых, и хотя мучительные операции лишили его способности формировать вразумительные предложения, он все равно мог мыслить ясно. Он знал, что если выждать время и правильно разыграть свои карты, то рано или поздно откроется путь к отступлению, а когда он появится, он воспользуется им и сбежит. И тогда он вернется на Землю, изменит имя и лицо и до конца своих дней заречется заниматься магией.

Таков был его план до тех пор, пока он не понял, что жить, не обладая властью, — это не тот кошмар, каким он себе представлял. Он был одним из самых опытных и амбициозных волшебников в мире, но поддержание статуса кво потребовало ошеломляющего количества энергии, воли и времени. Когда он, наконец, позволил себе приобщиться к учению Сенобитов, то обнаружил, что вопросы его души, которые изначально и привлекли его к тайнам магического ремесла, полностью игнорировались все это время. Только теперь, став рабом демона, Феликссон снова был свободен, чтобы начать долгое путешествие по познанию своего "я", — путешествие, от которого его отвлекло занятие магии. Жизнь в аду поддерживала в нем надежду на возможность существования Небес, и он никогда еще не чувствовал себя более живым.

Феликссон стоял у подножия лестницы, ведущей к воротам крепости, с крепко зажатым посланием в недавно изуродованной руке. Эпистола, которую он держал в руках, он получил от одного из посланников Ада — единственными объективно красивыми существами в преисподней. Единственная цель их существования заключалась в том, чтобы всегда обеспечивать симпатичную упаковку для самых грязных делишек Ада.

Впереди он мог видеть Канаву Файка, а за ней и всю Пирату. По дороге к нему маршировала небольшая армия жрецов и жриц Ада — шествие трех десятков самых грозных воинов ордена. Среди них Феликссон с гордостью отметил своего хозяина.

Феликссон отвел глаза от дымящихся шпилей города и снова посмотрел на приближающуюся процессию Сенобитов. Поднялся ветер, вернее Ветер, так как ту был только один: он пронизывал ледяными порывами и разносил запахи, постоянно наполнявшие воздух, гнили и жженой крови. Все усиливающийся от порыва к порыву едкий ветер цеплялся за черные церемониальные одежды Сенобитов и разворачивал тридцатифутовые флаги из промасленной человеческой кожи, которые держали некоторые жрецы и жрицы, так что флаги развивались и хлопали высоко над их головами. Отверстия на коже, оставшиеся от глаз и ртов, были обращены на Феликссона, как будто жертвы все еще не веря смотрели широко раскрытыми глазами на летящие ножи, несшие им погибель, а рты разинуты в вечном крике, исторгаемом в процессе искусного отделения их кожи от мускулов.

Колокол на крепостной башне, прозванный Призывателем (именно его звон, доносящийся издалека, слышал всякий, открывающий Топологию Лемаршана), теперь звонил, приветствуя возвращающихся братьев и сестер Ордена в крепость. Увидев своего повелителя, Феликссон преклонил колени в грязи, склонив голову настолько сильно, что коснулся ею земли, в то время как процессия поднималась по ступеням к воротам крепости. Прочно уткнув голову в грязь, Феликссон высоко протянул руку с посланием перед собой.