Помоги проекту - поделись книгой:
В завершении моего рассказа следует описать мою самую прекрасную комнату. Изнутри она полностью отделана прекраснейшим китайским ореховым деревом. Подарил его мне император Хи-Кинг, с которым я переписываюсь уже 50 лет. Что-либо лучшее невозможно себе вообразить. Ни одна кисть не нарисует все это так живо. Все, что можно придумать и представить и что каждому захочется увидеть, — он здесь увидит. Я сам всегда поражаюсь, когда вхожу в свою комнату. Пеликан, который кормит семь малышей, выглядит естественнее, чем настоящий. Как будто действительно видишь его, разрывающего себе грудь, видишь, как брызжет кровь, и детеныши ее сосут. Недалеко — гремучая змея, настолько похожая на настоящую, что действительно слышишь, как она шипит. Козел на вершине скалы в тот момент, когда он собирается броситься вниз. Мой Султан в углу, как живой, когда он поедает мой желудок; моя скачка над полем пшеницы; мои чудесные приключения на море; моя поездка по воде; опасности — дракон у Сеннара; путешествие со страусом на Луну, на Марс, на Юпитер; мое возвращение на парашюте — и с соломой сквозь Луну; живая масляная бочка; эскорт саней; происшествие у Новгорода с медведем; мое путешествие на охотничьей сумке; опасные приключения в болоте у Нарвы; моя прекрасная трактирщица; моя любимая добрая жена; мой милый Боденвердер; мой сад; мой грот; моя увеселительная гора, — короче говоря, вся моя история наглядно показана на картинах этой комнаты. И так каждый может придумать историю по своему желанию. И на этом конец.
ВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ ПРЕЖНИХ ЛЕТ[240]
Он, когда еще был молодым, скакал как-то вместе с другими всадниками в зимний день и от сильной изморози и стужи так сросся с седлом, на котором сидел, что не мог с него спрыгнуть. Его вместе с седлом отнесли за печку, пока он в тепле там не оттаял.
Другой человек, когда охотился в лесу, то увидал, что молодой кабан ведет слепого, совсем старого кабана, и старый держится зубами за его хвост. Увидев это, охотник натянул лук и, так сказать, обесхвостил молодого кабана, оторвав от его тела хвост, который и остался в зубах у слепого кабана. Потом он сам ухватился за этот хвост и отвел слепого кабана больше чем за двадцать миль в Штутгарт на рынок.
Однажды, когда Кузнец шел через лес, ему повстречался огромной величины кабан с клыками, которые на локоть выдавались из его пасти. Кабан напал на Кузнеца, тот спрятался за старый дуб. Свирепый кабан, желая схватить Кузнеца, пробил своими клыками многолетний дуб так, что острие клыка выскочило с другой стороны. Кузнец, думая о том, как бы спастись, увидел это, и ему пришло на ум — ручкой кинжала загнуть и притупить острие клыка (как это делают кузнецы, загибая гвозди на ларях), чтобы не получить удара, когда кабан вырвет из дерева клык. Только в этом Кузнец и нашел свое спасение.
Когда этот же Кузнец шел селом, ему навстречу попался волк, разинувший пасть, будто он хотел его живым проглотить. Чтобы спастись, Кузнец силой втолкнул свою правую руку в волчью пасть, схватил его за хвост и вывернул наизнанку, как сапожник выворачивает сапог.
Он же подошел к замерзшей реке, через которую он, преследуемый врагами, должен был переправиться верхом. Так как никто из его спутников не захотел испробовать, сколь крепок лед на реке, то он сделал это первым. Коснувшись льда, он проломил его, упал в реку вместе с конем и долго блуждал по дну реки: наконец, он пробил лед пикой, которая была у него с собой, и таким образом выбрался вместе с конем.
Он рассказывал также много другого, во что трудно поверить. Поэтому многие говорят, что он — лживых дел мастер, а не кузнечных.
Однажды Кузнец из Каннштадта ехал верхом вдоль реки с дворянином, у которого он тогда работал. Дворянин увидал, что подо льдом болтается рыболовная верша, и сказал: «Вот хорошо бы нам достать эту вершу, полную рыбы!» Кузнец ответил ему, что это легко сделать, и, отпустив поводья, прыгнул в реку, чтобы вытащить вершу: Но его вместе с конем, раскрыв пасть, схватила и тотчас же проглотила огромной величины рыба. Когда немного погодя какой-то рыбак случайно поймал эту рыбу, выложил на стол для продажи и разрезал ее ножом, Кузнец, сидя на коне, выскочил оттуда невредимый и рассказал дворянину новую историю. (В которой, конечно, не поскупился на ложь.)
Один человек хвастался, что повидал почти всю Европу, а особенно Италию. Его спросили о городе Венеции и ее великолепных зданиях. Он ответил: «Я не могу многого рассказать о Венеции, потому что проезжал через этот город только один раз, в вечерние сумерки верхом». Когда ему сказали, что это невозможно, потому что город окружен морем, поэтому ни въехать, ни выехать из него на коне нельзя, то я сказал: «Он проезжал через город, когда была зима, и скакал по льду».
Один священник отправился в поле ловить птиц. Увидев на вершине аиста, он выпустил на него сокола, которого держал в руках. Когда сокол настиг аиста и бросился с ним вниз, то кабан, который очутился тут же, слопал сокола вместе с аистом. Священник, увидев это, подбежал и пронзил кабана копьем. Когда же дома он захотел его разделать и разрезал спину кабана ножом, оттуда невредимым вылетел сокол, еще державший в клюве аиста.
Вот как заманчиво врут наперебой, состязаясь друг с другом, этот священник и Кузнец — редкостные сочинители.
Один книгопечатник и бюргер Страсбурга <...> отправился на войну <...>, и, так как осада продолжалась долго, а защитники смело оборонялись, захотел этот всадник, которого звали Мартин Брайт[250], начать демонстрировать перед другими искусство выездки (потому что он выдавал себя за дворянина), он оделся и помчался к городу, желая увидеть там врага и пригнать его в свой лагерь. Но когда все проехали дальше и <...> попали в серьезную и большую переделку, то многие остались на поле боя ранеными и убитыми, среди них лежал и оруженосец Мартина Брайта, который увидел его скачущим прочь на своем коне и закричал ему вслед: «О дорогой юнкер Мартин Брайт, избавьте меня, ради бога, от этих мучений, ибо я не могу ни умереть, ни выздороветь». Юнкер Мартин Брайт был сердечно тронут, соскочил с коня, взял в руки свой меч, отрубил раненому голову. Но что же случилось далее? Мертвец, которому была отрублена голова, сказал: «О, да возблагодарит вас боже, дорогой Мартин Брайт, за то, что вы избавили меня от мучений, этого я не забуду во веки вечные». После этого он, Мартин Брайт, не захотел отказаться от своего намерения, снова сел на коня и поскакал к городу. Когда он проезжал сквозь створки ворот, то на него была сброшена защитная решетка, которая попала коню как раз позади седла и отрубила половину, которая и осталась там лежать. Он поскакал на передней части до рыночной площади, разворачивает коня, говорит: «Ну, кляча» — и только сейчас замечает, что у него осталась половина коня, из которой наружу торчало сено, съеденное конем утром. Добрый всадник испугался, конь упал и умер. Мартин Брайт был взят в плен и смог освободиться только через шесть месяцев, как он рассказал, и так пешком вернулся к своим[251]. Это было опасным предупреждением: если бы решетка попала на коня спереди и отрубила бы Выдуманные истории прежних лет 241 ему шею, то он бы не смог больше видеть, куда ему скакать, и ему бы пришлось жестоко и отчаянно сражаться, прежде чем он снова смог бы попасть в свой лагерь.
Когда же Мартин Брайт из этого похода вернулся домой, то однажды в масленицу ночью случилось так, что его отчим и его подмастерья-печатники вместе с другими господами и добрыми друзьями были приглашены в гости. Тут Мартин Брайт по своей старой привычке начал похваляться своими отважными делами, как показано выше, и говорить, как в одном походе он был фендриком. На это его отчим сказал: «Позвольте заметить — это ложь» <...>. Но при этом присутствовал большой шутник по прозванию Вендлинг фон Марле, наборщик, который говорит: «Да, господин, я верю в это, однажды в одной деревне случилось так, что когда поп хотел обойти со святой водой вокруг церкви, то не было ни одного крестьянина, который хотел бы нести хоругвь[252], тогда Мартин пожелал это сделать и пронес ее вокруг церкви. В это время он и был фендриком». Эта насмешка рассмешила всех и последовали шутки и смешки, и пирушка завершилась весельем.
Винцентий рассказывает: (5 акт, 1 сцена) — Невозможно поверить, какие рыцарские, мужественные, превосходные подвиги совершались в студенческую бытность и как мы с детства занимались войной. Так, наряду с другими студентами, которые были в числе 200 и 99, уложили 7000 солдат и ни одного не взяли в плен.
Мы хотим рассказать еще одну историю, так как мы сами при этом присутствовали. Она довольно неправдоподобна, но правдива. Мы штурмовали город померанцами, дынями, лимонами и гранатами и завоевали его. (Иоганн Боузет добавляет:) «Когда мы окружили город, народ там очень изголодался, ему нечего было есть. Мы набросали целую кучу померанцев, дынь, лимонов и гранат в город, а когда люди от голода побежали к яблокам, подобрали их, не обращая внимания на свои дела, мы заняли город».
Мы и весь наш род — самых благородных и именитых кровей, так что нам всегда и постоянно нравились войны, и не только мужчины, но и женщины занимались военным делом. Наша возлюбленная сестра, почившая уже в бозе, в одной крепости, которую мы осаждали, за один день штурма убила 24 парня. (Иоганн Банзер[254] добавляет:) «Это правда, беда научит, я был тогда вашим врагом. Я хотел бы рассказать вашей милости, как она это делала: она стояла на валу, и рядом с ней стоял большой котел с клейкой водой и шприц, которым она нам, врагам, впрыскивала эту клейкую воду в глаза; и когда у врагов глаза склеились, она сбросила вниз толстое бревно, которое было у нее на валу, и прежде чем люди смогли снова прийти в себя, это самое бревно убило 23 парней, а я был 24-й, в которого она попала клейкой водой, но не совсем точно, а немного ниже глаз. А как только я увидел, что бревно падает вниз, я отпрыгнул в сторону и упал на землю, и многие подумали, что я мертв, а как только у меня появилась возможность сбежать, я это и сделал.
Ваше княжеское сиятельство едва ли сможет поверить, что за опасность нам пришлось пережить; о ней я хочу рассказать лишь две вещи. Однажды мы залегли перед величественной крепостью, название которой я забыл. Тут в нас было сделано семь тысяч и несколько сот выстрелов полевыми орудиями и другими большими орудиями, но ни один не попал в нас».
(5 акт, 2 сцена). Мы знаем, что ваша княжеская милость любит стрелять гусей, журавлей и другую пернатую дичь, поэтому мы хотели бы пожелать, чтобы у нас был еще наш охотник, а ваша княжеская милость могла бы посмотреть на него. Он однажды зарядом на один выстрел подстрелил двенадцать журавлей, некоторых в крылья, других в ноги, быстро подбежал к ним, чтобы они снова не улетели, поднял их и засунул за пояс. Но тут они снова пришли в себя и, так как не было большого ветра, поднялись, унося стрелка, так что мы не могли узнать, куда он делся[255].
Однажды мы пошли гулять и отстрелили одной белке голову, однако белка все равно убежала. На другой день к нам пришел крестьянин, который рассказал, что он видел, как бегает белка, у которой нет головы. Мы тотчас подумали, что это наша белка, поэтому пошли и выстрелили в нее еще раз, так что она упала вниз в воду. У нас была охотничья собака, и, когда она попыталась вытащить ее наружу, белка укусила собаку за нос. Наконец, однако, она достала белку.
Мы были знакомы с одним человеком, который ел много корней гранатов, и наконец у него выросло гранатовое дерево из желудка, глаз и ушей, а также из дыр в ушах, покрытое хорошими гранатами. Мы их видели и сами ели[256].
(5 акт, 3 сцена). Перед этим мы слушали человека, который так сильно вопил, что вверху в церкви от этого дрожал свод, и, если бы его не попросили прекратить, свод бы упал и убил всех. Однажды мы были в пути, и когда снова приблизились к дому, то услышали очень милое пение, и не было сомнения, что поет девушка. Когда же мы оглянулись, то увидели аиста, поющего на крыше «Мое сердце тоскует по зеленому цвету».
(Иоганн Банзер: «А я слышал однажды, что один перепел очень мило пел на странную мелодию: „Кто знает, правда ль то, что люди говорят?“»).
(6 акт, 3 сцена). У нас был однажды конь. Это была неаполитанская лошадь, мы ее так выдрессировали, что она делала все, что бы мы ни приказывали, и для этого не нужны были ни кнут, ни шпоры. Она делала стойку перед курочками и зайцами, как собака. И вот однажды мы скакали ночью через кустарник, в котором протекал маленький ручеек. Конь замер, навострил уши. Тогда мы заметили, что это что-то означает, достали наш камень (который мы купили в Венеции и который прежде был деревом, но из-за того, что он долго пролежал в воде, превратился в камень, и его достоинство заключалось в том, что он давал ночью такой яркий свет, при котором можно было писать и читать), увидели в кустах трех зайцев рядышком и триста уток в ручье, убили из них семь и оставили их, так как мы не могли понять, не призраки ли это.
У нас был однажды испанский конь, который, как только он оказывался перед королем или королевой или кем-нибудь еще, принадлежащим к знатному роду, падал на колени и раскланивался перед ними, падая с одного колена на другое, а затем танцевал, не прекращая, свыше трех часов на площадке, шириной со стол, так что даже король Испанский послал к нам и приказал передать, что конь ему очень понравился, и мы должны его уступить. Когда мы отходили, на нашем пути оказалось озеро, которое замерзло. На льду его конь резвился больше двух часов, а затем помчался curito[257], и ни разу даже не поскользнулся, и ко всему тому ни разу не упал на лед. Как только король узнал об этом, он захотел дать нам за него двух прекрасных жеребцов и 6000 двойных дукатов, но мы отклонили это, из-за чего он очень рассердился. Кроме нас на этом коне никто не мог скакать, и если бы ему всегда, прежде чем мы садились за стол, не надевали мешок с кормом на морду, он бы совсем опечалился и подумал, что мы на него обижаемся. In summa[258] невозможно рассказать обо всех достоинствах этого коня, который выскакивал из воды, как охотничья собака.
Однажды на этом самом коне хотел поскакать наш слуга и немного пришпорил его, а так как он никого, кроме нас, не признавал, то он выбросил слугу из седла и сапог так, что сапоги и шпоры остались в стременах, а слуга сломал три ребра.
У нас был кузнец, который был так искусен, что мог подковать на всем скаку лошадей целого полка, ничем не. помешав их бегу.
У нас был конь, с которым мы попали в глубокое болото, и конь потерял все четыре подковы. Продвигаясь вперед, мы заметили это, снова вернулись к тому месту; конь был направлен так удачно, что в прыжке он попал на все четыре подковы, гвозди снова втянулись, и подковы встали на место. В тот же день мы проскакали еще восемь больших миль, а вечером у коня были на месте все гвозди[259].
Франц Бернер, рыцарь и благосклонный саксонец, рассказывает чудесные охотничьи истории, в которых много смешного для тех, кто их записывает. Однажды среди графов и дворян он серьезно рассказывал и даже очень уверял всех, что у него был как-то жеребец, такой быстрый, что он с ним проскочил через окно вниз в поилку для скота. Не удовлетворившись этим, жеребец снова прыгнул вверх от колодца и без особых трудов вместе с ним заскочил довольно высоко, чему надо верить так же, как Овидию в metamorphosi[261].
1. Не могу не рассказать об утках, которых рейнский граф Якоб, каноник в Страсбурге, в молодые годы настрелял из лука в Голландии и засунул их шеями за пояс, так что был полностью обвешан ими. Таким образом он отправился к постоялому двору, но заблудился на плотинах, полных воды рвах и каналах, так что не знал, где выход. Не растерявшись, он перепрыгнул через все рвы, кроме одного, который оказался слишком широким. Тогда он взялся за половину пики и с ее помощью попытался перепрыгнуть через ров. Когда же он полез по пике, стоявшей вертикально в канале, то понял, что пика слишком коротка для прыжка; поэтому он поднялся в воздухе и перепрыгнул через себя. Он вытянул пику из тины и на добрых три локтя выше отправил пику дальше. После того как он отправился туда, ему с трудом удалось добраться до суши, однако вместе со всеми своими птицами он удачно перебрался на другую сторону.
2. Однажды он сказал, что во время крестьянской войны стояла такая жара, что как-то днем он снял свою кирасу, которая была такой горячей, что он сразу высыпал на нее сало и яйца и поджарил их в ней. <...>
Я знал одного человека, который рассказывал, что однажды он видел, как зимой палач так быстро отрубил голову одному бедному человеку, что она осталась на обрубке и примерзла. После этого он привел его домой и посадил за стол. Но как только бедняга согрелся и пожелал высморкаться, он бросил голову к дверям комнаты и тотчас умер. <...>
ПРИЛОЖЕНИЯ
«ПРИКЛЮЧЕНИЯ БАРОНА МЮНХГАУЗЕНА»
В немецкой литературе XVIII в. вряд ли найдется произведение, настолько широко известное читателю и обойденное вниманием исследователей, как «Удивительные приключения барона Мюнхгаузена». И дело, видимо, не в том, что многие годы оно рассматривалось прежде всего как развлекательное.
Книга впервые возникла на британских островах, хотя и основывалась на историях, бытовавших у немецкого народа. Перевод на немецкий язык не сразу привлек внимание исследователей, тем более, что в предисловии английский издатель прямо требовал смотреть на произведение как на «карателя лжи». Как мы увидим в дальнейшем, такое отношение к книге пережило десятилетия и дошло до второй половины XX в. Однако постепенно исследователи и издатели начали отмечать более глубокий смысл произведения.
В 1781 г. на страницах журнала «Путеводитель для веселых людей» (Vademecum fur lustige Leute), издававшегося в Берлине, появились истории барона Мюнхгаузена. В восьмом номере «Путеводителя» были напечатаны 16 рассказов барона, за ними последовали еще два (в девятом номере, 1783)[263]. Они содержали эпизоды (исключая рассказ о певице Габриэли), известные по последующим изданиям книги. До настоящего времени не установлена их авторская принадлежность. В предисловии к рассказам барона в «Путеводителе» указывается на то, что они могут принадлежать самому барону, но, возможно, ему только приписываются. Фамилия рассказчика при этом скрыта аббревиатурой: М-г-з-н.
Факт существования барона Мюнхгаузена документально зафиксирован. Его история известна довольно точно. Он принадлежал к древнему роду[264], основатель которого, Гейно, сопровождал Фридриха Барбароссу в одном из крестовых походов в Палестину. Затем род почти полностью вымер, за исключением одного представителя, который был монахом. По специальному указу этот человек был отпущен из монастыря, и с него началась новая линия, получившая фамилию «Мюнхгаузены»[265]. Одним из потомков Гейно и был Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, «король лжецов» (1720—1797). Он много лет провел в России, куда попал в юности, будучи пажом при герцоге Брауншвейгском. В России барон остался на военной службе и к 1750 г. стал ротмистром. Такому успеху способствовала личная храбрость барона и, по-видимому, то обстоятельство, что он состоял при одном из главнокомандующих русскими войсками. В 1744 г. в Риге Мюнхгаузен командовал почетным караулом, встречавшим княгиню Иоанну Елизавету Анхальт-Цербскую и ее дочь Софью Августу Фридерику, будущую российскую императрицу Екатерину II. Кроме того, исторический барон принимал участие в русско-турецкой войне[266]. Таким образом, барон Мюнхгаузен хорошо знал жизнь Российской империи, побывал в различных слоях общества и многое повидал. Вернувшись домой, он рассказывал в кругу своих друзей об удивительных похождениях в стране «белых медведей»[267]. Однажды, как полагают некоторые авторы, случилось так, что среди гостей, собравшихся у барона, появился Р. Э. Распе, молодой литератор и ученый[268]. Но это, к сожалению, не подтверждено, хотя такое допущение вполне возможно, равно как и то, что барон Мюнхгаузен был знаком и с Бюргером[269].
Р. Э. Распе родился в 1737 г. в Ганновере[270]. Будучи талантливым и весьма образованным человеком, он стал профессором в Касселе. В 1775 г. ему пришлось бежать в Англию, так как из коллекций, вверенных его попечению, исчезло несколько предметов. В то время ходили слухи, что Распе, мучимый долгами, продал их. Об этом узнал правитель Касселя и приказал арестовать ученого. Распе грозило тюремное заключение, и он, зная «справедливость» княжеского суда, решил искать спасения в эмиграции. Таким образом он оказался в Великобритании и был вынужден заниматься самыми различными делами, работал в горной промышленности, заболел и умер в Ирландии, в местечке Макросе, в 1794 г., в один год с Г. А. Бюргером[271].
Сохранился слух, что Распе обладал удивительным даром рассказчика, который ему очень пригодился: во время ареста ученый так разжалобил своих конвоиров, что они позволили ему бежать из-под стражи. Так или иначе, но Распе был крупным специалистом в области минералогии[272] и вместе с Лессингом выступил против книги Клотца (профессора из Галле, учителя Бюргера). Лессинг высоко оценил поддержку Распе и написал ему 30 декабря 1768 г.: «Вероятно, этот человек постыдится и все осознает, что, видимо, и случится, когда он увидит, что не я один объявляю его в предмете искусства и древностей несведующим хвастуном»[273]. Но Распе имеет заслуги и перед немецкой литературой, точнее будет сказать, перед литературой периода «Бури и натиска», ибо он был одним из первых, кто в Германии обратил внимание на собрание баллад Т. Перси и подготовил этому сборнику хороший прием.
После появления рассказов барона в «Путеводителе» прошло два года, когда в 1785 г. Распе выпустил их в свет на английском языке.
Заслуга писателя заключается в обработке материала из «Путеводителя» и превращении его в цельное произведение, обладающее в известной мере законченной структурой и объединенное единым, рассказчиком — бароном Мюнхгаузеном. В этой книге на первое место была выдвинута мысль о наказании лжи, и эта проблема решается с позиций просветительства. Но уже в ней содержатся нападки на узкий сухой дидактизм некоторых деятелей Просвещения, и в частности на Ф. Николаи[274]. Ведь именно «плоские» рационалисты смеялись над необузданным фантазированием литераторов: выдуманными мирами, невозможными ситуациями. Так, Ф. Николаи назвал книгу о бароне Мюнхгаузене «жалкой писаниной»[275].
В начальных строках своего издания Распе указывает, что подобные рассказы могут быть использованы любым человеком для увеселения его друзей. Во вступлении к книге впервые в истории шванков полностью расшифровывается прозрачная аббревиатура фамилии рассказчика. Уже первое предложение содержит прямое указание на то, что барон «Мюнхгаузен, или Мюнхаузен, принадлежит к благородному роду из Боденвердера, что неподалеку от Хамельна на Везере, который дал немецким королевским властям последнего премьер-министра и несколько других общественных деятелей, равно справедливых и влиятельных»[276]. Далее подчеркивается, что барон не терпит врунов и стоит ему заметить, что кто-нибудь старается утвердить себя при помощи хвастовства, он ловко переводит разговор на нейтральную тему, а затем переходит на рассказы о своих путешествиях и приключениях, чем пробуждает от выдумок тех, кто чересчур увлекся[277].
Из сказанного можно сделать вывод, что барону Мюнхгаузену не чужды определенные просветительские идеалы. Барон как бы превращается в проповедника здравого смысла, осмеивающего фантазии. Возникает своеобразное положение, при котором приключения и путешествия Мюнхгаузена превращаются в лекарство от лжи. Этим же дается установка книги на исправление нравов или, по крайней мере, на критику того, что отжило.
Для первого (английского) издания книги характерно, что слушатели нигде не прерывают барона во время рассказа. Их замечания отмечены в сносках[278]. Заслугой Распе является сведение разрозненных рассказов из «Путеводителя» в единое целое, расположение шванков в их логической последовательности. Рассуждения Мюнхгаузена о плохих дорогах северной части Германии, Польши, Курляндии и Ливонии[279], нежелание барона обращаться к истории и о тому подобных предметах подчеркивают сознательное самоограничение барона, что придает его шванкам характер насмешки над собой. Размышления же барона об олене святого Губерта[280], бывшего покровителем охотников, вводят в ткань книги сатирические антицерковные мотивы. Правда, клирики в издании Распе не подверглись очень острой критике.
Другим важным моментом является размышление Мюнхгаузена о судьбе, о роли рока или провидения в жизни человека. Герой предпочитает не полагаться только на свою «счастливую звезду», он больше доверяет себе, силе своего разума, воли[281]. Это выводит книгу Распе из разряда развлекательной литературы своего времени и ставит ее в число произведений литературы Просвещения, которая стремилась научить людей пользоваться собственным разумом для преодоления трудностей. Уже в этом издании в текст книги вошли размышления барона о славе. Он считает, что слава должна принадлежать тем, кто
В предисловии к пятому изданию Распе отмечал большой успех шванков барона. Он приводит в качестве источника своих рассказов «Правдивую историю» Лукиана и подчеркивает, что книга призвана служить развлечением[285] и сатирой на некоторых писателей, которые рассказывают в своих произведениях о различных ужасах и распространяют ложь[286]. В предисловии цитируются слова Свифта в обращении «Издателя к читателю»[287]: «Все произведение, несомненно, дышит правдой, да и как могло быть иначе, если сам автор известен был такой правдивостью, что среди его соседей в Редрифе сложилась даже поговорка, когда случалось утверждать что-нибудь: это так же верно, как если бы это сказал мистер Гулливер»[288].
Книга начинается рассказом барона Мюнхгаузена о тяге к путешествиям, которая проявилась у него уже с раннего детства (гл. I у Распе в пятом издании, первое морское приключение у Бюргера). В этом шванке повествуется о правителе острова, убитом упавшим на него деревом, на котором сидела крестьянская пара. Здесь отражалась антикняжеская позиция Распе, но лишь Бюргер ввел во второе издание (1788) очень важный рассказ о продаже солдат правителем острова. Это сразу придало всему эпизоду подлинную остроту и политическую актуальность, которой не было у Распе, равно как и в рассказе барона Мюнхгаузена о начале путешествия в Россию (в изложении Распе) не было намека на «заботливые правительства земель».
Заслугой пятого издания Распе следует считать введение главы XVIII (у Бюргера «Десятое морское приключение. Второе путешествие на Луну»). В ней барон Мюнхгаузен рассказывает о желании одного своего родственника отправиться на поиски королевства Бробдингнег, которого, как намекает барон, в действительности не существует. Несмотря на отрицательное отношение к этому государству, Мюнхгаузен все равно попадает в необыкновенное королевство Луны, которое ведет войну с Солнцем. Дальнейшие события описываются так, как их мог бы описать Свифт. Барон приводит вполне «достоверные» размеры различных предметов, встретившихся на Луне, рассказывает об образе жизни обитателей этого государства, о проблемах, которые их занимают, и т. д.
Пятое издание Распе значительно больше по объему, чем предыдущее. Это скорее новая книга. Однако следует отметить, что оно не вполне завершено. Многие эпизоды соединены формально лишь личностью рассказчика.
В 1786 г. Готфрид Август Бюргер (1747— 1794) переводит книгу Распе на немецкий язык ео второго английского издания и таким образом возвращает ее в Германию.
Бюргер — один из немногих немецких писателей, занимавших последовательно демократические, даже плебейско-демократические позиции, один из крупнейших представителей движения «Бури и натиска», возникшего в литературе Германии на рубеже 1760—1770-х годов. Именно в эти годы в культурной жизни страны создаются произведения, которые ввели немецкую литературу в круг мировой литературы, — «Гётц» (1771) и «Вертер» (1774) Гёте, «Ленора» (1773) Бюргера. Несколькими годами позднее в литературу с теми же задачами вошел Ф. Шиллер («Разбойники», 1781).
Движение «Бури и натиска» восприняло антифеодальные идеи и гуманизм Просвещения. Его представители, штюрмеры, пытались выйти за рамки нормативной эстетики классицизма и преувеличенного преклонения перед Разумом. Они требовали создания национального, самобытного искусства, его демократичности, показа сильных страстей и ярких героических образов. На штюрмерство огромное влияние имел В. Шекспир, французские теоретики и драматурги Д. Дидро и Л. С. Мерсье. В творчестве Шекспира писателей привлекала свобода, с которой великий английский художник обращался с материалом пьес. Он, как считали штюрмеры, не следовал никаким правилам, выдуманным педантами, но сумел глубоко проникнуть в природу вещей, понял их всесторонние связи.
Выступая против «правил» как в искусстве, так и в социальной жизни, писатели «Бури и натиска» не имели сколько-нибудь четкой политической программы. Их бунт, как правило, был достаточно абстрактным. Основным, что объединяло различные литературные группы, была ненависть к феодально-крепостническим пережиткам, к сословным предрассудкам, к подавлению личности человека ханжеской моралью немецкого общества второй половины XVIII в. Как справедливо отмечает В. П. Неустроев, бюргерская «оппозиционность чаще проявлялась в форме абстрактного индивидуалистического протеста, в учении об исключительной роли личности в истории»[289].
Учение о «гении», о творческой, самобытной личности художника, характерное для движения «Бури и натиска», наряду с иностранными влияниями имело почву и в Германии. Так, положение об интуиции как особом, «свободном» видении поэта шло к штюрмерам из творчества сложного и многогранного философа Й. Г. Гаманна (1730—1788). И хотя его учение не было законченным, а осталось во многом фрагментарным, незавершенным, его выступление против тирании правил вызвало большое внимание к нему со стороны штюрмеров. Гаманн выступал против однобокости мертвого просветительства Николаи и Мендельссона. Для Гаманна человек есть часть природы, а не ее противник.
Наибольшее влияние на «Бурю и натиск» оказал теоретик и поэт Й. Г. Гердер (1744— 1803), создавший произведения, которые стали манифестами штюрмерства. Это работы «Шекспир» (1771) и «Извлечение из переписки об Оссиане и о песнях древних народов» (1771). Гердер развивал идеи Лессинга и некоторых иных деятелей Просвещения (Распе), которые указывали на богатство и глубину творчества Шекспира, на важность изучения образцов староанглийской поэзии. Именно штюрмеры начали подробный анализ развития литературы и искусства применительно к развитию народов, включавших в себя наиболее достойных, духовно и эмоционально развитых, отзывчивых представителей всех сословий немецкого общества XVIII в.
В обращении к народному творчеству на Гердера оказал влияние и Ж. Ж. Руссо с его теорией «естественного», вернувшегося к природе человека. Еще в переписке об Оссиане Гердер высказал мысль о том, что настоящее искусство, в котором читатель ощущает подлинную «природу», сохранилось лишь у «диких» народов, то есть тех, которые не подпали под влияние цивилизации. Неиспорченное, наивное и откровенное искусство должно служить делу образования нового немецкого самобытного искусства. Поэтому Гердер призывал писателей собирать, анализировать, обрабатывать произведения фольклора. Интерес штюрмеров к народным песням нашел воплощение в сборнике Гердера, известном под названием «Голоса народов в песнях» (1774; 1778—1779), где были собраны многие, подчас весьма редкие произведения народного творчества. Здесь представлены образцы произведений великих и малых народов, что свидетельствует об интернациональном характере исканий немецкого ученого. Этим творением Гердер поставил на один уровень художественную литературу и фольклор, что привело к обогащению профессиональной литературы и появлению множества прекрасных образцов немецкой поэзии.
Заслугой штюрмеров (в первую очередь Бюргера) является и интерес к сказкам восточных народов («Тысяча и одна ночь»). Правда, приобщение и творческое переосмысление художественных ценностей мировой культуры велись в основном через французскую литературу, в которой восточная фольклорная тематика возникает несколько раньше. В Германии лишь Г. Форстер (один из немногих немецких якобинцев) через несколько лет после Бюргера, в 1791 г., представил произведение староиндийской литературы — драму Калидасы (ок. V в.) «Шакунтала», но и оно было создано на основе перевода английского колониального чиновника В. Джонса.
Таким образом, приобщение немцев к величайшим достижениям мировой профессиональной и народной культуры может быть отнесено в Германии именно к штюрмерам. Направление «Буря и натиск» занимает несколько лет. К концу 1770-х годов оно уже в значительной степени сходит со сцены, но дает Германии выдающихся представителей национальной литературы — Гёте, Шиллера, Бюргера и др.
Бюргер родился в семье священника, с 1764 г. был вынужден по желанию деда изучать в Галле теологию, но с 1768 г. он уже студент Гёттингенского университета, штудирующий юриспруденцию, философию и филологию. В эти же годы он сближается с гёттингеноким поэтическим «Союзом рощи», но не становится его членом. С 1772 г. Бюргер — судебный чиновник и работает на этом посту до 1784 г. Занимая должность, предоставлявшую широкое поле деятельности для проходимцев и вымогателей, Бюргер защищал интересы простых людей и даже вступал в споры с владельцами земли, которым он подчинялся как чиновник. В результате неприятностей и ссор с феодальными сеньорами Бюргер оставил свое место, не принесшее ему материальной независимости, и стал приват-доцентом в Гёттингене, а с 1789 г. — там же профессором эстетики без жалования.
На протяжении всей своей жизни Бюргер неустанно боролся с нищетой, из которой ему так и не довелось выбраться. Тяжелая жизнь труженика, борьба за кусок хлеба, за содержание семьи привели к тому, что он умер в возрасте 47 лет.
Заслуги Бюргера перед немецкой литературой не вызывают сомнения. Он основоположник национальной серьезной баллады, а его «Ленора» (1773) — одно из первых и лучших произведений этого жанра в мировой литературе. Она была образцом как для многих немецких поэтов (Гёте, Шиллер), так и для ряда зарубежных литераторов (В. Скотт в Англии, В. Жуковский и П. Катенин в России). Особенно сильным в творчестве Бюргера был личный, глубоко лирический тон его произведений, а цикл песен, посвященный его любимой, «Молли», по праву считается одним из лучших в немецкоязычной литературе.
Для творчества Бюргера характерны ярко выраженные антифеодальные мотивы («Крестьянин своему сиятельному тирану», 1773), безоговорочное принятие французской революции 1789—1794 гг. Особенно показательны в этом смысле его масонские речи («Воодушевление к Свободе», 1790) и фрагмент «Из-за чего, ответь, народ...» (1793), в которых уничтожение княжеского деспотизма поднимается поэтом до уровня первоочередной национальной задачи.
Наиболее яркими в творчестве Бюргера остаются все же его работы, посвященные народному искусству и народной поэзии («Из книги Даниэля Вундерлиха», 1776) и практическое воплощение этих изысканий в балладах «Ленора», «Дикий охотник», «Граф-разбойник», «Песня о смелом человеке», «Дочь священника из Таубенхайна»,, в книге о приключениях барона Мюнхгаузена. Отличительной особенностью лучших баллад Бюргера является их песенность, народная речь, сочувствие к простому человеку, который нередко становится жертвой сиятельных разбойников. В целом немецкий поэт-демократ ставил в центр своих теоретических воззваний проблему народности и популярности художественного произведения, считая «популярность» («народность») основным, к чему должен стремиться подлинный художник.
Теория «народности» в его творчестве логично вытекала из общей линии исканий поэтов-штюрмеров, их интереса к национальному и зарубежному фольклору, к творчеству выдающихся представителей мировой литературы, в которых Бюргер видел воплощение «народности» искусства. В своих творениях он добивался слияния народного духа, народного языка, идей и проблем, волновавших народ, с высокохудожественной отработкой деталей, с техническим совершенством стиха, в конечном итоге с реалистичностью, характерной для произведений народного искусства. Недаром в произведениях Бюргера нередки мотивы, заимствованные из самой гущи жизни, которые характеризуют Бюргера как поэта-демократа, поэта обездоленных. В его творчестве слились в нерасторжимом единстве достижения предшествовавших эпох, внимательные штудии народной поэзии, поиски единомышленников, которые, как и он, стремились к созданию подлинно высокого, национального, народного искусства, поиски и открытия народной немецкой литературы.
В 1788 г. следует второй выпуск книги Бюргера, в основе которого лежит уже пятое издание Распе. Вставки и нововведения охватывают наиболее известные эпизоды. Любой из них может восприниматься как типичный для всего произведения, ибо простого упоминания полета на ядре достаточно, чтобы слушатели поняли, о какой книге идет речь. По нашим наблюдениям, совершенно новыми являются следующие эпизоды издания Бюргера: генерал с серебряной крышечкой на голове; нимб вокруг головы этого генерала; спасение от медведя при помощи жидкости и мороза; фонарь на хвосте у собаки во время охоты; падение жены и спутников барона во время охоты в старую шахту; собака Диана, державшая стойку в течение 14 дней; восьминогий заяц; похождения задней отрубленной части коня; охота на уток с кусочком сала; полет на утках; камни a priori и a posteriori; «воинственная» рука барона; искусство вольтижировки и выездки; полет на ядре; возвращение на другом ядре; прыжок коня вместе с всадником через открытые окна кареты; прыжок на коне через болото, разворот в воздухе и возвращение обратно; второй прыжок через болото, вытягивание себя и коня за косичку на собственной голове; ловля медведя при помощи меда и дышла от телеги; оставшийся в Турции конь Мюнхгаузена; эпизод с кучером, ловко выбивавшим кнутом королевский вензель; в четвертом приключении на море описание воздухоплавателя, усыпанного драгоценностями; в пятом морском приключении — реплика барона, пожелавшего рассказать еще одну историю; новые слуги барона — скороход, слухач, меткий стрелок, силач, ветродуй (пятое морское приключение); конец пятого морского приключения (у Распе — дарение султаном дам из гарема барону и его друзьям; у Бюргера — нежелание Мюнхгаузена рассказывать о своих любовных похождениях); шестое морское приключение (в 1-м изд. Бюргера — пятое морское приключение) — спор с султаном из-за вина; последний «подвиг» пращи барона и спасение офицеров; удивление приятелей барона его возвращению после продолжительного отсутствия (сон в пушке); эпизод с лунным ученым, пытающимся заранее определить, что получится из ореха; вводная реплика барона в «Путешествии по свету»; завершающий абзац всей книги.
В варианте Бюргера Мюнхгаузен уже не деревенский хвастун-англичанин. Барон у Распе лучше знал обстановку в Великобритании, чем у себя на родине. Видимо, это привело к тому, что Бюргер не использовал XII главу Распе, в которой рассказывается о различных способах употребления пращи в Лондоне (см. наст, изд., с. 137—140). Этот шванк интересен, вероятно, прежде всего англичанам, но Бюргер понял, что рассказ о шутках, сыгранных над жителями британской столицы, к тому же не отличающийся достаточной изобретательностью и выдумкой, не может увлечь немцев, не знающих многих привычек британцев. Таков, вероятно, и завершающий шванк пятого издания, в котором рассказывается о сэре Уильяме Чемберсе, который «обязан» барону идеями о китайском садоводстве[290]. Заслугой Бюргера является и то, что он в уже имевшиеся шванки Распе ввел новые предложения или отдельные высказывания, которые усиливают или развивают мысли, заложенные в них.
Бюргер — первый переводчик книги на немецкий язык[291]. Все последующие немецкие издания этого произведения являются переизданиями или переработками первого или второго варианта Бюргера. Вводя новые эпизоды и расширяя имеющиеся, Бюргер тем самым перемещает акценты сатиры Распе. Если у Распе Мюнхгаузен предстает вралем в чистом виде, которому нужна аудитория для развертывания «правдивых» историй, то у Бюргера барон далеко не такой комический персонаж, каким он может показаться на первый взгляд. Мюнхгаузен Бюргера как бы окружен невежественными людьми, над которыми он возвышается как очевидец, как знаток.
Если мы обратимся к шванкам, введенным Бюргером, то легко заметим, что в основном они посвящены охоте, причем в значительной степени являются тем необходимым звеном, без которого рассказы в интерпретации Распе представляются неполными. Таковы эпизоды охоты на уток с кусочком сала, охота с шомполом на куропаток, спасение из болота за косичку на собственной голове. Появление в книге Бюргера генерала, серебряная крышечка на голове которого прикрывает мозг, и через нее улетучиваются винные пары, может служить доказательством критического отношения автора к «безголовой» военщине, которая пропивает жизнь «самым благородным образом». Недаром этот шванк помещен Бюргером сразу после рассказа о развлечениях барона Мюнхгаузена в России и находится после рассуждений барона о нежелании занимать своих слушателей науками или утруждать их рассказами об истории и конституции России.
Новые шванки немецкого текста помогают читателю понять барона и в иной ипостаси. Барон Мюнхгаузен превращается под пером Бюргера в отличного выдумщика и беззаветного мечтателя, ведь его стремление к подвигам еще раз подтверждает неумение барона в действительности достичь результатов, хотя бы отдаленно напоминающих успехи в его фантазии. Барон-банкрот стал фантазером, который не желает мириться с ограниченностью своего существования и стремится любой ценой вырваться из привычных и узких рамок жизни. Барон Бюргера стал человеком, использующим фантастику для преобразования серой обывательской действительности в необыкновенный мир, но в то же время в мир, который возможен благодаря особой логике сказки, возможен в той мере, в какой человек в состоянии подняться над рамками мира, выйти за них, поверить в собственные силы.
Рассмотрим примеры добавлений Бюргера. Обратимся к первому абзацу книги[292]: «Я выехал из дома, направляясь в Россию, в середине зимы, с полным основанием заключив, что мороз и снег приведут наконец в порядок дороги в Северной Германии, Польше, Кур- и Лифляндии, которые, по словам всех путешественников,
Как мы видим, даже в пределах одного абзаца Бюргер, если считать по немецкому оригиналу, ввел примерно 47 новых слов[294]. При этом введенные им фразы достаточно красноречивы. Уже в первом абзаце Бюргер нелестно отзывается о правительствах, прикрывая свою издевку эпитетами, призванными их возвеличить. Бюргер насмехается и над пристрастием своих современников к вину. Вспомним, что Гёте писал по этому поводу: «В Йене и Галле грубость нравов достигла высшей точки; там была в чести лишь физическая сила, умение владеть рапирой да неистовые драки; разгул и кутежи были той точкой, на которой только и могли возникнуть и процвести эти дикие нравы»[295]. Вот почему рассказ о пьянице-генерале в первой части рассказов Мюнхгаузена можно воспринять и как косвенный выпад против подобного «развлечения» соотечественников.
В шванке о бедном нищем Бюргер заменяет выражение «этот акт милосердия» (that piece of charity) выражением «это доброе деяние» (dieses Liebeswerk). В тот же миг с небес раздается глас: «Черт меня побери, сын мой, это тебе непременно зачтется!» Это высказывание встречается в «Путеводителе» и в первом издании Распе. Пятое издание не знает такого оборота. У Бюргера эта фраза имеется в обоих изданиях. Можно предположить, что изъятие фразы из пятого издания Распе было вызвано религиозными соображениями в связи со строгостью религиозной морали пуритан-англичан. Бюргер же, напротив, использовал народно-грубоватое выражение в целях насмешки над религиозным ханжеством и для создания большего комического эффекта.
В текстовых изменениях Бюргера проявляется не только его отношение к властям и властителям, не только умение создавать комический эффект минимальными языковыми средствами (эпизод с небесным гласом), но и умение посмеяться над тупоголовыми учеными, как в эпизоде охоты на медведя с помощью двух кремней: «Однажды в Польше иссяк мой запас пороха и одновременно померк и дневной свет. По пути домой на меня напал чудовищный медведь с разинутой пастью, готовый меня проглотить. Напрасно я в поисках пуль и пороха поспешно обшаривал свои карманы. Я не нашел ничего, кроме двух ружейных кремней,
Бюргер был мастером слова. Он старался использовать такие выражения, которые можно было понять и не в их привычном значении. В этом эпизоде проявляется своеобразие сатиры Бюргера, ее многоплановость. Характерный для барона рассказ неожиданно оборачивается другой стороной: предметом осмеяния становится не столько ложь Мюнхгаузена, сколько мудрствования ученых мужей Германии. Дальнейшая фраза подчеркивает эту мысль. Бюргер выступает против философов, теории которых при проверке их опытом взлетают на воздух. Эти ученые не только сварливы, на что указывает одно из значений слова «barbeissig», но и опасны, как разъяренный медведь (Bar — медведь, beissen — кусать).
Одна из вставок относится к военным подвигам барона. В ней повествуется о похождениях задней отрубленной части коня. В пятом издании Распе барон рассказывает о том, что эта часть осталась перед воротами города, изредка вздрагивая, ибо в ней еще теплилась жизнь. Бюргер вводит образ конюха барона, который докладывает своему господину о приключениях перед воротами. Из этого эпизода на долю вставки Бюргера приходится добрая половина. Приведем ее полностью.
«<...> Сначала указанная задняя часть брыкалась изо всех сил и нанесла урон неприятельским солдатам, которые, оглушенные и ослепленные, напирали, как безумные, на решетку, а затем она победоносно, как выразился конюх, направилась на близлежащий луг, где я, полагал он, и сейчас еще мог бы найти ее. Я повернул обратно, и оставшаяся половина моего коня неслыханно быстрым галопом доскакала до луга. С большой радостью нашел я здесь вторую половину, и, к немалому удивлению, увидел, что она подыскала себе занятие, да такое любопытное, что ни один Maitre des plaisirs, при всем своем остроумии, не мог бы изобрести ничего подобного для увеселения какого-нибудь безголового субъекта. Короче говоря, задняя половина моего чудо-коня за эти короткие мгновения успела завязать близкое знакомство с кобылами, носившимися по лугу, и, предавшись наслаждениям со своим гаремом, по-видимому, забыла все перенесенные неприятности. Голова при этом, правда, столь мало принималась в расчет, что жеребята, обязанные своим существованием этому времяпрепровождению, оказались негодными ублюдками: у них не хватало всего того, чего недоставало отцу в момент их зачатия.
Имея перед собой неопровержимые доказательства того, что обе половины моего коня жизнеспособны, я поспешил вызвать нашего коновала».
Наиболее значительными примерами больших и малых вставок все же будут эпизоды, рассказывающие о пяти молодцах (пятое морское приключение в издании 1788 г., четвертое морское приключение в издании 1786 г.). Основная сюжетная линия этого рассказа следует варианту Распе в пятом издании: Мюнхгаузен выполняет секретное поручение турецкого султана и отправляется в путь. После выполнения задания он распускает свиту и попадает в наводнение. Спасшись на миндальном дереве, барон в конце концов возвращается в Турцию. Бюргер выделяет рассказ барона Мюнхгаузена о поручении в отдельное морское приключение, тогда как у Распе (пятое издание) этот шванк входит в IX главу (рассказ о воздухоплавателе). В самом начале автор заставляет барона начать повествование о приключениях в Турции. По пути барон берет себе в услужение пять «очень полезных субъектов», которые вместе имели много практических достоинств. Введение этих слуг позволило Бюргеру добавить еще одно (шестое, 1788) приключение на море, в котором повествуется о споре Мюнхгаузена с турецким султаном из-за сорта вина и о спасении барона его удивительными слугами.
Вставки Бюргера можно разбирать и далее, но уже на основании немногих примеров можно сделать вывод о самостоятельном значении книги о бароне Мюнхгаузене в немецком варианте. Попутно мы хотим обратить внимание на неточность, допущенную некоторыми издателями. Речь идет об эпизоде охоты на уток при помощи шомпола. Л. Кайм-Клоок, 3. Штреллер и В. Фридрих отмечают оригинальность этого эпизода[297], тогда как идея рассказа появляется в пятом издании Распе. Так, в его варианте барон просто забывает вынуть шомпол из ружья, а Бюргеру этот эпизод дает возможность для создания нового приключения находчивого барона[298].
Поделиться книгой: