Алые Евангелия

Его господин покинул процессию, чтобы поговорить с Феликссоном, а Сенобиты продолжали идти мимо него.

— Что это? — спросил его повелитель, выхватывая письмо из руки Феликссона.

Феликссон повернул свою грязную и рассеченную голову влево, чтобы одним глазом изучить реакцию своего повелителя. Выражение лица Сенобита было непроницаемо. Никто не знал, сколько ему лет — Феликссон был достаточно умен, чтобы не спрашивать, — но бремя возраста избороздило его лицо, оставив на нем следы, которые никогда не получилось бы сотворить, но было высечено агонией потерь и временем. Язык Феликссона выкатился изо рта, приземлившись на грязную улицу, покрытую коркой спекшегося дерьма. Похоже, он совсем не возражал. Он был в полной власти своего хозяина.

— Меня вызывают в Палату Непоглощаемого, — сказал Жрец Ада, пристально глядя на письмо в своей руке.

Не сказав больше ни слова, Сенобит направился к Пирате сквозь ряды других членов своего Ордена. Феликссон последовал за ним, не зная подробностей, но храня верность до конца.

2

После грязи Канавы улицы адского города были сравнительно чисты. Они были широки и местами засажены кое-какими видами деревьев, не нуждавшихся в солнечном свете для выживания, их черные стволы и ветви и даже темно-синие листья, свисавшие с них, были скрючены и перекручены, как будто каждый дюйм их роста рождался в конвульсиях. Машин на улицах не было, но были велосипеды, портшезы и рикши — даже несколько экипажей, запряженных лошадьми с почти прозрачной кожей и костлявыми головами, такими приплюснутыми и широкими (их глаза располагались по краям этих костных просторов), что они напоминали морских дьяволов, пришитых к телам ослов.

Весть о появлении Сенобита на улицах шла впереди него, и на каждом перекрестке демоны в темно-фиолетовых мундирах (самое близкое, что было в Пирате к полиции) приостанавливали даже самое оживленное движение, чтобы ни единый гражданин не смог задержать проход Сенобита через город.

По ходу его продвижения, большинство граждан либо выказывали знаки преданности, дотрагиваясь, прежде чем склонить голову, до пупка, грудины и средины лба, либо, в случае чиновников, опускались на колени, чтобы продемонстрировать свое почтение. Преклоняли колена не только метисы и демоны, но и многие из проклятых. Жрец Ада не обращал на них внимания, но Феликcсон упивался всем этим.

Вблизи здания, мимо которых они проходили, казались Феликссону еще более впечатляющими, нежели с холма, на котором располагался монастырь. Их фасады были украшены чем-то похожим на замысловатые мифологические сцены из бытия Люцифера. Фигуры изображались так, чтобы они строго вписывались квадрат, что напомнило Феликссону об оформлении храмов инков и ацтеков, которое он когда-то видел. На этих украшениях были изображены все виды деятельности: войны, торжества и даже занятия любовью — все было изображено очень наглядно. Поскольку он долгое время слонялся по безмолвным, вызывающим клаустрофобию, кельям крепости, время от времени имея возможность видеть город лишь в течение нескольких украденных минут, теперь Феликссон испытывал ощущение отдаленно напоминающее удовлетворение от того, что ему дозволили усладить свой взор столь многим.

— Туда, — сказал Жрец Ада, вырывая Феликссона из его грез.

Феликссон поднял взгляд и увидел, что Сенобит указывает на здание, бывшее без сомнения самым высоким в городе. Оно вздымалось выше, чем глаз мог видеть, пронзая черное как смоль небо. При всей своей громадности, здание было полностью лишено каких-либо деталей. Безоконный, безликий шип, его фасад являл собой саму сущностью обыденности. Дворец был настоящим произведением искусства: строение было настолько безликим, что даже не привлекало достаточно внимания, чтобы мозолить кому-то глаза. Феликссон предположил, что здание было шуткой архитектора, которую тот находил довольно забавной.

Когда они находились в трех ступенях от вершины лестницы, дверь отворилась внутрь, хотя никого не было видно кто бы мог открыть ее. Феликссон отметил легчайшую дрожь в руке Жреца Ада. Сенобит поднял свои лишенные света глаза на каменный монолит, возвышавшийся над ними, а затем сказал: — Я здесь, чтобы предстать перед судом. Если решение будет не в мою пользу, ты должен уничтожить все мои начинания. Ты меня понял?

— Фсё? — сказал Феликссон.

— Не поддавайся сантиментам. У меня здесь есть все, что нужно. — Он постучал по виску неправильно сросшимся после перелома указательным пальцем правой руки. — Ничто не пропадет.

— Да, Хозяин. Могу делать.

Сенобит отвесил легкий одобрительный кивок, и они вместе вошли внутрь.

3

Внутри дворец Непоглощаемого был таким же безликим, как и снаружи. Фойе было заполнено инфернальными бюрократами в серых костюмах, скроенных скрывать любые физические дефекты, поражающие проклятых. У одного, с кольцом опухолей размером с футбольный мяч, бугрящих его спину, костюм аккуратно охватывал каждую из пульсирующих выпуклостей. Некоторые носили тканевые капюшоны, низводящие их выражение лиц к двум маленьким прорезям для глаз и горизонтальному прямоугольнику вместо рта. В ткань были вшиты сигилы, чьи значения находились вне области знаний Феликссона.

Тусклые коридоры освещались большими голыми лампочками, свет, излучаемый ими, постоянно мерцал — нет, трепетал — как будто внутри были живые источники света. Пройдя по коридорам и в шесть раз повернув за угол — каждый из них врезался в память Феликссона, — они вышли в место поразительного великолепия. Феликссон предполагал, что все здание являлось ульем безликих коридоров, но он ошибался. Помещение представляло собой открытое пространство, омываемое светом, и расположенное внутри единственной, светоотражающей металлической трубы, шириной около десяти футов, которая возносилась от пола до потолка, находящегося так далеко над головой, что тот оставался невидимым.

Сенобит указал в темноту над ними и произнес одно слово:

— Туда.

Они осуществили восхождение по широкой винтовой лестнице, угнездившейся внутри отражающей трубы. Каждая металлическая ступенька была приварена к каркасу. Но даже здесь, в этой элегантной конструкции, ощущалось инфернальное прикосновение. Каждая из ступеней была установлена не под девяносто градусов к вертикали, а под девяносто семь, сто, или сто пять, каждая из их отличалась от предыдущей, но все они слали одно и то же послание: здесь все нестабильно; кругом опасность. Перила для предотвращения падения на случай, если кто-то оступится, были непредусмотрены — только ступень за ступенью, спроектированные так, чтобы сделать восхождение как можно более головокружительным.

Однако, Сенобит был бесстрашен. Вместо того, чтобы подниматься по лестнице со стороны колонны, где он хотя бы мог насладиться иллюзией безопасности, он постоянно поднимался по открытому усеченному краю ступеней, как будто испытывая судьбу. Иногда предыдущая ступень крепилась под более крутым углом, заставляя совершать широкие шаги на следующую ступень, но, каким-то образом, Жрец Ада умудрялся подниматься с непринужденным достоинством, оставляя Феликссона плестись позади, отчаянно цепляясь за несущую колонну. На полпути их путешествия он начал считать ступени. Феликссон добрался до трехсот восьмидесяти девяти, прежде чем Жрец Ада исчез из его поля зрения.

Изнемогая, Феликссон продолжил подъем, а на вершине лестницы обнаружил арку, как минимум вдвое выше своего роста. Сенобит уже прошел под ней и с удивлением обнаружил полное отсутствие како-либо охраны — по крайней мере, видимой. Феликссон последовал за своим хозяином, так сильно склонив голову, что не видел ничего из находившего в палате, в которую привел его хозяин. Феликссон понял, что они находятся под большим куполом, вздумавшимся не менее чем на двести футов, хотя с наклонной головой было трудно оценить более точно. Казалось, вся палата была вырезана в белом мраморе, включая пол, пронизывающий его подошвы ледяной стужей, и хотя он изо всех сил старался не издавать и звука, купол улавливал каждый наилегчайший отголосок и отражал его эхом в своей вышине, прежде чем добавить к сомну бормотаний, шагов и тихих всхлипываний, который растекался канавой вдоль дальнего края пола.

— Ближе не надо, — произнес кто-то, и его команда распалась на тысячу затухающих эхо.

Всепоглощающий жар излился на Феликссона и жреца из центра купола. Единственным объектом в круглой комнате был трон, настолько выходящий за рамки обычного предмета мебели, что он заслуживал лучшего, пока еще не придуманного слова. Он был изготовлен из цельных металлических блоков толщиной девять-десять дюймов: одна плита — высокая спинки, по одной — на каждый подлокотник, одна — сиденье и пятая, уложенная параллельно подлокотникам под сиденьем.

Горючие газы пламенеют из шести длинных, широких раструбов: по одному с каждой стороны трона и два прямо под ним. Сапфировое пламя, переходящее в болезненно белое, в самой своей сердцевине искрилось красными всполохами. Газы поднимались высоко позади спинки, которая сама по себе была не менее десяти футов высотой, сближались и переплетались, образуя единый пылающий столб. Жар под куполом был бы смертоносным, если бы купол не был пронизан отверстиями, расходившимися концентрическими кругами, в которых угнездились мощные вентиляторы, отводящие избыточное тепло. Непосредственно над троном, безупречный белый мрамор палаты был обожжен до черноты.

Что касается самого трона, он был раскален практически добела, и на нем в официальной позе восседало существо, за свое безразличие к пламени оно получило подходящее прозвище — Непоглощаемый. Говорили о нем только шепотом. Какого бы цвета ни была изначально его кожа, теперь его тело почернело от жара. Его одеяния и обувь (если он когда-либо носил их) и посох власти (если он когда-либо был у него) сгорели. Тоже касалось и его волос на голове, лице и теле. Но почему-то все остальное — его кожа, плоть и кости — не было затронуто вулканическим жаром, в котором он сидел.

Жрец Ада замер. Феликссон поступил также, и хотя ему не отдавали приказа, он опустился на колени.

— Сенобит. Знаешь ли ты, почему тебя вызвали?

— Нет.

— Подойди ближе. Дай мне лучше рассмотреть твое лицо.

Сенобит подошел ближе, остановившись приблизительно в шести шагах от трона, не заботясь о невероятном жаре, исходившим от него. Если он и ощущал его, то не выказал никаких признаков.

— Расскажи мне о магии, Сенобит, — произнес Непоглощаемый. Его голос звучал как пламя — ровное и чистое, если не считать мерцающих алых проблесков.

— Изобретение людей, мой Повелитель. Одно из многих, призванное постичь божественность.

— Тогда почему оно тебя беспокоит?

Сказал это некто четвертый, находящийся в палате. Настоятель Ордена Сенобитов провозгласил о своем присутствии, выходя из тени за троном Непоглощаемого, и размеренно, с церемониальной скоростью, направился через зал. Он нес посох Верховного Союза, изготовленный по образу пастушьего, и, приближаясь, выкрикивал порицания. За глаза Настоятеля обычно называли Ящерицей, прозвище, которое он получил благодаря бесчисленному количеству чешуек полированного серебра, каждая украшена драгоценным камнем, приколоченных на каждый видимый дюйм его плоти, и предполагалось, что они покрывали все тело.

— Мы нашли твои книги, жрец. Непотребные тома безнадежных человеческих кропаний. Это ересь. Ты — часть ордена, — продолжал Настоятель. — Отвечающий только перед своими законами. Почему ты хранил секреты?

— Я знаю…

— Ты ничего не знаешь! — прокричал Настоятель, ударяя посохом по холодному мрамору и, тем самым, награждая уши Сенобита нестихающим звоном. — Любой Сенобит должен работать в рамках системы. Кажется тебе неплохо работается и вне нашей системы. С этого момента ты изгнан из Ордена.

— Отлично.

— Лично я, — продолжал Настоятель, — приказал бы казнить тебя. Но окончательный приговор остается за Непоглощаемым…

— …и я не вижу необходимости в казни, — ответил Непоглощаемый. — Ты больше никогда не ступишь на территорию монастыря. Твои вещи конфискуются. А ты изгоняешься в Канаву. И меня не волнует, что будет с тобой.

— Спасибо, — сказал Жрец Ада.

Он поклонился, развернулся и направился к сводчатый проход. Не произнеся ни слова, он и его слуга вышли из палаты и начали долгий спуск.

4

У Кэза не было фиксированного рабочего графика, но в нише кирпичной кладки рядом с входной дверью был спрятан звонок экстренной связи, о котором знала лишь избранная группа людей. Именно им сейчас и воспользовался Гарри. Из переговорного устройства шумела статикой, потом сказали:

— Кэза сейчас дома нет.

— Это Д'Амур. Впустите.

— Кто?

— Гарри. Д'Амур.

— Кто?

Гарри вздохнул. — Гарольд.

Шестьдесят секунд спустя Гарри сидел на мягком диване Кэза, полностью занимавшем четверть его гостиной. Другая значительная часть комнаты была занята книгами с закладками. Интересующие его темы вряд ли могли быть более разноплановыми: судебная патологоанатомия, жизнь Германа Мелвилла, франко-прусская война, мексиканский фольклор, убийство Пазолини, автопортреты Мэпплторпа, тюрьмы Луизианы, сербохорватские кукольники — итак далее и тому подобное, башни из книг выглядели словно крупный мегаполис, обозреваемый с высоты птичьего полета. Гарри знал правила обращения с книгами. Можно было выбрать что-нибудь из стопок и пролистать, но потом книгу необходимо было вернуть на то же самое место. Их можно было даже одолжить, но цена за нарушение срока возврата всегда была чем-то пренеприятным.

Из всех людей, коих Гарри когда-либо называл своими друзьями, Кэз точно был самым потрясающим. Он был ростом шесть футов шесть дюймов, его тело представляло собой массу поджарых, покрытых татуировками мускулов, значительная часть которых была сделана в Японии мастером, обучившим Кэза своему ремеслу. Кэз носил плащ из цветных чернил, не укрывавший только его шею, запястья и лодыжки, темы татуировок представляли собой сборник классических японских сюжетов: на его спине самурай сошелся в рукопашной схватке с демоном в залитой дождем бамбуковой роще; два дракона поднимались по его ногам, оплетая своими языками его член по всей длине. Он был лыс и начисто выбрит, и если бы кто-нибудь заметил его, выходящим из бара в два часа ночи без рубашки и покрытым потом, он бы предпочел сойти на проезжую часть, чем оказаться у него на пути на тротуаре.

Определенно его фигура была устрашающей. Но одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы изменить мнение. Для него всё являлось источником восхищения, и как результат, его глаза лучились бесподобной добротой. Кэз постоянно улыбался или хохотал, единственным существенным исключением была та часть его дня, которую он проводил, набивая картинки и слова на телах других людей.

— Гарольд, мужик, у тебя серьезный вид, — сказал Кэз Гарри, используя прозвище, каким Гарри разрешил ему называть себя и только ему. — Что тебя беспокоит?

— Если ты хочешь услышать ответ, то сначала мне нужно выпить.

В своем маленьком офисе Кэз приготовил свое фирменное (ликер "Бенедиктин" с щепоткой кокаина), а Гарри рассказал ему все, что произошло до сих пор, каждую чертову деталь, иногда упоминая более ранних стычках.

— …а потом эта фигня с Нормой, — сказал он Кэзу. — Я имею в виду, они поимели нас обоих, понимаешь? Как нас обоих смогли одурачить? Я редко видел ее испуганной, Кэз, может быть, дважды за всю жизнь, но никогда на столько. Она прячется в какой-то дерьмовой дыре, потому что боится того, что идет за ней.

— Ну, приятель, мы можем вытащить ее оттуда сегодня вечером, если хочешь. Привезем ее сюда. Устроим её с комфортом. Она будет в безопасности.

— Нет. Я знаю — они следят.

— Тогда они, должно быть, держатся на расстоянии, — сказал Кэз, — потому что у меня ни одна не шевельнулась.

Он развернул ладони, где были набиты две сигнальные сигилы, образующие единое целое, его бывшим сексуальным партнером (прим. не понял какого пола) в Балтиморе.

— Я тоже ничего не почувствовал, — согласился Гарри. — Но это может означать, что они поумнели. Может быть, они запускают какой-то сигнал помех, ну знаешь, чтобы блокировать нашу сигнализацию. Они не дураки.

— Ну и мы не промах, — Сказал Кэз. — Мы доставим ее в безопасное место. Куда-нибудь… — он запнулся, и на его лице появилась фирменная ухмылка —… в Бруклине.

— Бруклин?

— Поверь мне, я знаю нужного человека. Я сейчас поеду туда. А ты возвращайся к Норме. Я позвоню тебе, когда все подготовлю.

— У меня нет телефона, — сказал Гарри. — Потерял в руинах.

— Понятно, — ответил Кэз. — Я постучу. Есть идеи, сколько тварей за вами гонится?

Гарри пожал плечами. — Нет. — Без понятия. Я даже не могу понять, почему именно сейчас. Я никогда не менял офис. А она занималась своим делом в одной и той же квартире на протяжении всех этих лет. И раньше никогда не было никаких проблем со стороны Преисподней. Как ты думаешь, чего они хотят?

— Тебя. — ответил Кэз. — Просто и понятно.

— Что? спросил Гарри. — Нет. Если бы им нужен был я, они бы пришли за мной. Христос знает — они делают это достаточно часто.

— Ага, — сказал Кэз. — Но они всегда лажают.

5

Гарри вернулся в секс-клуб, располагавшийся подвале, и застал Норму за разговором с призраком, которого она представила Гарри как МакНил «Гвоздье», который пришел не в поисках Нормы, а забрел забавы ради, чтобы освежить в памяти свое любимое поле деятельности.

— Он любил быть распятым на летнее и зимнее солнцестояние, — сказала Норма Гарри. Потом Норма слушала, что ещё хотело добавить к этому невидимая сущность. — Он говорит, что тебе следует попробовать, Гарри. Распятие и хороший минет. Рай на Земле.

— Спасибо, Гвоздье, — ответил Гарри. — Думаю, что ограничусь доброй старой мастурбацией. На этой ноте, пока мы ждем Кэза, я собираюсь поспать пару часов на соседней сцене. Без сомнения, на ней прошли многие лучшие часы мистера МакНила.

— Он говорит: — Приятных сновидений.

— Об этом не может быть и речи, но спасибо за заботу. Норма, я принес кое-какой еды и подушку, и немного бренди.

— Бог ты мой, Гарри. Тебе не стоило так утруждаться. И тем более ты не обязан оставаться. Я в полном порядке.

— Сделай одолжение.

Норма улыбнулась. — Мы не будем говорить громко, — сказала она.

«Это самое важное, — подумал Гарри, бросая подушку на сцену, готовясь заснуть под крестом на досках, которые, без сомнения, видели свою долю физиологических жидкостей. — Вероятно, в этом есть что-то важное, — с трудом подумал он, но он чертовски устал, чтобы дальше развивать эту мысль. Сон быстро сморил его, и, несмотря на пожелание Гвоздья МакНила спокойной ночи, сон Гарри, хотя только и один, не был приятным. Ему снилось, что он сидит на заднем сиденье такси, которое привезло его сюда, только знакомые улицы Нью-Йорка являли собой почти абсолютную пустошь, а его водитель, озабоченный тем, что их преследует, повторял снова и снова: — Что бы ты ни делал, не оглядывайся назад.

6

Жрец Ада покинул крепость и вышел из города, не произнеся ни единого слова, Феликссон следовал по его стопам. Только когда они, наконец, достигли порога монастыря, Жрец Ада заговорил.

— Видишь ту рощу в миле слева от нас?

— Да.

— Иди туда и жди. Я приду за тобой.

Они расстались, как только прошли через ворота. При идеальных обстоятельствах Жрец Ада занимался бы своими делами в более неторопливом темпе, чем тот, которого он теперь вынужден был придерживаться. Но после многолетних приготовлений он был готов выдвигаться, и было облегчением наконец приступить к этому грязному делу. Благодаря Непоглощаемого, он был искренен.

Все, что он собирался сделать, конечно же, зависело от обладания большим количеством магии. Она с самого начала являлась ключом к его начинанию. И для него было немалым удовольствием обнаружить, что большинство Сенобитов, если в разговоре поднималась тема магии и ее эффективности, не выражали ничего, кроме презрения к ней; этот факт привносил еще больше иронии в то, что должно было произойти.

Он направился прямо к ряду безликих построек, выстроившихся вдоль стены на дальнем краю крепости, где склон, на котором она стояла, уходил резко вниз. Их называли Дома Стока. Чтобы компенсировать наклон, стена с этой стороны была в два раза выше, чем спереди, верхняя ее часть была загромождена железными шипами, указующими внутрь, наружу и вверх. Они, в свою очередь, были покрыты шипами, поймавшими в западню сотни птиц, многие из которых были пойманы при попытке обклевать своих предшественниц, схваченных ранее. Здесь и там среди железа и костей было несколько недавних пленников, время от времени лихорадочно трепещущихся в течение несколько секунд, а затем снова затихающих, чтобы собраться с силами для очередной тщетной попытки освободиться.

Изначальное назначение Домов Стока было давно забыто. Многие из них были абсолютно пусты. Некоторые из них служили хранилищами кольчужных фартуков и перчаток, используемых при вивисекции проклятых, — пропитанные кровью приспособления, брошенные на радость мухам. И даже они, породив и воспитав там несколько поколений, исчерпали полезность вещей и улетели.

Теперь туда никто не приходил, за исключением Жреца Ада, но и он приходил только дважды: один раз, чтобы подобрать место для тайника собственного вклада в традицию пыток Ордена, другой, чтобы действительно спрятать. На самом деле, именно вид птиц на стене вдохновил его на простое, но элегантное решение, как он может донести до адресатов новости, на оттачивание формулировки которых он потратил многие месяцы. Используя смертоносные знания, полученные в результате своих исследований, и единственную не связанную с магией книгу из своей секретной библиотеке, Сенбазуру Ориката или "Как сложить тысячу журавлей", — древнейший из известных трактат об искусстве оригами, он отправился выполнять свою тайную работу с энтузиазмом, которого не испытывал даже в лучшие времена своей бытности живым человеком.

Сейчас, зайдя в шестой Дом Стока, где его труды мирно почевали в большой птичьей клетке, он снова испытал прилив энтузиазма, но осознание того, что на вторую попытку не будет ни времени, ни возможности — поэтому он не мог позволить себе допустить ошибку сейчас — отрезвляло его. С тех пор, как он впервые принес сюда свою секретную работу, Орден разросся, на что он и рассчитывал. Необходимо сложить ещё несколько журавликов для своей стаи, параллельно используя тонкую кисть и тушь под названием "Испепеленная чешуя". Это займет всего пару минут. Работая, он прислушивался к любым звукам, кроме издаваемых умирающими птицами — шепот, шаги, любые признаки того, что его разыскивают — но ничто не прервало выведение Исполнительных Предписаний на дополнительных, заранее сложенных и оставленных непомеченными именно на такой случай, журавликах. Он сложил их в клетку вместе с другими, созданными им, и когда он это сделал, в его мысли вкралось чувство, почти совершенно чуждое ему. Смутившись, он силился определить его. Что это было?

Когда пришел ответ, он из дал сдержанный возглас узнавания. Это было сомнение. Но что касается его источника, демон хранил прискорбную неосведомленность. Он не сомневался в эффективности предприятия, к которому собирался приступить. Он был уверен, что этого будет более чем достаточно. Он также не сомневался и в способе его осуществления. Так что же его беспокоило?

Он смотрел вниз на клетку со сложенными бумажными птицами, пока ломал голову над своей непрошенной эмоцией. И вдруг все сразу стало ясно. Сомнение коренилось в уверенности, уверенности в том, что как только магия, которой он занимался в этой комнате, будет выпущена на свободу в мир, обратного пути не останется. Мир, каким он его знал почти столько же, на сколько простиралась его память, вот-вот изменится до неузнаваемости. Спустя мгновения он высвободит абсолютный хаос, и сомнение просто напоминало ему об этом факте. Оно испытывало его. Оно вопрошало: — Ты готов к апокалипсису?

Вопрос звучал у него в голове, но ответил он вслух.

— Да, — подтвердил он.