Отношение первобытного человека к смерти мы знаем только благодаря умозаключениям и логическим построениям, но полагаю, что эти средства предоставили нам сведения, в высшей степени заслуживающие доверия.
Первобытный человек приноравливался к смерти очень странным образом. Отнюдь не унифицированно, а, напротив, очень противоречиво. С одной стороны, он принимал смерть всерьез, признавал ее уничтожением жизни, но, с другой стороны, он же ее отрицал, начисто отвергал. Такое противоречие оказалось возможным из-за того обстоятельства, что он воспринимал смерть другого, чужака, врага, совершенно иначе, чем собственную. Смерть другого устраивала его, оценивалась им как уничтожение чего-то ненавистного, и первобытный человек, не зная ни малейших колебаний, добивался ее. Безусловно, он был очень страстным существом, более жестоким и злобным, чем другие звери. Он убивал с удовольствием, не ведая сомнений. Мы не вправе приписать ему инстинкт, который, должно быть, удерживает других животных от убийства особей того же вида и съедания их.
В самом деле, древнейшая история человечества заполнена убийствами. Еще и сегодня то, что наши дети изучают в школе в качестве всемирной истории, является, по существу, последовательной сменой геноцидов. Смутное ощущение вины, которое владеет человечеством с древнейших времен и в некоторых религиях было сконденсировано в допущении изначальной вины – первородного греха, является, вероятно, проявлением убийства, которым было отягощено первобытное человечество. В своей книге «Тотем и табу» (1913), следуя подсказкам У. Робертсона Смита, Аткинсона и Ч. Дарвина, я намеревался разгадать природу этой древней вины и полагаю, что и современное христианское учение позволяет нам сослаться на нее. Если Сын Божий вынужден был пожертвовать своей жизнью, чтобы избавить человечество от первородного греха, то, согласно закону талиона – равного возмездия, – этим грехом должно было быть умерщвление, убийство. Только оно могло требовать для своего искупления такую жертву, как жизнь. И если первородный грех означал провинность перед Богом Отцом, то древнейшим преступлением человечества было, по всей видимости, отцеубийство, умерщвление праотца первобытной человеческой орды, чей сохранившийся в памяти образ позднее преобразился в божество[54].
Конечно, для первобытного человека собственная смерть была так же невообразима и нереальна, как ныне для каждого из нас. Однако с ним произошел случай, в котором слились обе противоположные установки к смерти, оставаясь в конфликте друг с другом, и этот случай оказался очень важным, богатым далекоидущими последствиями. Он имел место, когда первобытный человек наблюдал смерть своих родственников, своей жены, своего ребенка, своего друга, которых он определенно любил так же, как мы своих, ибо любовь не могла быть намного моложе кровожадности. Страдая от этого, он вынужден был убедиться на опыте, что и сам может умереть, а все его существо противилось подобному признанию; ведь каждый из этих любимых был частью его собственного возлюбленного Я. С другой стороны, такая смерть была ему и угодна, ибо в каждой из любимых персон был заключен и элемент инородности. Закон эмоциональной амбивалентности, который и поныне владеет нашими эмоциональными отношениями к наиболее любимым нами лицам, действовал в первобытные времена, конечно же, еще безраздельнее. Таким образом, эти дорогие умершие были в то же время чужаками и врагами, вызывавшими у него некоторую толику враждебных чувств[55].
Философы утверждали, что интеллектуальная загадка, которую вид смерти задавал первобытному человеку, вынуждала его к размышлениям и стала началом всякого рода умозрительных построений. Полагаю, что в этом случае философы излишне философствуют, совершенно не учитывая изначально действующие мотивы. Поэтому хотел бы сузить и поправить вышеупомянутое утверждение: над трупом поверженного врага первобытный человек торжествовал, не видя повода ломать голову над загадкой жизни и смерти. Не интеллектуальная загадка и не любая смерть, а только эмоциональный конфликт по поводу смерти любимой и в то же время чуждой и ненавистной персоны пробуждал любознательность человека. Сначала из этого эмоционального конфликта родилась психология. Человек уже не мог отстранять от себя смерть, так как изведал ее в виде боли по умершим, но все же не хотел ее признавать, поскольку не мог представить мертвым себя самого. Тогда он пошел на компромисс: признал смерть и для себя, но не согласился с нею как с уничтожением жизни, в случае смерти врага у него недоставало для этого мотива. У тела любимого человека он размышлял о духах, а его сознание вины или примешанное к печали удовлетворение стали причиной того, что эти впервые созданные духи стали злыми демонами, которых следовало бояться. Перемены, вызванные смертью, навязывали ему расчленение индивида на тело и на душу – последних первоначально было несколько; таким образом, ход его мысли шел параллельно процессу разложения, начатому смертью. Долгая память о покойниках стала основой предположения о других формах существования, наделила его идеей продолжения жизни после мнимой смерти.
Первоначально эти последующие существования были только привеском к существованию, завершенному смертью, – призрачными, бессодержательными и очень долгое время пренебрегаемыми; они еще носили характер жалкой отдушины. Мы помним, как душа Ахиллеса возражает на слова Одиссея:
«…Живого тебя мы, как бога бессмертного, чтили; Здесь же, над мертвыми царствуя, столь же велик ты, как в жизни Некогда был; не ропщи же на смерть, Ахиллес богоравный». Так говорил я, и так он ответствовал, тяжко вздыхая: «О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся; Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле, Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный. Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать, мертвый… («Одиссея», XI, 484–491; перев. В. Жуковского) Или в мощной, горькой пародии Г. Гейне:
Был прав достойный сын Пелея, Роптавший горько в «Одиссее»: «Живой филистер, самый мизерный, На Неккаре в Штуккерте счастливей, наверно, Чем я, Пелид, бездыханный герой. Я призрак, царящий над мертвой толпой». Лишь позднее религиям удалось представить это загробное существование достойным и полноценным, а жизнь, завершающуюся смертью, низвести до простого предуготовления к нему. В таком случае было вполне логично продолжить жизнь и в прошлое, выдумать предыдущие существования, переселение душ и их повторное рождение, и все это с целью отнять у смерти ее смысл – уничтожение жизни. Так давным-давно получило свое начало отрицание смерти, которое мы назвали общепринятым в культуре.
У тела любимого человека зародились не только представления о душе, вера в бессмертие и могучие корни человеческого сознания вины, но и первые этические заповеди. Первый и важнейший запрет пробуждающейся совести гласил: ты не должен убивать. Он был выдвинут в качестве реакции на скрытую за скорбью удовлетворенную ненависть к любимому мертвецу и мало-помалу распространился на нелюбимого чужака, а в конце концов даже на врага.
В последнем случае этот запрет уже не воспринимается цивилизованным человеком. Когда окончится жестокая бойня этой войны, то каждый из победивших воинов с радостью вернется в свой дом, к своей супруге и детям, далекий и свободный от мысли о врагах, которых убил в рукопашном бою или с помощью оружия, действующего на расстоянии. Характерно, что отсталые народы, которые еще живут на земле и которые, безусловно, стоят ближе к первобытному человеку, чем мы, ведут себя в этом случае иначе – или вели, пока не испытали на себе влияние нашей цивилизации. Дикарь – австралийский абориген, бушмен, коренной житель Огненной Земли – это далеко не лишенный раскаяния убийца; когда победителем он возвращается домой с военной тропы, то не имеет права вступить в свою деревню и общаться со своей женой, пока не искупит свои убийства на войне длительным и изнурительным покаянием. Разумеется, объяснение этого вытекает из его суеверия; дикарь все еще боится мести со стороны духов убитых. Но ведь дух убитых врагов – всего лишь проявление его нечистой совести, вызванной кровавым преступлением; за этим суеверием скрывается частичка его нравственного такта, утраченного цивилизованными людьми[56].
Набожные души, склонные отдалять нашу суть от соприкосновения со злом и низостью, не упустят, конечно же, возможности извлечь из древности и настоятельности запрета убивать устраивающий их вывод о силе этических порывов, которые нам вроде бы присущи. К сожалению, этот аргумент скорее доказывает противоположное: очень сильный запрет может направляться только против столь же мощного побуждения[57]. Нет необходимости запрещать то, чего не жаждет человеческая душа; оно исключается само собой. Именно акцент на запрет «Ты не должен убивать» подтверждает, что мы происходим от бесконечно длинной череды поколений убийц, у которых, как, видимо, еще и у нас самих, в крови заложено желание убивать. Этические устремления человечества, к силе и важности которых не нужно быть придирчивыми, являются приобретением человеческой истории, затем в очень изменчивом, к сожалению, объеме они стали наследственным достоянием современного человечества.
Давайте же оставим первобытного человека и обратимся к бессознательному в собственной психике. Здесь мы целиком опираемся на исследовательский метод психоанализа, единственный, который достигает таких глубин. Зададимся вопросом: как относится наше бессознательное к проблеме смерти? Ответ будет гласить: почти точно так же, как и первобытный человек. В этом, как и во многих других отношениях, человек доисторических времен продолжает без изменений жить в нашем бессознательном. То есть наше бессознательное не верит в собственную смерть, ведет себя так, словно оно бессмертно. То, что мы называем нашим «бессознательным», – это глубочайшие, состоящие из побуждений слои нашей души, не знающие вообще ничего негативного, никакого отрицания – противоположности в нем совпадают, поэтому оно и не признает своей смерти, которой мы можем придать только негативное содержание. Стало быть, вере в смерть не противостоит в нас ничего инстинктивного. Возможно, именно в этом заключается тайна героизма. Рациональные причины героизма основываются на мнении, что собственная жизнь не может быть столь же ценной, как некие абстрактные и всеобщие блага. Но, я считаю, чаще, видимо, имело место инстинктивное и импульсивное геройство, которое не учитывает подобную мотивацию и просто пренебрегает опасностью в соответствии с заверением Штайнклопферханна у Анценгрубера: «Ничего с тобой не случится!» Или же подобная мотивация служит только устранению опасений, способных задержать соответствующую бессознательному героическую реакцию. Напротив, страх смерти, владеющий нами чаще, чем нам самим известно, является чем-то вторичным и по большей части формировался из сознания вины.
С другой стороны, мы признаем смерть для чужеземцев и врагов и объявляем ее в отношении них столь же желанной и бесспорной, как и первобытный человек. Конечно, в этом случае проявляется различие, которое на деле будет признано решающим. Наше бессознательное не совершает убийство, просто оно думает о нем и желает его. Но было бы неверно совсем недооценивать эту психическую реальность в сравнении с фактической. Она достаточно важна и чревата последствиями. В наших бессознательных порывах мы ежедневно и ежечасно устраняем все, что стоит на нашем пути, что нас обидело или нанесло урон. Выражение «Черт бы его побрал», которое при шутливом негодовании очень часто срывается с наших уст и хочет, собственно, сказать: «Смерть бы его побрала», в нашем бессознательном является серьезным, мощным желанием смерти. Более того, наше бессознательное убивает даже за пустяки, подобно древнему афинскому законодательству Дракона; оно не знает никакого другого наказания за преступление, кроме смерти, и в этом есть определенная последовательность, ибо любой ущерб нашему всемогущему и самовластному Я является, в сущности, crimen laesae majestati[58].
Таким образом, если судить по нашим бессознательным побуждениям, мы, как и первобытные люди, сами являемся сборищем убийц. Хорошо еще, что все эти желания не обладают силой, приписываемой нами первобытным людям[59], иначе в перекрестном пламени взаимных проклятий давно пришел бы конец человечеству, включая лучших и мудрейших мужчин, а также самых красивых и прелестных женщин.
После подобных утверждений психоанализ чаще всего не вызывает к себе никакого доверия у дилетантов. Его отвергают как клевету, не принимаемую в расчет из-за заверений сознания, и умело не замечают незначительные признаки, с помощью которых сознание обычно обнаруживает бессознательное. Поэтому уместно сослаться на то, что многие мыслители, на которых психоанализ не сумел оказать влияния, довольно открыто клеймили готовность наших затаенных мыслей, пренебрегая запретом убивать, устранять все, что стоит у нас на пути. Для этого я избрал бы всего один ставший знаменитым пример вместо множества других.
В «Рérе Goriot» («Отец Горио») Бальзак обыгрывает одно место из произведений Ж.-Ж. Руссо, где автор спрашивает читателя, как бы он поступил, если бы мог – не покидая Парижа и, разумеется, не опасаясь разоблачения – простым усилием воли убить старого мандарина в Пекине, чья кончина доставила бы ему огромную выгоду. Руссо дал понять, что не поручится за жизнь этого вельможи. Слова «Tuer son mandarin»[60] стали позднее поговоркой, обозначающей эту тайную готовность даже современного человека.
Есть также некоторое количество циничных острот и анекдотов, которые свидетельствуют о том же самом, как, например, одно приписываемое супругу высказывание: «Если один из нас двоих умрет, я переселюсь в Париж». Такие циничные остроты были бы невозможны, не сообщай они отрицаемой истины, в которой не смеют признаться, хотя высказывали ее всерьез и незавуалированно. Как известно, в шутку можно высказать даже истину.
Следовательно, как для первобытного человека, так и для нашего бессознательного складывается ситуация, когда сталкиваются и оказываются в конфликте две противоположные установки к смерти: одна, признающая ее уничтожением, и другая, отрицающая ее реальность. И это тот же случай, что и происшедший в доисторические времена, – смерть или угроза смерти дорогого нам человека, родителя или супруги, брата или сестры, ребенка или близкого друга. Эти любимые люди являются для нас, с одной стороны, нашим внутренним достоянием, составной частью нашего собственного Я, впрочем, с другой стороны, отчасти чужаками, даже врагами. К нашим наиболее нежным и тесным отношениям добавляется, за исключением очень редких ситуаций, частичка враждебности, способная дать толчок бессознательному желанию смерти. Но из этого амбивалентного конфликта возникает не психология и этика, как некогда, а невроз, позволяющий нам глубоко заглянуть и в нормальную психику. Например, врачи, использующие при лечении психоанализ, часто имели дело с симптомом чрезмерно нежной заботы о благополучии родственников или с совершенно необоснованными самоукорами после смерти дорогого лица. Изучение этих случаев не оставило у них сомнений относительно распространенности и значения бессознательных пожеланий смерти.
Дилетант с крайней боязнью воспринимает возможность подобных эмоций и считает свою боязнь законным основанием для неверия в положения психоанализа. По моему мнению, незаслуженно. Ведь в них отсутствует намерение унизить нашу любовную жизнь, ничего подобного и не предлагается. Конечно, нашему разумению, как и нашему чувству, несвойственно сводить подобным образом друг с другом любовь и ненависть. Но поскольку природа работает с этой парой противоположностей, она способна постоянно сохранять любовь активной и свежей для того, чтобы обезопасить от подкарауливающей ее ненависти. Можно сказать, самым прекрасным расцветом нашей любовной жизни мы обязаны реакции против порыва недоброжелательности, который ощущаем в своей груди.
Теперь подведем итог: нашему бессознательному настолько же недоступно представление о смерти, насколько желанно убийство чужака, отношение к любимому лицу настолько же двойственно (амбивалентно), как и у человека доисторических времен. И все же как далеко в общепринятом культурой отношении к смерти мы удалились от этого первобытного состояния!
Легко объяснить, как война вмешивается в этот конфликт. Она сметает с нас позднейшие культурные наслоения и вновь выпускает наружу первобытного человека внутри нас. Она вновь вынуждает нас быть героями, не способными поверить в собственную смерть, называет чужеземцев врагами, смерти которых нужно добиваться или желать, советует нам переступать через смерть любимых людей. Но войну нельзя упразднить; пока условия существования народов настолько разнятся, а отталкивание между ними настолько велико, войны неизбежно сохранятся. Тут возникает следующий вопрос: не должны ли мы допускать ее и приспосабливаться к ней? Не обязаны ли мы признаться, что мы со своим цивилизованным отношением к смерти снова, как и некогда, оказались выше своего уровня и не должны ли мы поскорее осмотреться и признать истинное положение вещей? Не лучше ли предоставить смерти в реальности и в наших мыслях принадлежащее ей место и несколько ярче выставить на обозрение наше бессознательное отношение к смерти, до сих пор так тщательно подавляемое? Видимо, это не является крупным успехом, а скорее в некоторых отношениях шагом назад, регрессией, но это дает преимущество лучше учитывать правду и вновь сделать жизнь более переносимой. Ведь нести бремя жизни – первейший долг всех живых. Иллюзия теряет свою ценность, если мешает нам в этом.
Мы вспоминаем старое изречение: Si vis pacem, para bellum. Если хочешь мира, готовься к войне.
Можно было бы в духе времени его видоизменить: Si vis vitam, para mortem. Если хочешь вынести жизнь, приготовься к смерти.
Р. Ф. Додельцев
Азбука психоанализа
Автоэротизм (от греч. autós – сам – и имени греч. бога любви Эроса) – сексуальное возбуждение, возникающее у человека без внешнего стимула и направленное на него самого. В психоанализе обычно употребляется для характеристики так называемого первичного нарциссического либидо, т. е. психической направленности младенца, еще неспособного отличить внешний объект от самого себя. В случае патологии автоэротизм может наблюдаться и у взрослого человека как проявление вытесненных влечений.
Агрессивность (от лат. aggressio – нападение) – склонность к агрессии (в немецком языке также склонность «к нападению», «к враждебности»), по мнению Фрейда, одно из исходных психических влечений. Сначала Фрейд использовал термин «агрессивный» как синоним словам «активный», «напористый». Позже он стал связывать агрессивность только с той активностью, в которой преобладает влечение к смерти (см.) – Танатос – и которая носит разрушительный характер. Таким образом, агрессивность была отождествлена им с разрушительным влечением. В отличие от сексуального удовольствия, которое испытывается обоими партнерами, агрессивное удовольствие переживается только в случае преодоления сопротивления объекта и часто связано с насильственными действиями по отношению к нему.
Фромм, в отличие от Фрейда, не считал агрессивность первичным явлением. По его мнению, она порождается особыми условиями, в которые поставлено живое существо. Что касается человека, то его агрессивность, сопровождаемая деструктивностью (см.), рассматривается Фроммом как специфически социальное явление и подразделяется на доброкачественную, примером которой может служить так называемая оборонительная агрессия, и злокачественную, примером которой является садизм (см.).
Адаптация (от позднелат. adaptatio – приспособление) – осуществляемое Я (см.) приспособление влечений к требованиям внешнего мира и Сверх-Я (см.).
Амбивалентность (от лат. ambo – оба – и valentia – сила) – двойственность чувственного переживания, когда один и тот же объект одновременно вызывает у человека два противоположных чувства, например любовь и ненависть. С точки зрения психоанализа амбивалентность особенно характерна для предгенитальной стадии (см.), когда сексуальные и агрессивные влечения еще не отделены друг от друга.
Аналитическая психология – психологическое направление, основанное швейцарским психологом К. Г. Юнгом, который в свое время был приверженцем психоанализа и избрал такое название для размежевания с теорией З. Фрейда. В отличие от последнего, подчеркивал роль коллективного бессознательного (см.) и значительно ограничил роль сексуального влечения в психологии человека.
Анальная фаза (от лат. anus – заднепроходное отверстие) – по Фрейду, фаза психосексуального развития ребенка между двумя и тремя годами жизни, отличающаяся особой эрогенной возбудимостью области анального отверстия, что обеспечивает чувство удовольствия при процессах выделения. При благоприятных условиях ребенок сублимирует (см. сублимация) соответствующую психическую энергию в такие действия, как рисование, игра в песочек, стремление к чистоте и порядку. Если помешать ребенку пройти стадию анального удовольствия, может сработать механизм вытеснения, результатом которого может стать невроз навязчивости (см.).
Архетип (от греч. arché – начало – и týpos – образ) – центральное понятие в психологии К. Г. Юнга, означающее априорные схемы, которые формируют представления человека; формы коллективного бессознательного (см.), изначально определяющие направление психических процессов и переживаний. Поэтому, согласно Юнгу, вся психическая жизнь личности несет на себе архетипический, врожденный отпечаток. Соответственно, в основе мифов, религиозных верований, общечеловеческой символики, наиболее значительных произведений литературы и искусства, массовых галлюцинаций тоже лежат архетипы.
Ассоциативный эксперимент (от позднелат. associatio – соединение) – тест, предложенный К. Г. Юнгом для выявления скрытых аффективных (см. аффект) комплексов и представляющий собой конкретизацию фрейдовского метода свободных ассоциаций (см.). Тест требует от испытуемого возможно быстрой реакции на предъявляемое слово первым же пришедшим в голову словом. Замедленность реакции, непонимание предъявленного слова, его автоматическое повторение, поведение индивида (покраснение, смех и пр.) считаются показателем скрытого эмоционального напряжения.
Аффект (от лат. affectus – душевное волнение, страсть) – относительно кратковременное, бурно протекающее эмоциональное состояние (ярость, ужас, отчаяние и т. д.), в результате которого происходит отток психической энергии.
Бессознательное – в широком смысле явления человеческой психики, протекающие без участия сознания, например автоматические действия. Первоначально Фрейд трактовал бессознательное как сферу влечений, в первую очередь сексуальных. Позднее он стал понимать его не только как источник влечений, но и как систему психики, включающую в себя первичные процессы (см.) и вытесненные влечения.
Бисексуальность (от лат. bi – два – и sexus – пол) (двуполость) – сексуальная склонность человека к лицам как собственного, так и другого пола. Согласно ряду биологических теорий, в каждом живом существе налицо более или менее ярко выраженная бисексуальная потенция. У людей, вплоть до достижения половой зрелости, бисексуальность – нечто физиологическое. Потенциальная бисексуальность часто проявляется и после этого, например в двуполых чувствах, кроме того, в различные периоды жизни могут обнаружиться гомо- и гетеросексуальные реакции. О таких теориях Фрейд узнал от своего друга, австрийского врача Вильгельма Флиса, они хорошо вписались в круг его представлений и были использованы для объяснения гомосексуализма.
Взросление – процесс развития психических функций, определяемый физиологическим созреванием, с одной стороны, и освоением внешнего и внутреннего мира – с другой. Психоанализ увязывает его с созреванием эрогенных зон (см.) и считает зрелой личностью человека, который научился самостоятельно реагировать на внешние и внутренние воздействия, приобретя необходимые регуляторы.
Влечение – психическое состояние, выражающее недифференцированную, неосознанную или недостаточно осознанную потребность. Согласно Фрейду, психический представитель раздражения, имеющего организменное происхождение. Он характеризовал влечение четырьмя показателями: источник, цель, объект и сила (энергия). Влечение возникает без содействия сознания и характеризуется наличием цели, не всегда осознанной, напряженностью, эмоциональными переживаниями. Для Фрейда с самого начала особый интерес представляли сексуальные влечения, хотя он признавал наличие несексуальных влечений Я (см.). Сексуальные влечения различаются по источнику, т. е. по эрогенной зоне (см.), из которой исходит возбуждение. Поскольку влечение заряжено психической энергией, оно создает ощущение напряженности и требует разрядки, в чем и состоит удовлетворение влечений (см.). Позже Фрейд стал различать сексуальные и разрушительные влечения, а в конечном счете допустил наличие двух самостоятельных первичных влечений – Эроса и Танатоса. Фрейд утверждал, что они существуют не в чистом виде, а лишь в смешении друг с другом. И сексуальные, и разрушительные влечения представляют собой производные этого смешения с преобладанием того или иного начала.
Влечение к жизни, Эрос (в греческой мифологии бог любви) – согласно психоанализу, противостоит влечению к смерти (см.). Его цель – сохранение и развитие жизни, а также сплочение людей. Энергия Эроса – либидо – входит в состав как сексуальных, так и разрушительных влечений, но в сексуальных она преобладает. В этом случае влечения Я (см.) выливаются в борьбу за существование и самосохранение, а объектные влечения (см. либидо) – в борьбу с соперниками за объект любви.
Влечение к смерти, Танатос (в греческой мифологии бог смерти) – согласно психоанализу, противостоит влечению к жизни (см.). Его цель – разложение и уничтожение жизни, как своей, так и чужой, а также разобщение людей. Проявляется в агрессивности по отношению к предметам и к людям, в том числе и к самому себе. Для обозначения энергии Танатоса Фрейд не использовал какое-нибудь определенное выражение, а его ученики Федерн и Вайс предложили соответственно термины «мортидо» и «деструдо». Входит в состав как разрушительных (агрессивных), так и сексуальных влечений, но в первых преобладает. В этом случае влечения Я (см.) ведут человека к самоуничтожению и к мазохизму (см.), а объектные влечения (см. либидо) порождают тенденцию к уничтожению сексуального объекта и садизму (см.).
Влечения Я (Эго-инстинкты) – выражение стремления Я к самосохранению. В отличие от сексуальных влечений, способны выбирать способ проявления, приемлемый для окружающего мира.
«Военный» невроз – разновидность травматического невроза, связанная с переживаниями военного времени. В отличие от других травматических неврозов, «военный» характеризуется, по мнению Фрейда, еще и конфликтом между двумя идеалами-Я (см.): привычным и тем, к которому человека вынуждает война. В частности, Фрейд указывал на трудности, стоящие перед солдатом при выработке нового идеала-Я, воплощающего непривычные отношения и с вышестоящими офицерами, и с товарищами по службе, и на возможность невротических срывов при этом процессе.
Вторичные процессы – совокупность механизмов, контролирующих первичные процессы (см.) и прочие виды бессознательной деятельности. Входят в состав Я (см.), способного отличить внешний мир от внутреннего, и руководствуются принципом реальности.
Выбор объекта – у Фрейда одна из характеристик эмоционального развития ребенка в возрасте около года, когда он начинает различать приятных и неприятных ему людей. Фрейд выделял два типа выбора объекта: анаклитический («Я хочу иметь тебя») и нарциссический («Я хочу быть похожим на тебя» или «Я хочу сделать так, чтобы ты стал похож на меня»). В развитии ребенка чаще всего происходит смешение обоих типов, хотя, по мнению Фрейда, в норме мужчина склоняется к анаклитической форме выбора объекта, а женщина – к нарциссической.
Вытеснение – по Фрейду, основной защитный механизм Я, состоящий в том, чтобы с помощью Сверх-Я (см.) удалять в Оно (см.) бессознательные влечения, неприемлемые для Я (см.). Однако при этом устраняется только осознанный образ желания, зато сохраняется его энергия, продолжающая оказывать давление на психику. В результате может потребоваться либо повторное вытеснение, либо иной способ защиты, например сублимация (см.).
Генитальная фаза (от греч. genés – рождающий) – по Фрейду, последняя, четвертая фаза психосексуального развития индивида, на которой преобладающей эрогенной зоной (см.) являются гениталии, а сексуальные влечения достигают полной зрелости, что выражается в способности к размножению. Состояние полового влечения на этой фазе в обыденном представлении связывается с сексуальностью (см.), которую Фрейд трактует гораздо более широко.
Глубинная психология – направление в психологии, которое не ограничивается «поверхностью» сознательной психической жизни, а пытается исследовать бессознательные глубины души. Название возникло около 1930 г. для обозначения направлений, разрабатываемых Фрейдом, Адлером, Юнгом, Штекелем и др., в отличие от направлений, не связанных с психоанализом.
Гомосексуализм (от греч. homós – одинаковый – и лат. sexus – пол) – половое влечение к лицам своего пола. Хотя психоаналитики считают, что гомосексуализм имеет биологическую основу – бисексуальность (см.), тем не менее они рассматривают его как одно из извращений (см.).
Женский вариант гомосексуализма – лесбийская любовь (см.), или лесбиянство.
Депрессия (от лат. depressio – подавление) – невротический симптом, характеризующийся подавленным настроением, потерей интереса к внешнему миру, повышенной самокритичностью, чувством вины и раскаяния. Часто причиной депрессии является утрата любимого человека. Психоанализ объясняет возникновение депрессии как интроекцию (см.) человеком утраченного объекта и такое отношение к себе, как если бы он и был этим человеком.
Деструктивность (от лат. destructio – разрушение) – по Фрейду, проявление влечения к смерти (см.), фактически тождественное агрессивности (см.). С точки зрения Фромма, человеческую деструктивность следует объяснять как результат нарушения специфически человеческих условий существования и неудовлетворенности экзистенциальных потребностей человека. Взгляды Фромма по данному вопросу изложены в его книге «Анатомия человеческой деструктивности» (М.: Республика, 1994).
Детский психоанализ – раздел психоанализа, посвященный детским неврозам. Начало ему положил Фрейд, описавший случай фобии (см.) маленького Ганса. Мальчик панически боялся лошадей. В ходе анализа Фрейд пришел к выводу, что действительным источником страха ребенка являются переживания эдипова комплекса (см.). Позже в разработку детского психоанализа большой вклад внесли Анна Фрейд и Мелани Клайн.
Динамический подход – рассмотрение психики под углом зрения интенсивности протекания психических процессов, большей или меньшей напряженности импульсов, задержки или разгрузки влечений. Динамический подход лежит в основе психоаналитической интерпретации принципа удовольствия – неудовольствия как стремления не допустить психической напряженности сверх определенного предела.
Замещение – один из механизмов защиты Я (см.) путем замены объекта или потребности. Замещение объекта происходит при невозможности выразить чувства или осуществить действия по отношению к нужному объекту. Например, социальные запреты перемещают агрессию по отношению к начальнику на подчиненных или членов семьи, а потребность, которую не удается удовлетворить, замещают на противоположную. Так, безответная любовь способна превратиться в ненависть, а нереализованная сексуальная потребность – в агрессию. Защитная роль замещения обеспечивается за счет разряжения энергии и последующего катарсиса (см.).
Защитные механизмы Я – совокупность бессознательных процессов, охраняющих сознание от напора влечений, например: вытеснение (бессознательное возвращение влечений в Оно (см.), их устранение из сознания), регрессия (возвращение к более ранним ступеням психического развития), конверсия (превращение неосуществленных аффективных порывов в телесные, что в итоге приводит к образованию болезненных физических симптомов на месте вытесненных психических процессов), проекция (перенесение вытесненных влечений вовне, прежде всего на окружающих людей), рационализация (бессознательная подмена подлинных, но запрещенных совестью побудительных мотивов ложными, однако приемлемыми для нее), символизация (замещение объекта влечения символом и перенесение на него отношения к объекту), сублимация (преобразование вытесненного сексуального влечения в различные виды духовной деятельности) и др.
Ид (лат. id) см. Оно.
Идеал-Я – часть Сверх-Я (см.), образец, складывающийся в результате идентификации ребенка с близкими родственниками, особенно с отцом или с матерью, с которым Я (см.) соотносит себя. Иногда Фрейд отождествляет идеал-Я и Сверх-Я, иногда же понимает его как более или менее осознанную систему ценностей человека, в центре которой стоит его идеал личности.
Идеализация – чрезмерная оценка объекта любви, когда, по замечанию Фрейда, он либо кажется нам соответствующим идеалу-Я (см.), либо подставляется вместо идеала-Я. Энергетически процедура переоценки объекта обеспечивается тем, что и объективное либидо (см.), и в значительной мере нарциссическое либидо (см.) направляются на объект, а количество либидо, используемого для себя, сокращается, следствием чего оказывается недооценка себя.
Идентификация (от позднелат. identifico – отождествляю) – осознанная или бессознательная подстановка себя на место другого человека, в ходе которой человек начинает думать, чувствовать или действовать как объект, с которым он себя отождествляет. Аналогичную операцию человек может проделать с двумя какими-нибудь людьми, приписав одному мысли или поведение другого. Например, в ходе разрешения эдипова комплекса (см.) ребенок идентифицирует себя с отцом, приобретая сходство с ним, в том числе через интроекцию (см.), близость которой с идентификацией отмечал Фрейд. Другой пример: ребенок видит в учителе своего отца, мысленно отождествляя их.
Идея фикс (идефикс) (фр. idée fixe) – мысль, захватывающая всего человека целиком. В психиатрии употребляется для обозначения одержимости человека какой-либо мыслью, непроизвольным и навязчивым ее повторением, несмотря на связанные с этим мучительные переживания (см. невроз навязчивости).
Извращение (перверсия) (от лат. perversus – перевернутый) – отклонение от сексуальной нормы. Психоаналитики считают извращения способами защиты, при которых высвобождение сексуальной энергии оказывается приемлемым для Я лишь в специфической форме. Наиболее известные формы извращений: фетишизм (см.), садизм (см.), мазохизм (см.), эксгибиционизм (см.), гомосексуализм (см.), скотоложество, педофилия (см.), некрофилия (см.) и некоторые другие. Изучение извращений привело современного психоаналитика Л. Эйдельберга к выводу о том, что, в отличие от невротика, перверт одобряет свой способ удовлетворения влечений и считает себя человеком, который хоть и отклоняется от нормы, но превосходит обычных людей.
Изоляция (от фр. isolation – отделение) – защитный механизм, особенно характерный для невроза навязчивости (см.), при котором целостное переживание травмирующей ситуации расщепляется на части, обособленные друг от друга. При этом впечатление как бы утрачивает энергетический потенциал и перестает эмоционально переживаться. Например, у женщин, подвергшихся изнасилованию, может постоянно воспроизводиться в памяти какой-то фрагмент пережитого, но выпасть из памяти наиболее травмирующая часть переживания.
Иллюзия (от лат. illusia – обман) – ложное восприятие, связанное либо с несовершенством органов чувств и их расстройством, либо с определенными психическими состояниями. Психоанализ занимается лишь последними. К их числу относятся иллюзии, возникающие на основе аффектов (см.), например страха, или вызванные напряженным ожиданием чего-то желанного. Например, человек может создать себе иллюзию, будто другой человек любит его; такая иллюзия происходит от желания быть любимым. В отличие от заблуждения, иллюзия не просто ошибка, а выдача желаемого за действительное, хотя желаемое может в принципе и не противоречить действительности. Иллюзия не опасна, если она как бы дополняет реальность. Опасность возникает только в том случае, если иллюзия препятствует выработке адекватного представления о действительности. К опасным иллюзиям Фрейд причислял религию, поскольку она мешает человеку понимать себя и мир на основе научного знания, тогда как только наука, по мнению Фрейда, способна дать человеку правильное понимание окружающего мира и самого себя.
