Помоги проекту - поделись книгой:
Можно утверждать, что Г. А. Бюргер должен рассматриваться как создатель немецкой народной книги, вошедшей в золотой фонд всемирной литературы. Р. Э. Распе принадлежит заслуга в объединении разрозненных шванков из «Путеводителя» в единое произведение. О нем можно говорить как об авторе первых «Удивительных приключений» на английском языке. Следует учесть и то, что все издания на русском языке, автором которых назван Распе, содержат рассказы, целиком принадлежащие перу Бюргера.
Центральным образом книги является барон Мюнхгаузен, который всегда и везде остается верен своим желаниям как можно больше увидеть, пережить и победить. Его совершенно не смущают различного рода «мелкие» неудачи или опасности. От первой до последней истории барон упрямо стремится к первенству, претендуя на исключительное положение в мире героев. Мюнхгаузен — не сверхчеловек, он также испытывает страх, но в отличие от большинства людей (что им самим неоднократно подчеркивается) упорно ищет выход даже из невероятных ситуаций. Так, желая спастись от волка, Мюнхгаузен выворачивает его наизнанку, ибо в противном случае, как он замечает, ему бы не удалось избежать верной гибели. Начиная свой рассказ, барон берет за основу конкретную, вполне возможную ситуацию (выпал кремень из ружья), а затем переводит повествование в область фантастического, невозможного. Сделав единственное допущение, Мюнхгаузен открывает дорогу фантазии. Так, он не просто буквально истолковывает идиоматическое выражение «искры из глаз», но и выводит метафоричность идиомы в план реальности. Отклонение от здравого смысла позволяет ему построить такой рассказ, в котором кроме обыденных предметов или явлений в целом нет ничего, что позволило бы поверить в правдивость «правдивых» историй. Мастерство удивительного барона заключается в том, что он сознательно начинает свои рассказы с простой детали, которой он весьма убедительно обосновывает свою удачу. Находчивость Мюнхгаузена проистекает из желания представить себя более способным, мужественным, находчивым, чем иные люди. Поэтому его шванк в группе охотничьих рассказов строится по классической схеме народной сказки, для которой характерна трехступенчатость компонентов. В пределах рассказов можно это ясно проследить: если рассматривать всю группу как структуру, то любой шванк представляется подструктурой, а сюжетный поворот будет микроструктурой группы. Поясним нашу мысль примером (эпизод охоты на уток)[299].
Первый этап приходится на тот момент, когда барон заметил уток. Представляемое читателю-слушателю явление настолько очевидно, что никто не подумает усомниться в происходящем. Второй этап — удар о косяк двери. Это также представляется возможным и не может вызвать возражений. Любой человек в своей житейской практике хотя бы раз ощущал удар, от которого «из глаз сыплются искры». Прямое понимание переносного значения идиомы позволяет барону подготовить слушателя к следующему этапу: к моменту непосредственной охоты на уток. Обнаружив потерю кремня, Мюнхгаузен вспоминает об иной возможности добыть огонь и использует ее, ударив себя кулаком по глазу. После выстрела, совершенного лишь один раз, барон подбил «пять пар уток, четырех красноголовых нырков и пару лысух»[300]. Подобная удача стала возможна лишь потому, что барон сохранил присутствие духа, как он замечает[301].
Интересы барона Мюнхгаузена вращаются вокруг лошадей и собак. Прибыв в Россию, барон заявляет, что не будет говорить ни «об образе правления, искусстве, науках и других достопримечательностях», а обратится к более важным и значительным предметам — к лошадям и собакам[302]. Эти слова однозначно очерчивают круг интересов Мюнхгаузена. Его не волнуют достижения человеческого гения, страдания людей, их стремления, надежды, страхи. Для дворянина, подчеркивает барон, значительно более важными предметами являются развлечения, упражнения в верховой езде и тому подобные благородные занятия, а не латынь или греческий язык[303].
В военных рассказах, составляющих вторую большую группу повествований Мюнхгаузена, круг занятий барона несколько расширяется. Несмотря на то что Мюнхгаузен по сути своей военной деятельности настоящий наемник, он прикрывает это занятие фразами о своем бескорыстии. Так, при осаде Гибралтара барон отказывается от офицерского звания, предложенного генералом Эллиотом. Мюнхгаузен упорно стремится сохранить свою независимость от сильных мира сего и неустанно подчеркивает, что простая благодарность для него важнее любых материальных благ, хотя никогда не отказывается от возможности поправить свои далеко не блестящие финансовые дела.
Все шванки, входящие в книгу об «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена», имеют значительные элементы фантастики. Выделение фантастических рассказов в отдельную группу носит весьма условный характер. Их сюжеты развиваются преимущественно в мирное время, действие разворачивается в разных концах земли. Фантастические путешествия и приключения дают возможность показать барона Мюнхгаузена на широком фоне общественной жизни разных стран и народов. Конечно, было бы неверным говорить о реалистичности рассказов о далеких странах и народах. Автор, вероятно, и не стремился к документально точному показу действительности. Для него было важнее поставить Мюнхгаузена в различные положения, которые позволили бы показать его с разных сторон, выявить или оттенить его «необыкновенные качества».
Приключения и путешествия барона можно рассматривать как продолжение линии Рабле и Свифта в мировой литературе. Рабле своей книгой «Гаргантюа и Пантагрюэль» дал образец литературного произведения, которое является классическим сплавом народной средневековой культуры и культуры образованных гуманистов. Свифт показал в «Гулливере» как британские условия, так и возможности человека, который одновременно является великим и низким, мудрым и глупым, передовым и цепляющимся за рутину. Эти писатели ввели в литературный обиход тип социальной сатиры, которая позволила показать человека и окружающую его среду в их взаимообусловленности, сложности и взаимопроникновении.
Уже начальные строки книг Свифта и Распе—Бюргера в значительной степени перекликаются. Гулливер и Мюнхгаузен ведут рассказ от первого лица. Обе книги появились на свет анонимно. Они представляют собой рассказы «очевидцев» о пережитом. Но если книга Свифта является сатирой на современное писателю общество уже с первых страниц повествования, то Бюргер в значительной степени начинает свое произведение как откровенно развлекательное. Показательно, что во второе издание Бюргер не включает предисловия к четвертому английскому изданию, которое указывает параллели к «Путешествиям Гулливера» Свифта.
Свифта и Бюргера роднит отношение к ученым. Несомненно, они оба подвергают осмеянию лженауку. Бюргер верит в возможности науки в познании мира. Если английский автор показывает государство ученых, которые занимаются пустыми делами и считают, что бьются над постижением истины, то в этом смысле Свифт, безусловно, прав, обличая глупость апологетов такой науки. Бюргер чрезвычайно заинтересованно относился к науке, старался отделить ее от лженауки. Для него характерно уважение к изучению проблем, которые не могут обещать моментальных практических результатов. Он считает, что в мире существует множество вещей, о которых человек пока не имеет представления[304]. Писатель понимает это не как недостаток науки или ученых, а как несовершенство знаний человека на определенном этапе.
Задачи искусства позволяют ему использовать удивительное в творчестве. Не случайно Бюргеру импонирует фантастика Виланда, сказочный мир которого создан по законам, противоречащим реальности, но органичным для художника. Основываясь на примере Шекспира и собственных выводах из литературных штудий, Виланд строит некоторые произведения как откровенно фантастические. И тем не менее сказки Виланда пронизаны стремлением показать сложный мир реальности. Произведения писателя, несмотря на их сказочность, позволили ему развенчать глупость в ее разнообразнейших проявлениях («История абдеритов», 1774, 1781). В романе о доне Сильвио де Розальва перед читателем проходит образ романтически (сказочно) настроенного молодого человека, который верит в то, что на свете есть феи, волшебники и заколдованные принцессы. Дон Сильвио, как и дон Кихот, находится в противоречии с миром, но, в отличие от ламанчского рыцаря, Сильвио находит выход из сложившихся условий. Виланд не уводит человека в невозможное. В любом случае использование автором фантастических элементов в книге способствует в конечном итоге победе реального, земного мира.
Функции фантастики в книге о бароне Мюнхгаузене различны. Если говорить об охотничьих рассказах, то в них она служит высмеиванию страсти дворянства к охоте. Общеизвестно, каким бедствием была охота для бедного люда. Сам Бюргер в балладе «Дикий охотник» (1778) проводит перед глазами читателя одного из таких самозабвенных любителей дворянской забавы. Фантастические элементы военных рассказов барона базируются уже на иной основе, чем в шванках об охоте. В приключениях и путешествиях, в которых фантастика выступает на первый план, барон отправляется в иные миры, в космическое пространство. Жители Луны, как их рисует барон, существуют в идеальных условиях. У них нет проблемы ежедневного питания, так как вся еда вкладывается прямо в желудок и ее хватает на месяц. Вероятно, все остальное время они заняты работой. Обитатели Луны не знают любви, и люди там произрастают на самых красивых деревьях. Потребности общества в рабочих руках удовлетворяются сразу, потому что люди появляются на свет с готовыми теоретическими знаниями, а затем приступают к совершенствованию, стараясь развить и дополнить теорию практической деятельностью. У такого человека нет проблем выбора профессии, он заранее запрограммирован для определенного рода деятельности. Подобные создания — идеал рационально устроенного человека.
Вывод барона Мюнхгаузена, что град — это лунный виноград, который падает на Землю, если на Луне бушует буря, выглядит не менее «научно», чем рассуждения лжеученых о причинах природных явлений. Барон выводит одного такого «исследователя», который доказывал возможность угадать, что получится из ореха на дереве. Лунные жители не обращали на него внимания, считая его больным[305]. Бюргер от лица Мюнхгаузена уточняет, что это не просто ученый, а теолог. Хотя филологи того времени часто получали теологическое образование (и сам Бюргер изучал теологию), но им претили спекулятивные выкладки богословов. Теология искала объяснения мира, исходя из божественных откровений Библии или отцов церкви. Богословие мешало развитию науки, тормозило ее стремление к правильному познанию мира. Неудивительно, что Бюргер называет богослова больным (читай: помешанным). Резкие выпады против церковников мы встречаем и в эпизоде охоты на оленя с вишневым деревом на голове.
Для барона нет ничего необыкновенного в том, что он пишет письмо австрийской императрице Марии Терезии, запросто общается с турецким султаном, коротко знаком с генералом Эллиотом, капитаном Фиппсом и некоторыми другими. Баран старается показать, что эти связи он поддерживает лишь в дружеских целях, только для того, чтобы оказать услугу приятному человеку. В любом шванке, в котором мы видим барона с генералами, султаном, он разговаривает с ними так, будто они находятся друг с другом в самых тесных дружественных отношениях. Барону необходимо вызвать у слушателей представление о широте его знакомств. В своих контактах с владетельными особами Мюнхгаузен постоянно подчеркивает свое бескорыстие. Любой предложенный ему пост он с благодарностью отклоняет. Ему не хочется служить офицером ни в армии Эллиота, ни в армии Луны. Он не желает быть чем-либо обязанным турецкому султану, предпочитая, чтобы тот остался его должником.
Не менее примечательны утверждения барона о скромности по отношению к женщинам, хотя он прямо замечает, что русская императрица предложила в награду за его подвиги разделить с нею трон и постель. Оказывается, Мюнхгаузену вовсе не чужды рассказы о своих матримониальных делах, ему просто кажется, что все прочие случаи не идут ни в какое сравнение с предложением самодержицы всероссийской.
Книга о бароне Мюнхгаузене — это выдуманная автобиография. Герой создает легенду, в которую верит. Взаимоотношения с людьми строятся им по принципу необходимости или значимости собеседника. С тем, кто ему может пригодиться, барон поддерживает добрые отношения. Подобные связи позволяют ему много путешествовать. Мюнхгаузен побывал почти во всех частях света. Его нога ступала на русскую землю, он посетил Турцию, воевал под Гибралтаром, бывал в Англии, посетил проездом Италию, охотился на Цейлоне, дважды бродил по Луне. В книге читателя ожидают встречи с самыми различными странами и народами. Перед ним проходит вереница городов, хотя ни об одном из них нельзя с полной уверенностью сказать, что он действительно похож на реально существующий. Исторические города, как и исторические люди, призваны подчеркнуть необыкновенность приключений барона: называя имена действительно существовавших людей, Мюнхгаузен старается утвердиться в среде, к которой он не принадлежит. Несомненно, впрочем, что барон в известной мере знаком с жизнью упоминаемых персонажей. Правда, говоря о Брайдоне, Мюнхгаузен ссылается на его книгу, а не на знакомство с реальным Брайдоном. В другом случае барон свободно зачисляет в свои знакомые генерала Эллиота, капитанов Фиппса и Гамильтона, королеву Марию Терезию, турецкого султана и русскую императрицу. Их появление в повествовании способствует тому, что в книгу входит дух времени. Введение реально существовавших людей позволяет, хотя и опосредованно, понять проблемы, интересовавшие современников барона Мюнхгаузена.
Барон в любом из своих рассказов является центральным образом, а все остальные действующие лица играют вспомогательную роль. На фоне их обыденности подвиги барона приобретают большую значимость. Мюнхгаузен предстает «рыцарем без страха и упрека», он настолько непобедим, могуч, находчив, целеустремлен, что эти качества роднят его с героями штюрмерской литературы. Гвельфо («Близнецы» Клингера), Карл Моор (в «Разбойниках» Шиллера) борются, каждый по-своему, за свои права. Они отстаивают свои привилегии, стараются одолеть враждебный, ополчившийся на них мир, выступают против препятствий, возникающих перед ними, против несправедливости, которая была допущена по отношению к ним.
Подобные герои были в центре внимания литераторов-штюрмеров. Их выбор обусловлен желанием изменить мир согласно собственным представлениям, приспособить его для собственных потребностей. Конечно, герои «Бури и натиска» не схематичны. Они стараются понять условия жизни, найти в них свое место, но им присуще стремление победить любой ценой. Герой литературы штюрмеров казался сверхчеловеком, для которого не может быть никаких препятствий. «Гений» сам создает условия своей жизни, не желает мириться с гнетом обстоятельств, постоянно стремится изменить соотношение сил в свою пользу.
В книге о бароне Мюнхгаузене эти качества сильной личности «гения» доведены до абсурда. Барон Мюнхгаузен становится последним штюрмером, вставшим над трудностями жизни и событиями, полностью подчинив их своей воле. Мюнхгаузен не более односторонен, чем штюрмеры, но в отличие от некоторых из них он не идет к цели ценою преступления, даже оправданного в его собственных глазах чувством ущемленного самолюбия. Особенность барона в том, что он активен только в сфере выдумки, фантазии, но эта его бурная активность и находчивость не влекут за собой практической деятельности в реальной жизни. Мюнхгаузен превращается в штюрмера «наизнанку», в антипод героя литературы «Бури и натиска». Барон силен в преодолении невозможных ситуаций. Он штюрмер, не совершающий преступления ради раздирающих его страстей, которым он не дает свободы. Желание найти выход в хорошее, а по возможности и в лучшее, как правило, превращается в дела, но в области фантазии, в области мысли. Барон активно осуществляет свои намерения в рассказах, тогда как штюрмеры в литературных произведениях «Бури и натиска» борются в реальной для этих персонажей жизни. Деяния барона-«штюрмера» успешны. Этим он противостоит беспомощным в своем буйстве героям «бурных гениев». Но если Гвельфо борется против ограничений и несправедливости, против насильственного принижения его достоинства, даже когда он понимает эти ограничения чисто умозрительно, никак не обосновывая их, то барон Мюнхгаузен только рассуждает об ограничениях, а буйствует лишь в фантазии.
Барон Мюнхгаузен не отвергает возможности уничтожения королей[306]. Так, в одном из эпизодов барон повествует о том, как один самодержец был раздавлен упавшим на него деревом, на котором случайно сидела крестьянская пара. Ураган, вырвавший это дерево из земли и бросивший его на правителя, сделал то, что должны были сделать угнетенные обитатели острова. Бюргер сатирически подчеркивает невозможность для немцев добиться в XVIII в. уничтожения дурных монархов своими силами. В этом им должно помочь стихийное бедствие, которое вмешается в судьбу страны. Фантастика поднимается здесь до уровня социальной сатиры. Смерть кацика на острове представляет собой сатирико-пародийное изображение современной автору германской действительности, так как Мюнхгаузен рассказывает об одном из нововведений правителя, который «забирал каждого молодого парня, собственноручно избивал его, пока не превращал в героя, и время от времени продавал свою коллекцию тому из соседних князей, кто готов был дороже заплатить»[307].
Проблема продажи сынов Германии была для того времени чрезвычайно актуальной[308]. В тексте имеется почти прямое указание на то, что подобное бесчеловечное отношение к людям бытует в Германии. Так, когда барон объясняет, почему убийство короля представляется ему благим делом, он сообщает, что подобные действия были введены в этой стране после того, как правитель посетил одно из государств на севере, но тут же оговаривается, что для жителей этих островов север может находиться и на Канарских островах[309]. Но ни для кого н-е было секретом, что продажа солдат была характерна именно для германских князей.
Бюргер всегда был и оставался на стороне обездоленной части народа. Прекрасно понимая, что в Германии того периода невозможна революция, он старался показать своим соотечественникам их филистерскую тупость и близорукость. Бюргер в своей книге высмеивает не только дворянство, но и филистеров «третьего сословия», которые бы никогда не отважились выступить за свои права.
Иное дело Мюнхгаузен. Он не признает никаких ограничений своей свободы. Даже в эпизодах плена в Турции Мюнхгаузен показан не как пленник, а скорее как человек, который гостит в Турции и имеет реальную возможность уехать оттуда, когда ему заблагорассудится. Примером этого же может служить первое путешествие на Луну. Но этот эпизод имеет и другую сторону. Барон не бежит из плена, а стремится любой ценой достать серебряный топорик, залетевший на Луну (ведь это топорик его
Шванки о приключениях барона Мюнхгаузена не являются отвлеченными, абстрактными. За ними угадывается подлинный человек с его страстями, желаниями и надеждами. Эта «заземленность» образа главного героя произведения придает ему оттенок достоверности, который отсутствовал у большинства героев литературы «Бури и натиска». Барон Мюнхгаузен предстает человеком из плоти и крови. Ему доставляет удовольствие придумывать, моделировать, компоновать. Это «составление мозаики» из различных выдумок, построение строго логичного ряда «невозможного», которое вытекает последовательно из действительности в абсолютно невероятное, как у Свифта, составляет один из компонентов, одну из художественных особенностей «Удивительных приключений». Формально все происшествия, происходящие с бароном, если следовать его логике, правдивы. Они скорее даже совершенно достоверны, но общая картина получается невероятной, невозможной с позиций здравого смысла, жизненного опыта окружения барона.
Бюргер, переводя книгу о бароне, перенес в свое произведение и предисловие английского издателя, тем самым согласившись с мыслью, что «Путешествия» следует рассматривать как «зеркало лжи», в котором человек видит пустозвона и болтуна. Многие из издателей буквально приняли положение Распе и рассматривали «Приключения барона Мюнхгаузена» лишь с точки зрения критики лжи. Так, в частности, поступали некоторые русские издатели и переводчики произведения (К. Чуковский[310]). Но абсолютизация только этой стороны книги может привести (и приводила) к такому положению, когда, увлекшись развлекательной или нравоучительной стороной, исследователи забывали об одной очень важной проблеме — социально-критической основе произведения Бюргера. Ведь победа барона в своеобразном «состязании выдумок» достигалась, во-первых, тем, что он высмеивал лгуна, рассказав еще более яркую небылицу, во-вторых, захватывал слушателей умением составлять из обычного необычное, в-третьих, превосходно сознавал условия и обстановку, в которых делал «сообщения» о своих приключениях и путешествиях. Барон понимал, что от него ожидают необыкновенного, удивительного, т. е. того, что отсутствует в реальной жизни[311].
Поэтому Мюнхгаузен — сложная фигура, в которой воедино слились и непревзойденный рассказчик, удивительный мастер необыкновенного, человек, обладающий изощренной и тренированной фантазией, насмешник, использующий свой дар актера, и никчемный, жалкий филистер, трус, зазнайка, бездельник, наемник. В книге о бароне Мюнхгаузене произошел своеобразный сплав разнородных элементов в единое целое. Жанровое своеобразие складывается из традиций различных жанров литературы. Сама форма построения «Приключений» представляет собой воспоминания путешественника Мюнхгаузена о разных событиях его жизни.
Заглавие книги пародирует заглавия множества мемуарных произведений времени Бюргера и Распе. В нем содержится аннотация произведения. В то же время оно указывает и на ироническое отношение автора к предлагаемому материалу. Установка на необыкновенность, данная в заглавии книги, предваряет ее содержание. Титул книги указывает на юмористический, отчасти сатирический характер произведения. Уже само напоминание, что эти истории были рассказаны «за бутылкой в кругу своих друзей», подчеркивает определенное, снижающее значение заглавия. Оно является и наиболее широким указанием на тематическую принадлежность шванков.
С другой стороны, в книге сильно влияние приключенческих жанров. Все шванки, входящие в нее, так или иначе сообщают о приключениях неутомимого барона как в Германии, так и за ее пределами. Приключения Мюнхгаузена порождают новые авантюры. Барон постоянно оказывается в таких положениях, из которых обычный, не «авантюрный» человек не сможет выкарабкаться без ущерба. Мюнхгаузен пытается изменить неизменяемое в свою пользу. Как герой авантюрного романа, барон постоянно находится в битве с обстоятельствами, но ломает их, пробиваясь вперед. Судьба ничего «не может поделать» с Мюнхгаузеном, он сам творит свою судьбу, постоянно изменяя ход событий. Барон по своему общественному положению принадлежит к привилегированному сословию, в отличие от героя другого, сходного произведения немецкой литературы, Шельмуфского[312]. Барон оказывается втянутым в различного рода приключения по своей доброй воле. Над ним не довлеет сила рока. Даже бог всецело стоит на его стороне и интересуется, что же будет дальше.
Шельмуфский, герой книги Рейтера, — обыкновенный маленький человек, который никогда за всю жизнь не был дальше черты своего городка. Сидя в кабаке, он повествует о своих приключениях, которые настолько невозможны, что являются даже не фантазированием, а откровенным враньем. Шельмуфский даже не старается узнать немного больше того, что до него доносят слухи или рассказы таких же «бывалых» людей, как он сам[313]. Так, с важностью очевидца он сообщает доверчивым слушателям о том, что в Венеции нет воды, ибо город находится в горах, а вокруг него лежат пески. Герой Рейтера откровенно комичен. Его выдумки плоски, им не хватает точности, обоснованности, широты и конкретности шванков барона. А Мюнхгаузен фантазирует, учитывая реальную обстановку. Он всегда моделирует события, заботясь об их правдоподобии.
Мюнхгаузен и Шельмуфский (последний под другой фамилией) существовали в жизни. Но выделение барона из общей массы возможных героев отнюдь не случайно. Прототип Шельмуфского не был известен за пределами узкого региона. Мюнхгаузен же еще до появления книги о его удивительных приключениях пользовался широкой известностью в германских землях как бывалый человек и великолепный рассказчик. Появление образа дворянина-враля обусловлено и новыми социальными задачами, вставшими перед немецкими литераторами. В это время эпоха Просвещения в Германии уже приближалась к своему завершению, и «устремления немецких писателей сосредоточились на сокрушении устоев феодального общества... Поэтому хвастуном выступает теперь дворянин, и насмешка над его преувеличенным самомнением и тщеславием становится едкой»[314].
Неукротимое стремление к подвигам, непобедимость представляются чертами, роднящими барона с рыцарями ранних литературных эпох. Проходя или проезжая по различным местностям, странам и государствам, барон везде находит друзей и покровителей, которым он оказывает услуги, не заботясь, по его словам, ни о каком вознаграждении. Бескорыстность барона-рыцаря (рыцаря без дамы!) резко контрастирует с погоней за властью, деньгами, чинами, наградами, славой, которая, как можно сделать вывод из его рассказов, характерна для большинства окружающих людей. Мюнхгаузен превращается в пародийный образ, каким является дон Кихот. Герой Сервантеса путешествует в реальном мире, который он наделяет чертами, почерпнутыми из рыцарских романов. Он отправляется бороться со злом за справедливость и счастье человека. Барон Мюнхгаузен не может ответить на вопрос, что же заставляет его начать путешествовать; правда, однажды он утверждает, что путешествия с раннего детства были его единственной мечтой[315].
Герой рыцарского романа боролся и побеждал в реальном для него мире. Дон Кихот вступил в жизнь, существовавшую на самом деле. Барон Мюнхгаузен повествует о том, что якобы произошло с ним. Все его рассказы подкрепляются только постоянными уверениями в правдивости и достоверности происходящего. Даже появление спутника барона в седьмом морском приключении, служащее объективизации выдумок барона, направлено на уточнение, сатирическое «доказательство» правдоподобия событий из жизни барона.
Шванки, входящие в рассказы барона Мюнхгаузена, существенно отличаются от прозаических шванков, характерных для немецкой литературы. Если анекдоты Бебеля, Кирххоффа и прочих отделены друг от друга заглавиями и представляют собой замкнутое повествование, которое имеет обязательное морализаторское заключение или предложение, то для рассказов барона характерна непрерывность повествования. Мюнхгаузен рассуждает по ходу разговора, его отступления подтверждают ту или иную мысль. Они имеют подчас нравоучительный характер, но свободны от дидактики ранних немецких шванков. Поучительность здесь завуалирована. В своих рассказах Мюнхгаузен призывает слушателей понять, как необходимо бывает умение правильно выйти из затруднительного положения.
Для обоснования некоторых мыслей или доказательств правдивости барона поток повествования прерывается вопросами слушателей. Они принимают активное участие в создании рассказов, принуждая барона приводить дополнительные доказательства возможности происшедшего. Задавая Мюнхгаузену вопрос, слушатель как бы создает конфликтную ситуацию, выход из которой ведет к новому повороту мысли, к созданию нового шванка или к попытке теоретического обоснования Мюнхгаузеном необходимости искать и находить выход из любого создавшегося положения. В этом случае он использует все возможности, главная из которых заключается в предугадывании возможных вариантов решения задачи, а они, как окажется в дальнейшем, были единственно возможными. Мюнхгаузен сам старается доказать присутствующим, что его умение фантазировать, то есть моделировать возможное и невозможное, представляет собой крайне важное средство для достижения определенной цели.
В книге о бароне Мюнхгаузене имеет определенные особенности и развитие времени. Оно движется как бы в двух планах. Первый план — время рассказчика, второй пронизывает рассказываемые события. Оба эти плана связаны неразрывно, причем второй план совершенно немыслим без первого. Их соотнесенность создает иллюзию присутствия, соучастия слушателей-читателей. Время первого, «присутствующего» плана развивается в комнатах Мюнхгаузена. Оно ограничено и не выходит за эти рамки. Вся книга сохраняет этот «осовремененный» план, представляющий собой рамку для другого, более глубокого. Второй план, в котором происходят события, рассказанные бароном, имеет сложную структуру. Время не течет своим естественным путем из прошлого через настоящее в будущее. Оно совершает скачки. Эта прерывистость течения времени всецело зависит от рассказчика. Время второго плана распадается на части, которые охватывают самые различные этапы жизни Мюнхгаузена. «Раздробленность» времени связана и с тем, что барон как бы делится личным опытом со своими слушателями.
В этой прерывистости временного плана шванков проявляется устный характер историй барона Мюнхгаузена. Она бывает характерна, как правило, для устного сообщения, во время которого всплывают новые подробности или новые воспоминания. Эта особенность спонтанной речи позволяет оратору по своему произволу переходить от рассказа о событиях, случившихся позднее, к тем, что произошли ранее. Так, в шванке о необыкновенном коне барон, говоря о своих боевых делах, вспоминает о том, что конь был получен в Литве, чем вызывает в памяти слушателей эпизоды, связанные с этим чудесным животным. Повествовательное время целиком зависит от Мюнхгаузена. В своих рассказах барон переставляет события, сводит воедино несколько разных происшествий, чтобы вызвать в сознании читателя реакцию доверия. Практически из начальных эпизодов нельзя сделать однозначного вывода о том, что барон рассказывает о своих приключениях. Скорее можно понять его повествование как мемуарную запись, и лишь появление в тексте книги реплик типа «Вы мне не верите?», «На счастье?» разрушает это впечатление о произведении.
Созданный Мюнхгаузеном мир существует по законам фантазии барона. Для него погода — лишь источник дополнительных трудностей, которые надо преодолеть. Так, в начале книги барон Мюнхгаузен отправляется в путь в самом разгаре зимы. Передвигаясь по просторам Польши, барон замечает плохо одетого крестьянина, промерзшего насквозь. Мюнхгаузен снимает со своего плеча шубу и отдает ее бедняку[316]. Судя по всему, барон едет налегке, не имея больших запасов одежды. Тем не менее ему ни на минуту не приходит в голову мысль проехать мимо бедняги. Он оказывает человеку помощь. В другом случае зимняя дорога нужна Мюнхгаузену для показа собственной необыкновенной силы или находчивости (охота на белых медведей на Севере или перенос кареты и лошадей за пределы узкой колеи суровой зимой). Погода или природа вообще в книге о бароне Мюнхгаузене не выполняют тех функций, которых следовало бы ожидать в произведении представителя «Бури и натиска». В книге совершенно не показано, как она воздействует на внутренний мир героя. Мюнхгаузен вовсе не подвержен влиянию внешней среды. Он заставляет ее выступать на своей стороне, и природа послушно следует его желаниям. Любое стихийное бедствие только грозит смертельной опасностью. Сидя на дереве во время наводнения на Ниле, Мюнхгаузен легко проходит через опасные периоды затопления. Он практически нисколько не страдает от отсутствия привычной пищи, используя для еды все, что находит на дереве.
Следовательно, любые природные законы (тяготение, время) являются лишь подсобным материалом, подспорьем для выделения необыкновенных умений и достоинств барона. Все эти вспомогательные средства нужны Мюнхгаузену для более сильного влияния на окружающих его людей, для подтверждения собственных удивительных качеств. Они являются неотъемлемыми атрибутами повествовательной манеры барона — рассказчика и актера. Свое мастерство в выходе из неудобных положений барон демонстрирует с подлинным искусством. Он учитывает психологический настрой публики, заранее создает для себя возможность сделать отступление или отвлечь внимание окружения какой-нибудь реально возможной мелочью. Он опережает сомнение и подчас приводит совершенно необычайный рассказ другого человека с целью показать, насколько абсурдно откровенное вранье (конец первого морского приключения). Недоверие слушателя-читателя, проявляемое как вопросом в тексте, так и реакцией барона на выражение лица своего слушателя, придает широту аудитории и создает более благожелательное настроение, без которого невозможно было бы вовлечение слушателя в сферу создания рассказа, ибо шванки Мюнхгаузена следует рассматривать как книжное воплощение устного рассказа, как своего рода сценарий наоборот, так как книга о бароне Мюнхгаузене родилась из традиции устного рассказа, записанного и обработанного талантливыми писателями.
Книга об «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена» с блеском доказала возможности Бюргера-прозаика. Этому успеху способствовало в немалой степени и то, что немецкий автор использовал материал, отвечающий его взглядам на литературу. Если Ф. Блёмкер обвиняет Бюргера в том, что он не может вырваться за пределы своего языкового, духовного и т. п. окружения[317] (Бюргер по происхождению принадлежал к плебейским слоям населения), то можно полагать, что именно это окружение способствовало развитию Бюргера-художника, Бюргера — критика современных ему общественных отношений. В немецком литературоведении разных лет подчас отрицалась заслуга Бюргера — автора немецкого текста, а пальма первенства отдавалась Распе. Так, например, Ф. В. Эбелинг видит в Бюргере только «убийственно плохого переводчика части оригинального произведения»[318]. Однако такие резкие характеристики встречаются все же редко. В основном исследователи отдают должное Бюргеру, но подчеркивают значение Распе как первого автора «книжного» Мюнхгаузена.
На наш взгляд, проблему авторства следует решать следующим образом. Если речь идет о каноническом и немецком вариантах книги, то авторами следует считать Бюргера и Распе. Английское издание, без сомнения, детище Распе. Необходимо подчеркнуть, что за основу многих изданий был взят вариант-оригинал Бюргера (например, русский — в пересказе К. И. Чуковского). А. В. Блюм замечает по этому поводу: «На наш взгляд, авторские лавры следует поделить поровну между Раопе и Бюргером. Правильно поступают те переводчики и книгоиздатели, которые, предназначая книгу детям, в основном черпают материал из английского первого издания и выставляют на первом листе имя Рудольфа Эриха Распе. „Серьезные“ же, полные издания книги должны выходить под именем Готфрида Августа Бюргера»[319].
Однако будет точнее предложить следующее. Все издания должны выходить с именами Г. А. Бюргера и Р. Э. Распе на титульном листе. Э. Гризебах подсчитал, что из 4113 строк второго издания Бюргеру принадлежит 1371 строка[320], то есть треть книги. Эти строки — самые известные во всем издании. Одна треть эпизодов, предложений, реплик, введенная Бюргером, изменила композицию книги, все составные части произведения. Бюргер углубил и развил истории, имевшиеся в английских изданиях, раскрыл новые грани, благодаря чему образ барона был показан во всех его проявлениях, превратил «Мюнхгаузена» Распе в подлинно народную книгу.
Ведь «Мюнхгаузен» Бюргера, действительно, близок немецким народным книгам сатирико-комического содержания, о которых в свое время писал молодой Ф. Энгельс в статье «Немецкие народные книги» (1839)[321]. И Распе, и Бюргер в духе старинных народных книг использовали эпизоды, появлявшиеся в шванковой литературе XVI—XVII вв. («Фацетии» Бебеля, 1508—1512; «Общество в саду» Я. Фрая, 1556; и др.), в манере таких ранних книг, как «Тилль Эйленшпигель» (1515) и «Шильдбюргеры» (XVI в.)[322]. «Мюнхгаузен» Бюргера и Распе можно даже назвать «народной книгой» и поставить в один ряд с лучшими образцами немецкой народной литературы.
Книга об «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена» давно заняла прочное место в классическом наследии прошлого. До сих пор она продолжает интересовать читателей прежде всего детского возраста. Это понятно. За 200 лет, которые прошли с момента появления произведения на немецком языке, многие проблемы, бывшие острыми и актуальными, понятными для всех современников автора, постепенно меняли свой смысл и звучание, но и в более поздние времена в новых исторических условиях не ослабевал интерес читателя к этой книге. Мастерский показ различных сторон лжи, неназойливая назидательность, присущая именно варианту Бюргера, позволили произведению занять прочное место в литературе. В итоге Бюргер оказался прав, когда писал, что книга о бароне стоит многих толстых томов[323]. С другой стороны, ее живучесть связана с личностью героя, его удивительным даром фантазировать. Несмотря на целый ряд отрицательных качеств Мюнхгаузена, этот образ в целом вызывает большую симпатию вот уже многие десятилетия у самых различных читателей именно своей буйной фантазией, своим оптимизмом и верой в силу человеческого духа.
Образ барона Мюнхгаузена оказался на редкость популярным. В разные годы и в разных странах появлялся герой, в котором угадывались черты немецкого барона-фантазера (например, Тартарен из Тараскона). Правда, идейно-художественная наполненность образа меняется, но суть его остается в значительной степени прежней. Мюнхгаузеновское умение находить неожиданные решения в любой ситуации присуще героям такого типа.
Сложная простота книги придает ей специфические черты. Бюргер, автор канонического «Мюнхгаузена», сохранил в своем произведении дух бунтарства, стремления к действию, которое выходит за рамки простого непринятия действительности. Недаром М. Горький назвал эту книгу в ряду с произведениями, составляющими гордость мировой литературы[324]. Творчество Бюргера находилось на линии передовых исканий немецких литераторов. Его талант поэта-демократа нашел свое выражение в области поэзии, в разработке теории народного искусства, близкого и понятного простому человеку. Последовательное осуществление этих взглядов в художественной практике привело к созданию едва ли не самого значительного образца немецкой народной книги.
Бюргер в предисловии переводчика указывал, что он старался относиться к произведению так, как если бы оно было его собственностью, применяя книгу к стране, в которой она родилась[325]. Талант народного писателя помог Бюргеру создать настолько своеобразное произведение, что оно стало немецкой народной книгой и вошло в золотой фонд мировой литературы.
КНИГА О МЮНХГАУЗЕНЕ В РОССИИ
В России перевод «Мюнхгаузена» появился в 1790-х годах. Практически все крупные издательства постарались выпустить собственные переводы «Барона Мюнхгаузена»[326].
Основным, что отмечали ранние переводчики книги на русский язык, была морализаторская тенденция «Мюнхгаузена». Присоединяясь к высказанной в предисловии английского издателя идее назвать книгу «карателем лжи», один из них пишет: «В этой книжке представлено, будто такой хвастун, барон фон Мюнхгаузен, рассказывает свои похождения. Он лжет без всякого милосердия, так что решительно никто не поверит его рассказу...»[327]. В цитированном введении сразу отмечается этический аспект рассказов барона. Вопрос о соотношении вымысла и правды решается в пользу последней, и далее сразу же следует мораль: «Если бы кому-нибудь из вас вздумалось прихвастнуть, сказать неправду — вспомните барона фон Мюнхгаузена и постыдитесь походить на него»[328].
Влияние предисловия к английскому выпуску повлекло за собой усиление морализующего начала. Русскому издателю, видимо, было нужно показать детям, как нехорошо лгать. Он позволил себе вольно обойтись с книгой, переставив рассказы барона и объединив их в несколько групп: «1. Мои предки, детство и юность», «2. Барон на охоте», «3. Барон воюет», «4. Путешествия барона». Формально такое разделение вполне допустимо, но оно повлекло за собой дополнительные рассказы, которые отсутствуют в оригинале Бюргера[329]. Среди вставок подобного рода есть рассказ об одном предке барона, который командовал артиллерией Арминия в битве при Тевтобургском лесе, а другой перенес императора Карла V и его двух сыновей за 18 миль и т. д.
Лихой барон в интерпретации Вольфа становится совершенно удивительным человеком: его нельзя убить, потому что он носит нагрудник из рыбьей чешуи, который, как известно, «никакая, сталь не может разрубить»[330]. У него есть специальный эликсир, подаренный китайской принцессой, помогающий приращивать отрубленные части[331]. Получается, что этот Мюнхгаузен удачлив не из-за собственной силы и находчивости, а лишь благодаря владению различными волшебными приспособлениями. Перечисление и разбор изменений, внесенных в это издание, можно было бы продолжить и далее. Барон превратился в книге именно в того беззастенчивого враля, который никоим образом не вызывает к себе сочувствия.
Перевод О. И. Шмидт-Москвитиновой[332] отличается тем, что все рассказы барона расположены так, будто они рассказываются в течение 12 вечеров. Вечера первый и второй содержат шванки об охотничьих приключениях Мюнхгаузена; на третьем повествуется о поездке барона на коне через Польшу (конь на колокольне, укрощение коня в имении графа Пржобовского и высшая школа верховой езды посреди чайного сервиза, волк, вывернутый наизнанку, и лиса, надевающая свою шкуру, бешеный сюртук и волк в упряжке). Четвертый вечер посвящен боевым делам барона (взятие Очакова, половина коня, «воинственная» рука, плен).
В пятый вечер «дедушка» рассказывает «своим внукам» о пребывании барона Мюнхгаузена в плену (пчелиный пастух и путешествие на Луну в поисках топорика). Рассказывая о возвращении Мюнхгаузена на Землю, переводчица придерживается традиционного текста, но позволяет себе изменить способ, при помощи которого барон выбирается из ямы: он не роет ступеньки ногтями, а использует для этого найденный на Луне топорик.
Вечера шестой и седьмой посвящены приключениям на Цейлоне и в Египте, а восьмой — занимает рассказ о споре с султаном из-за вина. В этой книге барон посетил Сицилию, упал в Этну, побывал в гостях у Вулкана и вернулся обратно на сушу через остров, на котором идет паштетный дождь.
В 1894 г. издательство И. Д. Сытина выпустило своего «Мюнхгаузена»[333], книгу, которая представляла собой переложение историй для детей. Это издание базируется на немецком тексте, ибо содержит рассказы, включенные в свое время Бюргером[334]. В основном это издание придерживается оригинала Бюргера—Распе, но в сцену прыжка через карету внесены изменения: в карете сидел вельможа (у Сытина), а не дамы (у Бюргера); пролетая через нее, барон не извинился, тогда как в тексте немецкого поэта он не преминул снять шляпу и попросить прощения за причиненное неудобство[335].
Наиболее интересную работу по исследованию сущности книги в дореволюционный период сделала 3. Венгерова[336], хотя она ошибается, утверждая, что Бюргер перевел книгу с четвертого английского издания[337].
Несомненной заслугой Венгеровой можно признать то, что она первой поставила «Мюнхгаузена» рядом с «Гаргантюа и Пантагрюэлем», утверждая, что у Рабле «преобладает сатира, в «Мюнхгаузене» — грубовато-добродушный юмор и доходящая до фантастических размеров вера в силу человека»[338]. Правда, такое противопоставление не убеждает, — ведь в романе Рабле вера в безграничные возможности человека воплощается в образах гигантов-королей, совершающих не менее удивительные подвиги, чем деяния Мюнхгаузена. Большее отличие можно констатировать в случае обращения к главному герою произведения. Великаны Рабле совершенствуются, развиваются, тогда как герой Бюргера—Распе как бы застыл в развитии на одной ступени. На протяжении всей книги невозможно говорить об эволюции героя. Мы вправе применить термин «развитие», только учитывая все новые обстоятельства, в которые его ставят авторы книги.
Мир Мюнхгаузена — это мир невозможного, но ведь фантазия человека не знает преграды. Венгерова права, утверждая, что жизнь барона в книге проходит в условиях хотя и выдуманных, но созданных так, что «выдуманная в них действительность полна жизни и свидетельствует о творческой силе человеческого духа, способного создать из себя свой особый мир: он не похож на мир действительный, но существует всей полностью для фантазии, как всякое истинно художественное произведение»[339].
В своей статье Венгерова как бы подводит итог исследованиям ряда ученых (Эллисен, Гризебах), которые занимались установлением того нового, что внес Бюргер в книгу, но она пишет: «... теперь твердо установлено, что никакой мистификации со стороны Бюргера не было (речь идет об указании, что «Мюнхгаузен» — перевод с английского языка. — А. М.); он лишь постольку может считаться автором книги, поскольку он расширил и ввел новые подробности в свой перевод»[340]. Это «расширил и ввел новые подробности» в известной мере перечеркивает заслугу Бюргера в создании канонического текста «Мюнхгаузена», который известен во всем мире и тем более в странах с немецким языком. Поэт не просто ввел ряд новых эпизодов[341], он в уже существующие добавил предложения, которые развивали или усиливали заложенные в них идеи.
В этом же предисловии Венгерова рассматривает историю реального барона, обращается к литературным источникам книги (Лукиан, Бебель), отмечает наличие в книге фольклорных мотивов. Переводчица выделяет три категории рассказов: 1) утопии (Томас Мор, Уильям Моррис) с сатирическим изображением действительности и оптимизмом; 2) робинзонады с нравоучительным началом, где «рисуется лишь возможное, и цель их — укрепить в человеке веру в свои силы»; 3) «... рассказы, основанные на чистом вымысле, не преследующие никакой нравоучительной цели. Их задача чисто художественная. Они развлекают умы игрой фантазии, лишь изредка внося оттенок сатиры в свои измышления»[342]. (Сюда отнесены «Одиссея» и «Мюнхгаузен».)
Рассмотрим третью группу книг более подробно. Автор введения утверждает, что рассказы, включенные в «Удивительные приключения», не преследуют никакой нравоучительной цели, но этим Венгерова противоречит собственным словам: «... и Распе, и после него Бюргер старались отметить этическое значение рассказов Мюнхгаузена»[343]. Педагогическая направленность книги, подчеркиваемая обоими авторами, никогда и ни у кого не вызывала сомнения. В этом плане «Барон Мюнхгаузен» продолжает нравоучительные воспитательные традиции Просвещения, показывая, насколько может повредить человеку чересчур размашистая выдумка. Судьба исторического барона, попавшего в затруднительное положение в результате появления своего литературного портрета, доказывает это. Кроме того, переводчица преувеличивает развлекательную сторону книги, которая лишь изредка вносит «оттенок сатиры» в измышления (Венгерова). Каждое приключение барона является сатирой. Поэтому правильнее будет говорить о том, что сатира имеет различные оттенки.
Касаясь общечеловеческих качеств — храбрости, находчивости, изобретательности и т. п., — 3. Венгерова пишет, что «Мюнхгаузен» возводит их в идеал[344]. По ее мысли, эти качества помогают в борьбе со стихийными силами и со всем тем в природе, что «лишено разума и обладает лишь физической силой»[345]. В рассказах барона дух господствует над грубой силой. Для Венгеровой в этом смысле барон стоит по ту сторону добра и зла: «... Мюнхгаузен является защитником свободы духа, освободителем его от окав действительности. В этом назначение поэзии и искусства, создающих для человеческой души свой обособленный мир; там она может царить и творить, в противоположность миру действительному, в котором человек — подчиненное пассивное существо»[346]. Утверждение элитарности искусства, подчеркиваемое Венгеровой, пронизывается духом ницшеанской философии. Эстетство Мюнхгаузена поднимает его в мир поэзии, которая не соприкасается с миром действия, борьбы. Сфера деятельности поэта превращается в нечто, стоящее над действительностью, ибо в ней Венгерова усматривает «отражение и символ иной, открытой для духа сущности»[347].
Мир Мюнхгаузена невозможен в реальной жизни, но базируется на ней. И здесь Венгерова возвращается к мысли об отражении в книге наивности народного творчества: фантазия «вторгается в мир действительности и преобразовывает его своей властью»[348]. От этой мысли совершается переход к идее о том, что все блага для Мюнхгаузена только материальны, ибо он не может представить себе царство духа иначе, чем царство плоти, а это вызвано бесхитростной любовью барона к реальным благам жизни. Но ведь барон и не мог бы представить себе мир иначе. Как представитель определенного круга, он не собирается думать о чем-либо ином. По собственному признанию, его интересуют лишь лошади и собаки, к которым он относится с трогательной любовью и вниманием.
Мюнхгаузен силен в области фантазии, но он крайне далек от интеллектуальных проблем и не желает ими заниматься. В эпизодах, где ему приходится высказывать свои идеи, он исходит из вполне конкретных житейских представлений, а понятия «хорошо» и «плохо» рассматривает с позиций общечеловеческих норм своего времени: нехорошо продавать солдат, нехорошо терять надежду; хорошо быть находчивым, ловким, умелым, сильным. Усложнять подобные размышления Мюнхгаузена углублением в философские проблемы нецелесообразно, хотя в книге можно найти определенную полемику с представителями различных философских школ. Однако наиболее сильна здесь социальная сатира.
Л. Иванов в предисловии к изданию «Путешествий и приключений барона Мюнхгаузена»[349] начинает свою работу указанием на то, что под невероятностью авантюр барона «скрыт вается и кое-что посерьезнее. Прежде всего он сатирик и отражает, как в зеркале, пороки своего времени, которые, конечно, удобнее всего вывести на чистую воду в легкой, шутливой форме»[350]. Далее автор излагает биографию исторического Мюнхгаузена и биографию Р. Э. Распе. В качестве источника для книги Распе Иванов называет «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле и сказки «Тысяча и одна ночь»[351]. Бюргер же, по его мнению, уничтожил часть эпизодов, другие переработал, написал заново, для чего использовал «Фацетии» Бебеля, книгу Ланге «Deliciae academicae» и немецкие народные сказки[352].
Интересными представляются и работы С. Боброва[353]. Статья в «Северных записках» начинается утверждением, в котором «Приключения барона Мюнхгаузена» ставятся в один ряд с книгой Свифта и произведениями Гофмана. Автор рецензии указывает на то, что Распе был знаком с бароном Мюнхгаузеном и выпустил первую книжку о приключениях барона в России: «Первая часть отличается своей скромной и тонкой художественностью. Там мы не найдем ничего, что выходило бы за пределы индивидуальной сатиры. Склад языка монолитен сжатостью, отсутствием внешних украшений — простотой описательной»[354]. Вторая часть, написанная, по его мнению, второразрядным неизвестным писателем, анекдотична и подчиняет себе все остальные элементы.
«Зато третья часть с избытком вознаграждает терпеливого читателя. Бурная романтика соединилась здесь с высоким сарказмом: сарказм этот повествовал о примате искусства в мире. Так Мюнхгаузеном вдохновленный Бюргер изливает на посельников земли свое буйное негодование. И здесь Бюргеру удается одновременно достигнуть двух поставленных им целей. Сатира опровергает старый политический, жизненный и умственный строй, взывая к справедливости искусства, в это же время мы изумленно озираем превосходную архитектонику идей Бюргера, которая ведет нас к утверждению чистого и до последней степени выраженного фантазма. И Мюнхгаузен, лжец и хвастун, неожиданно нам предстает покоряющим мир поэтом. Эти пути Бюргера забыть невозможно»[355].
Во второй статье Бобров подчеркивает, что в редакции немецкого поэта «Мюнхгаузен» наконец предстает в своем наиболее полном виде. Исследователь доказывает правомерность деления всей книги на три части (Распе, неизвестный автор, Бюргер). Книжечка Распе повествует, как о том говорит ее название, о приключениях барона в России. К этим рассказам примыкают и эпизоды пребывания героя в турецком плену (первая—шестая главы). В рассказах седьмом—двадцатом Мюнхгаузен побывал в Северной Америке, на Средиземном море, в Каире, Венеции. Однако Бобров тут же пишет о запутанности вопроса об авторстве книги. «Несомненно лишь, что над „Приключениями“ работали Распе и Бюргер», — считает он[356].
В советское время попытку проинтерпретировать книгу о бароне Мюнхгаузене предпринял И. Ренц[357]. В этом издании рассказы барона распределены по вечерам. Не касаясь содержания книги, в котором присутствуют, как и в иных изданиях, вставки переводчика, упомянем, что и здесь имеются эпизоды Бюргера, и обратимся к предисловию. И. Ренц, пожалуй, впервые откровенно негативно высказывается о Распе, называя его «проходимцем»[358]. Попутно он отдает дань искусству барона рассказывать свои истории, которые привлекали в его дом самых различных слушателей. Ренц, не подкрепляя примерами свое заявление, пишет: «...целый ряд сочинителей, английских и немецких, дополнили основное произведение Распе своими „продолжениями“»[359]. Сразу же необходимо подчеркнуть, что среди немецких сочинителей не было «целого ряда». Если понимать Ренца буквально, то к ним можно отнести прежде всего Бюргера, а затем Шнорра, выпустившего «Дополнение» к «Удивительным приключениям»[360], но последний автор создал вполне самостоятельное произведение, достаточно интересное, чтобы остановиться на его исследовании. Книга Шнорра композиционно самостоятельна. Она содержит рассказ о новых похождениях барона и может рассматриваться как попытка показать Мюнхгаузена в других положениях.
В дальнейшем упоминание о «Бароне Мюнхгаузене» можно обнаружить в «Литературной энциклопедии» (1929)[361], где указывается, что в «Приключениях» сатирически изображается служилое дворянство Германии.
Первой в отечественном литературоведении статьей, непосредственно посвященной исследованию перевода «Мюнхгаузена» на русский язык, явилась статья Е. Книпович о социальности книги[362]. Автор впервые указывает, что Распе принадлежит к передовым просветителям, сплотившимся вокруг Лессинга, «которые в середине XVIII в. мужественно показывали зубы немецкому феодализму»[363]. Называя Распе «младшим сыном» просветителей, подчеркивая юмор, а не сатиричность книги, Е. Книпович рассматривает произведение как создание одного Распе, хотя тут же приводит фрагмент, который всецело принадлежит немецкому поэту-демократу Бюргеру (русский генерал с серебряной крышечкой на голове)[364].
Отдавая должное Бюргеру, автор статьи в журнале справедливо замечает, что интерес к образу барона Мюнхгаузена, воскресший в немецкой литературе XIX в., был вызван борьбой с «призраком феодализма, вернувшимся в Европу после Ватерлоо»[365]. Эта борьба подчеркивает крепкую связь жизнерадостности Мюнхгаузена с народным юмором, с традицией народного творчества, фантастических и сатирических приключений от Лукиана до Свифта. Книга «действительно является тем обличением лжи, которым считали его и сам Распэ и Бюргер»[366]. Барон Мюнхгаузен, полагает исследовательница, вызывает симпатию читателя, несмотря на свое беззастенчивое вранье, дворянское зазнайство и авантюрность. При переработке книги для детей возникает опасность выпячивания на первый план именно фантазирования, социальная сторона остается забытой. Издавая книгу для юного читателя, необходимо учитывать различные компоненты книги, так как забвение одного из них может повлечь за собой искажение идейно-художественного замысла автора.
В 1936 г. А. Горнфельд написал рецензию на очередное издание пересказа «Приключений» К. И. Чуковским[367]. Автор по традиции рассказывает биографию подлинного барона Мюнхгаузена, а затем делает попытку понять цели Бюргера и Распе. Он указывает, что задачи обоих писателей не вполне совпадают. Для англичан была вполне уместна пародия на экзотические путешествия и рассказы о заморских странах. Бюргер же имел в виду прежде всего «легкую забаву, обновляющую человеческую природу» (Горнфельд). В результате место слушателей барона — взрослых людей заняли дети и подростки. Над фантазиями Мюнхгаузена можно только смеяться, считает автор статьи, и волна насмешки над краснобайством захватывает детей. Здесь концепция Горнфельда становится неубедительной. Детям не свойственно издеваться над необычайным. Они как раз готовы поверить в фантастическое, чем и обусловлено влияние выдумок и сказок. Дело, видимо, в другом. Не насмешка над Мюнхгаузеном приковывает к его приключениям внимание детей, а именно игра фантазии, безудержный полет мысли, а затем и умение находить выход из любого положения, его находчивость, необычайная ловкость и сила. Эти его качества пленяют детей. С другой стороны, барон Мюнхгаузен превращается по воле авторов книги в обличителя социального зла, что справедливо. Проявление издевки над сильными мира сего содержится в «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена» (с давлением феодального мира пришлось столкнуться как Распе, так и Бюргеру).
В послевоенные годы наиболее интересной работой является предисловие А. В. Амстердама[368], который первым в сжатой форме выразил значение книги: «Эта книга является выдающимся памятником мировой сатирической литературы. Она вдохновлена передовыми демократическими идеями своего времени, в ней нашли воплощение лучшие национальные традиции немецкого народа»[369].
Распе воспринимал свою книгу как пародию на лживые выдумки хвастунов. Это было первым замыслом «Приключений», как полагает Амстердам. Заслугу Бюргера автор предисловия видит в изменении не только объема произведения, но и его замысла. «Под пером писателя-демократа рассказы Мюнхгаузена приобрели характер подлинно народной сатиры на немецкое юнкерство, на князей и служителей церкви»[370]. Эта демократическая сторона произведения Бюргера неотрывно связана с идеей народности и популярности, демократизма и общедоступности литературного продукта. Исследователь прав, показывая, что Бюргер был одним из немногих писателей 70—90-х годов XVIII в., «кто в своих произведениях выразил революционные настроения народа, непримиримо враждебное отношение крестьян к своим угнетателям-дворянам»[371]. Исследователь, как мы видим, первым попытался рассмотреть идеи книги в общем контексте творчества немецкого поэта-демократа. Для литературно-эстетических взглядов Бюргера характерны попытки наиболее полного приближения профессионального творчества к жизни простого народа. Его желание писать так, чтобы быть понятным как в высших, так и в низших слоях общества, нашло свое воплощение в «Удивительных приключениях барона Мюнхгаузена», которые читались всеми.
Наряду с этим «Приключения» следует рассматривать также и в плане богатых традиций сатирической и комической литературы Германии. Здесь А. В. Амстердам указывает на некоторые источники, из которых был почерпнут ряд рассказов барона («Фацетии» Бебеля, «Рыцарь-Зяблик», «Шельмуфский» Рейтера); при этом подчеркивается, что в немецком фольклоре тема «лжи» освещается по-разному. В некоторых рассказах о лжецах герой — не обманщик, скрывающий правду в личных целях, а выдумщик, забавляющий слушателей[372]. К ним можно отнести Мюнхгаузена.
Для народного рассказа о лжецах характерной является сатирическая фантастика, обличающая различные неприглядные события. Для «Мюнхгаузена» специфична смесь реально достоверных фактов с самыми невероятными выдумками, как справедливо замечает литературовед[373]. Ложь в произведении Бюргера подвергается осмеянию, ее задача — помочь разоблачению отрицательных явлений немецкой жизни[374]. Но это одна из сторон. Сложность же книги о бароне заключается в том, что она многопланова. Ложь в ней служит, с одной стороны, разоблачению беспочвенного фантазерства, а с другой — способствует в то же время развитию умения фантазировать.
Правомерны рассуждения Амстердама о пяти необыкновенных слугах барона, которые являются героями немецких народных сказок. Они совершают удивительные подвиги, причина которых — в их природных свойствах. Все вместе они огромная, никому не подвластная сила[375], но ведь эти герои не менее условны, чем литературный барон, поэтому они под стать ему. В бароне как бы собраны качества его необыкновенных слуг с добавлением другого, присущего только ему: находчивости, умения размышлять, а значит сам Мюнхгаузен является шестым членом этой удивительной группы умельцев[376]. Амстердам подметил, что слуги барона не принадлежат к его челяди[377]. Они добровольно приходят к нему на службу и так же уходят. Челядь бесполезна, она не приносит пользы, не может поддержать барона в его начинаниях, постоянно тормозит деятельность Мюнхгаузена. Поэтому автор книги нигде не говорит о дворне помещика.
Несколько слов об этой книге есть в статье Л. Лозинской[378], где еще раз подчеркивается преемственность Бюргера в традиции мировой сатирической литературы, внесение им актуальных политических намеков. Некоторое уточнение портрета исторического барона вносит Р. Белоусов[379], писавший о том, в какое неприятное положение попал К. Ф. И. фон Мюнхгаузен после выхода книги. К. Ауэрбах утверждает[380], что морские приключения «присочинены самим Распе». «В своей основе эти истории — сатира и пародия на нравы юнкерской Германии, на чванство и высокомерие дворян, их лживость и хвастовство... Повествование хвастливого барона представляет собой причудливую смесь вполне реальных, даже исторически достоверных фактов и самых невероятных выдумок»[381].
О возможностях для исследования книги о бароне в России пишет А. Блюм[382]. Б. Бегак приводит любопытные факты о переводах книги[383]. В 1798 г. появился вольный перевод «Барона Мюнхгаузена», автором которого был Николай Петрович Осипов; другое издание выпустил в Москве в 1798 г. Иван Гурьянов, где сочетал собственную фантазию с рассказами Мюнхгаузена[384]. Бегак ставит в один ряд Распе и Бюргера, подчеркивает особое значение необыкновенных слуг, «олицетворяющих народную сказочную мечту о силе, могуществе, власти над природой»[385].
Мысль о Мюнхгаузене-фантазере повторяет Р. Поспелов в статье о кинофильме чешского режиссера К. Земана: «Мюнхгаузен... уже не самодовольный, тупой враль и не хвастун — он фантазер»[386]. Насколько неверно такое утверждение (Мюнхгаузен — тупой враль и хвастун), показывают разобранные нами работы. Устоявшиеся взгляды на «Приключения барона Мюнхгаузена» мы находим и в «Истории немецкой литературы» (1975), где Бюргер прямо называется «автором всемирно известной книги...»[387], а Мюнхгаузен выводится как «невежественный, кичащийся своим титулом, чуждый каких-либо духовных интересов» человек[388].
В большинстве работ, появившихся в отечественном литературоведении в разные годы, на первое место выдвигались воспитательные, дидактические проблемы, которые поставлены в «Удивительных путешествиях и приключениях». По мере все более глубокого изучения книги начали выясняться вопросы, касающиеся специфики фантазирования. В книге начали видеть не выдумку ради пустой лжи, а гораздо более глубокие проблемы диалектики образа барона. В работах литературоведов появились идеи о социальной обусловленности, о социально-критической направленности образа Мюнхгаузена.
ИЗДАНИЯ «ПРИКЛЮЧЕНИЙ БАРОНА МЮНХГАУЗЕНА» НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ[389]
Не любо не слушай, а лгать не мешай. СПб.: Печ. у И. К. Шнорра, в нынешнем году (ок. 1791). 128 с.
Не любо не слушай, а лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах; а теперь и с новым барышком / Иждивением И. Глазунова. СПб.: Им. тип. в нынешнем году (ценз. 1797). 166 с.; Бюргера—Распе, 51 с. С доп. по мотивам Шнорра; 123 с. С доп. неизвестного писателя. С илл.
Не любо не слушай, а лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах. 4-е изд. Ч. 1. 145 с. / С доп. Шнорра. Ч. 2. Не любо не слушай; а лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах; а теперь и с новым барышком. Обе части: СПб.: Тип. И. Глазунова, 1811. Ч. 2. 85 с. Доп. неизвестного автора.
Не любо не слушай, лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах: Б 2-х ч. 5-е изд. Ч. 1, 2. Не любо не слушай, а лгать не мешай: Напечатано съизнова, с прибавками и в лицах, а теперь и с новым барышком. Обе части: СПб.: Тип. И. Глазунова, 1818. Ч. 1. 145 с.; Ч. 2. 76 с. Илл. По материалам Бюргера—Распе, Шнорра, неизвестного автора.
Не любо не слушай, лгать не мешай, или Чудная и любопытная история жизни Пустомелева, помещика Хвастуновской округи, села Вралихи, лежащего при реке Лживке / Вновь переведена и дополнена с нем. И. Гурьяновым. Ч. 1, 2. М.: Тип. Лазар. ин-та вост. яз., 1833. ИХ, 380, IV с. С доп. Шнорра и переводчика.
Не любо не слушай, лгать не мешай, или Чудная и любопытная история жизни Пустомелева, помещика Хвастуновской округи, села Вралихи, лежащего при реке Лживке. С 56 гр. авир. рис. / Вновь пер. и доп. с нем. И. Гурьяновым. Ч. 1, 2. М.: Тип. Н. Степанова, 1844. XII. 454 с. Печатано с изд. 1833 г. без перемен. С доб. Шнорра и переводчика.
Не любо не слушай, лгать не мешай: Пер. с нем. С картинами: В 2-х ч. М.: Тип. Н. Степанова, 1845. Ч. 1. 108 с.; Ч. 2. 125 с. С доп. Шнорра и переводчика.
Не любо не слушай, лгать не мешай. С картинами: В 2-х ч. М.: Тип. М. Смирновой, 1857. Ч. 1. 108 с.; Ч. 2. 125 с. Печатано с изд. 1843 г. без перемен. С доп. Шнорра и переводчика.
Приключения барона Мюнхгаузена. [СПб.]: М. О. Вольф, [1864]. 20 с.
Смешные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные им же. М.: Изд. Манухина, 1871. 36 с.
Путешествия и приключения Барона Мюнхаузена / С предисл. Ф. Гофмана; С 8 хромолитогр. рис.; Пер. С. Майковой. СПб.: Ф. А. Битепаж, [1872]. 122 с.
Не любо не слушай, а лгать не мешай: Рассказы Вральмана. В 2-х ч. М.: Изд. Е. Яковлева, 1873. Ч. 1. 35 с.; Ч. 2. 35 с. С мотивами из Шнорра.
Смешные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные им же. 2-е изд. М.: Изд. Манухина, 1874. 35 с.
Смешные приключения барона Мюнхгаузена, рассказанные им же, или Новое не любо не слушай. 3-е изд. М.: Изд. Манухина, 1879. 33 с.
Путешествия и приключения барона Мюнхаузена / С предисл. Ф. Гофмана; С 8 хромолитогр. рис.; Пер. С. Майковой. СПб.: Ф. А. Битепаж [ценз. 1881]. 121 с. -
Не любо не слушай, лгать не мешай. Ч. 1, 2. М.: Д. И. Преснов, 1883. (Утрачена во время войны. Хранилась в Государственной Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Л.).
Поделиться книгой: