Луна над Славутичем

Мужики, как обычно, вернулись в деревню за пару часов до заката, однако, хотя им уже и было вкратце известно о моей стычке с людоловами, меня сразу не стали мучить вопросами, а сначала сели за стол, поужинали и лишь потом завели разговор о моих кровавых приключениях. Им я тоже поведал версию о своей эпической победе при непосредственной помощи богов. Некоторые из слушателей косились недоверчиво, но ворох окровавленной одежды и куча трофейного оружия выглядели вполне убедительно. К тому же мои родичи скорее были готовы поверить в помощь богов, чем в то, что тринадцатилетний пацан, пусть и хорошо развитый для своего возраста, самостоятельно укокошил пятерых вооруженных мужиков.

— Ну раз это случилось по воле богов, то значит нельзя Скора наказывать, нельзя его изгонять, а то разгневаются на нас за это боги! — радостно заявил по завершении рассказа мой отец Тихомир.

Ого! Неожиданный поворот!

— Нет, — я горестно вздохнул и опустил голову, — Мне ведь часто снились сны, как я участвую в войнах и сражениях — видно боги такой путь для меня избрали, а сегодняшний бой это знак, что что я должен уйти в другие земли, чтобы защищать правое дело.

— Угу, — тяжело вздохнул отец, опустив плечи, — Стало быть, ты сам хочешь уйти?

— Мне не хочется покидать вас, но чувствую, что такова божья воля — должен я оставить род и племя, да уйти в дальние страны, — смиренно ответил я, подняв глаза к небу.

— Ну раз такова воля богов, сын, то так тому и быть, — горестно вздохнув, согласился отец, — Завтра, стало быть и тризну устроим.

На следующее утро, после завтрака, я достал из ручья сапоги, напихал внутрь соломы и оставил сохнуть в тени деревьев. Затем взял высохшие после стирки штаны и разрезал их на квадратные куски — поручилось три пары портянок. Далее я собрал трофеи, отложенные для продажи, и отправился в деревню голяди, как славяне называли местных аборигенов за то, что те в теплое время года предпочитали обходиться минимумом одежды. Сами они называли себя ягами.

Деревня хозяев местных лесов находилась в паре километров от нашего поселения и по знакомой тропинке я добрался до неё за полчаса. У самой деревни меня встретил Атида — старший охотник рода.

— Доброе утро! — поздоровался я с голядином, с которым, как и все Крепы, был неплохо знаком.

— Приветствую тебя Скор, я ждал тебя, боги сказали, что придешь, и вот ты пришел! — любят местные некоторую театральность, тут уж ничего не поделаешь, ведь не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, куда я понесу трофеи сбывать.

— Да, Атида, вчера по воле богов многое произошло, и я хочу рассказать тебе об этом.

Охотник развернулся в сторону деревни и жестом поманил меня за собой. В селении он усадил меня за стол и одна из девушек, из одежды на которой была только короткая набедренная повязка, поставила передо мной нехитрое угощение — печеную половину тушки тетерева и чашу с квасом. Вторую половину птицы девушка положила перед Атидой. Обнаженное девичье тело магнитом притягивало взгляд, и я невольно проводил девушку глазами, отметив про себя, что фигура у неё великолепна. Охотник, заметив, куда я смотрю, гордо произнес:

— Это Кальяна, моя дочь, сама красивая девушка в племени, если хочешь, отдам её за тебя!

Неожиданно, вот же ситуация! Надо аккуратно вывернуться, чтобы не обидеть, а то за трофеи цены хорошей не даст.

— А у неё что, нет жениха? — спросил я охотника, раздумывая над ответом.

— Женихов полно, — пренебрежительно махнул рукой Атида, — Но никто из них не может похвастаться тем, что убил пятерых противников в одном бою.

Продолжая размышлять над ситуацией, я отломил ножку от тетеревиной тушки и принялся медленно её обгладывать.

— Твоё предложение очень лестно, — произнес я, проглотив мясо, — И твоя дочь очень красива, но боги мне указали, что я должен покинуть эти места, и уже сегодня вечером я ухожу.

— Ну так и уходи, — согласился со мной охотник, — Отправим вас к нашим братьям на Сож за пять переходов отсюда. Любой род ягов примет тебя и мою дочь с радостью.

— Нет, — мотнул я головой, — Я должен уйти далеко, сначала в Хареву, а там боги покажут дальнейший путь.

После моего ответа Атида несколько минут молчал, обгладывая косточки птицы, попивая квас и задумчиво разглядывая меня.

— Да, теперь я вижу, дальний и опасный путь тебе предстоит, и Кальяна будет тебе обузой, — он поставил, наконец, точку в этом деле.

— Собственно, я ведь вот зачем к вам пришел, — допив квас, я выложил на стол перед охотником четыре топора.

Атида тщательно осмотрел каждый из топоров, потом поднял на меня глаза и тоном, не терпящим возражений произнес:

— Вот за этот четыре куны, а за остальные по пять!

— Побойся богов, Атида! — возмущенно вскинулся я, — Да ты у Торопа по десять берешь, а у него топоры ничем не лучше! А ведь на этих лежит благословение богов, с помощью которых я одолел врагов. При таких ценах мне лучше их с собой в Хареву взять, там уж точно дороже продать получится! — Я насупился и поднялся со скамьи, всем своим видом показывая, что собираюсь уходить.

— Пять и по шесть! — сделал маленький шажок мне навстречу охотник.

— Ээх, Атида, я ведь к тебе по доброте душевной зашел, думал хороший ты человек, наш род с тобой всегда общий язык находил, в сложные времена помогали друг другу, думаю, почему бы не сделать доброе дело и не продать ему топоры по восемь кун. Вещь ведь в хозяйстве нужная, а Тороп дороже берет, да и когда он ещё приедет? А ты я смотрю…

— Двадцать шесть за все! — прервал меня охотник и с улыбкой добавил, — Нравится мне как ты торгуешься, не хуже Торопа, но больше не дам, не старайся.

— Эх, — с показным отчаяньем я хлопнул рукой по столу, — Боги тебе в судьи, последнюю рубашку снимаешь, забирай!

Далее пришла очередь ножей, поясов и одежды, за которые я смог выручить ещё девятнадцать шкурок. Трофейные луки я ему даже не думал предлагать, потому что яги их делали сами и более высокого качества, а все стрелы я оставил себе.

Забрав покупки, охотник исчез в своей землянке и через несколько минут вернулся с охапкой выделанных куньих шкурок, которые я, не пересчитывая, сунул в туес и закинул его за спину.

— Хорошую ты себе лодку добыл, Скор, — произнес охотник, когда я уже собирался сказать слова прощания, — Она на месте стоит, никто её не трогал, а вот с волком твоим я не знаю, что делать — он ведь человеческой плоти попробовал, убить его надо.

— То не люди были, а звери в человеческом обличьи, поэтому не спеши, понаблюдай за ним, попробуй угостить его рыбой или птицей, а там боги дадут тебе знак, ведь это они направили мне зверя в помощь.

— Мудр ты не по годам, Скорогаст, — кивнул голядин, — Так и сделаю, пусть боги помогают тебе в дальнем пути, прощай!

— И тебе боги в помощь, Атида, прощай! — После этих слов я развернулся и, не оглядываясь, покинул голядское поселение.

Вернувшись в родную деревню, я увидел там много празднично одетых мужиков из соседских родов, которые собрались на мои предстоящие похороны. Мне издалека кивали, приветствуя, но с разговорами никто не подходил. Гости кучковались с нашими мужиками и обсуждали свои привычные темы — погоду, будущий урожай, да всякие вопросы, связанные со скотом. Я тоже не стал приближаться к ним, а направился туда, где оставил свои сапоги, которые к этому времени уже успели высохнуть. Поменяв сапогах солому, я обернул их в портянки и положил в туес поверх куньих шкурок, туда же сунул и мешочек с бисером. Потом нашел, где мать положила мою трофейную одежду и тоже сложил в туес — в дороге я буду в в своей обычной рубахе. За этими заботами я не заметил, как сзади ко мне подошла Света.

— Собираешься? — с придыханием просила она.

— Ага.

— Сегодня уходишь?

— Угу.

— Возьми меня с собой!

— Чего???!!! — едва не закричал я, но вовремя успел себя одернуть и лишь сдавленно прошипел.

Увидев мою недвусмысленную реакцию, девушка, ожидавшая, вероятно, моего радостного согласия, опустилась на землю и разрыдалась. Вот тебе на! Чего удумала! С собой возьми! Вот чертовка малолетняя! У меня и без неё проблем выше крыши!

— Ты Светослава, перестань глупости выдумывать, не дело это юной девице от отчего дома с изгоем сбегать, да в дальний и опасный путь отправляться, — постарался я вправить мозги взбаламошной девчонке, сев рядом с ней на землю, — А Первун тебе хорошим мужем будет, он сильный и работящий, да и нравишься ты ему.

— Не будет никакого Первуна! — сквозь слёзы буркнула Света, — Отец с Гусём Рыжим сговорился, а он такой противный!

— Гусь Рыжий — это сын Добряты из рода Коростылей, первого старейшины племени. Лет этому Гусю далеко за тридцать, а этой зимой его жена умерла при родах. И этот перец вполне мог возжелать самую красивую невесту окрестных земель.

— А отец мой знает?

— Нет пока, наверное, да и что это изменит? Дадут ему отступного корову, а может и вообще так договорятся.

— А твой отец-то как на это пошел?

— А Добрыня ему пообещал, что в род введёт, устал папа изгоем жить. Ну и две коровы в придачу.

— Ну да неплохой обмен, от коров-то толку всяко больше, чем от девчонки. И вот что теперь делать-то? Если принимать решения разумом, как и положено умудренному годами пожилому мужчине, то, конечно же не стоит с ней связываться. Ведь в моих планах было использовать заключение брака для повышения социального статуса. При оптимальном развитии событий я хотел заработать денег в Хареве, используя свои иномирные знания, потом, хорошо подготовившись, перебраться в Царьград или Херсонес (у обоих этих вариантов были как плюсы, так и минусы) и уже в Ромейской империи жениться на местной жительнице, как минимум из среднего класса, а ещё лучше из аристократии, чтобы получить определенную поддержку и связи. Был и другой вариант — если обнаружится, что переезд в Византию связан с непреодолимыми трудностями, то можно было жениться и в Хареве на девушке из приличной семьи. Вот такие у меня были практичные планы на женитьбу. Любовь и страсть проходят быстро, а вот проблемы остаются.

Но с другой стороны, она уже сейчас красавица, через год будет вообще неотразима, такую я вряд ли в этом мире ещё встречу. И вообще, ради чего жить? Ради золота, власти и общественного положения? Всё это конечно хорошо, но красивых женщин я всегда ценил выше.

Словно почувствовав мои сомнения, девушка дрожащей рукой протянула мне небольшой кожаный мешочек:

— Ты не подумай, я не нахлебница, вот мама мне дала, здесь золотые украшения, две серебряных монеты и восемнадцать медных!

Ну да, неслыханное богатство.

— А что, твоя мать знает, что ты бежать собралась? — удивленно поинтересовался я.

— Угу, это она мне и посоветовала, сначала она хотела отца отговорить от Гуся Рыжего, но он её побил и запретил лезть в его дела. А когда она узнала, что ты уходишь, то сказала, что ты меня тоже любишь и будешь рад сбежать вместе со мной, а ты, оказывается не любишь! А я тебя люблю и что теперь будет? — после этих слов девушка опять разрыдалась.

Конечно, Бела не могла не видеть, какие взгляды я бросал на неё и на Свету. Ну да ведь на неё не только я — все мужики племени пялились. Тут надо сказать, что внешность у моих соплеменников была однообразной и довольно-таки невзрачной — все мужчины миролюбов были широколицы и коренасты с большой мышечной массой. Женщины в своём большинстве имели схожую внешность, за исключением некоторых из тех, кто был взят из других племен — голядинки, например, имели довольно неплохие фигуры, но их редко отдавали за миролюбов, а лахвичи (славяне, жившие от нас на противоположном берегу Днепра) из которых, кстати, была и моя мать, телосложением не сильно отличались от моих родичей. По этой причине Бела, имевшая изящную стройную фигуру, узкое лицо с тонкими чертами и белоснежными волосами, смотрелась в наших краях как богиня красоты, сошедшая с небес, чтобы порадовать своим присутствием простых смертных. Неправильно выразился — не только в наших краях, вообще в обеих жизнях я не встречал женщин, красивее Белы. Даже в кино и по телевизору не видел. Ну и Света в ближайшем времени будет столь же прекрасна, да она и сейчас уже весьма недурна.

— Ну что ты, — произнес я, мысленно прощаясь со своими прежними матримониальными планами, — Я ведь всегда был в тебя безнадежно влюблен, но не мог же встать поперек брата! А раз так всё повернулось, и моя тайная мечта сбывается, то я буду счастлив взять тебя с собой и быть тебе верным и заботливым мужем!

— Правда? — девушка перестала плакать и с надеждой посмотрела на меня, широко распахнув изумрудные глаза.

— Правда! — как можно убедительнее произнес я и нежно поцеловал её в мягкие соленые губы. Девушка затрепетала и подалась вперёд, но я не стал растягивать этот приятный момент, а оторвавшись от неё произнес:

— А теперь иди, не надо, чтобы нас видели вместе. Когда тризна закончится, жди меня в лесу!

Проводив взглядом девушку, я глубоко вздохнул и погрузился в размышления. Новые обстоятельства практически не повлияют на мои ближайшие планы — наличие спутницы не должно сильно усложнить дорогу до Харевы — в любом случае будет довольно непросто. А вот дальше… Придется жениться. Здесь совсем не принято жить с девушкой в одном доме до свадьбы. Хм, что называется — не думал, не гадал он, никак не ожидал он. Ну да ладно, Света девушка красивая и мне действительно очень нравится. Правда, глупа как пробка, но где здесь умную взять?

Взяв потяжелевший туес, я направился к своей землянке и вскоре ко мне подошел отец:

— Вот ты где, Скор! А то я уж было подумал, что ты ушел не дожидаясь тризны! На вот, я тебе кое-что собрал в дорогу дальнюю, — и он протянул мне кожаный мешочек, — здесь весь жемчуг, что ты за лето собрал, он твой по праву, ну и от меня десять медных монет. Немного, но чем богаты.

— Спасибо отец, — искренне поблагодарил я его и обнял.

— Пойдем, присядем в сторонке, поговорим! — он показал на лежащее бревно, лежащее неподалеку в тени берёз.

— Знаешь, сынок, — завел он разговор, когда мы уселись, — Я ведь всегда видел, что особенный, с одной стороны, вроде и послушный, шалостей да глупостей всяких не делал, и работал лучше других, а с другой… Даже не знаю как сказать — будто и не из нашего племени.

— Да как не из нашего, бать, ты на лицо то моё посмотри!

— Да не про то я! — в сердцах махнул он рукой, — Говорю же — не знаю как сказать! Ладно, не будем пока об этом, — произнес он и перешел на другую тему, — Знаешь, я считаю, что ты правильно поступил, что людоловов убил, хотя и с трудом верится, что ты смог это сделать, но видно и правда боги помогли. Полагаю, надо нам от старых обычаев отказываться. Да и не только я, многие мужики так думают, но не можем мы супротив волхвов пойти.

— Тут, пап, выбор простой — либо надо научиться защищаться, либо племя исчезнет. От малых отрядов голядины защитят, а вот если придет сотня врагов, то голядь спрячется в лесах, а у миролюбов так не получится — людей в племени много, отыщут по следам.

— Да понимаю я! — едва ли не крикнул отец, — Но волхвы даже и слышать об этом не хотят!

— А может, к родичам матери, лахвичам податься? Они ведь лучше могут за себя постоять.

— Нет, — мотнул отец головой, — В изгои не пойду!

— Ну тогда, копи деньги, — я протянул ему обратно мешочек с бисером и медяками, — Если придется туго, то надо будет бежать, бросив урожай и скотину, а вот деньги унести несложно. Бери! Я ведь у голяди сорок пять кун выторговал, сам знаешь, сколько они стоят, — конечно, было бы правильно и мой жемчуг ему отдать, но, пожалуй, это будет выглядеть не очень хорошо, ведь тогда станет очевидно, что я его обманывал, утаивая часть добытого.

Отец, тяжело вздохнув, взял мешочек обратно и с горечью произнес:

— Выходит, я тебе в дорогу и дать ничего не могу.

— Да ты что, пап, ты и мама дали мне очень много! Вы поили, кормили меня, учили уму разуму, выхаживали, когда болел, что же ещё надо? Сокол встал на крыло, теперь и пищу сам себе добудет и полетит куда захочет.

— И правда, сокол, — грустно кивнул отец, соглашаясь с моими словами, — Да, сынок, баня там ещё горячая, иди, наверное, помойся перед дорогой!

Ну да, банька это святое. Я спустился в землянку, где в пару сидели пятеро мужиков из соседних родов и пристроился рядом с ними на лавочке.

— О, Скор! — узнал меня меня один из них, — Помыться решил, перед дальней дорогой?

— Угу, — промычал я в ответ, без всякого желания поддерживать дальнейший разговор.

— А куда пойдешь? В Хареву?

— Угу, — хороший собеседник попался, сам спрашивает, сам и отвечает.

— Лодка то есть? Говорят у татей отобрал?

— Угу.

— Лодка это хорошо, — поддержал ещё один мужик — Без неё никак бы не добрался, Харева ведь на другой стороне реки…

Это точно, — включился в разговор третий, — На другой, так что без лодки не добраться, ну или зимой по льду. Но сейчас льда нет, поэтому только на лодке.

Мы ещё немного посидели, побеседовали в том же духе, а потом взялись за веники и хорошенько отхлестали друг друга, после чего в благостном настроении поднялись наверх.

В этот момент раздался громкий голос:

— Стол накрыт, прошу Крепов и гостей рассаживаться, — Это Добрята, первый старейшина племени, взял на себя роль тамады на моих похоронах.

Мы с отцом поднялись и прошли к столу, заняв причитающие нам места — я сел с торца, отец сел слева, а Добрята занял место справа. Волхв Занох разместился на противоположном от меня торце. После того, как все мужики расселись (женщинам здесь места не было), старейшина вновь взял слово:

— В трудную годину мы собрались за эти столом. По возрасту отрок, по делам своим взрослый муж Скорогаст из рода Крепов, закончил жизнь свою среди миролюбов и покидает нас. Так проводим же его достойной тризной! Вкусим пищу от щедрот Мокоши и помянем Скора добрым словом!

Закончив речь, Добрята сел, и мужики тут же потянулись с блюдам с едой. В честь моих похорон Крепы забили двух поросят, поэтому мяса на столе было предостаточно, кроме того здесь были купленные у голядинов глухари, тетерева и зайцы, свежая и пареная репа, зеленый лук, хлебные лепешки и множество кувшинов с квасом.

Алкоголя не было. Водку и самогон ещё не изобрели, ромейские вина слишком дороги для миролюбов, а собственный слабоалкогольный напиток, называвшийся пивом, а по сути являвшийся перебродившим квасом или слабой брагой, надо ставить заранее — хотя бы дней за пять. По этой причине свадьбы здесь сопровождались попойками, а похороны, как правило, были безалкогольными.

После того, как гости пару раз откусили и прожевали, по заведенной традиции поднялся мой отец и сказал:

— Сын мой получил имя Скор за то, что быстро родился, да и потом всегда оправдывал это имя… — отец ещё несколько минут рассказывал о моих детских шалостях, болезни, как я помогал по хозяйству и работал в поле, а потом стал добывать жемчуг, закончив свою речь словами, — И теперь он во власти Мокоши и других богов!

Гости его послушали, покивали, а потом опять немного поели, после чего поднялся старейшина Крепов дед Гуня, который не стал растекаться мыслью по древу, а лишь произнес: