Помоги проекту - поделись книгой:
Обнародованием этого полезного открытия Мюнхгаузен мог бы создать себе бессмертную славу, заработать большие деньги, — однако он слишком бескорыстен и жертвует всем на благо мира, даже своими знаниями. Мюнхгаузен никогда не желает блистать, даже если его неправильно поймут.
Итак, под самые громкие радостные людские крики я отплыл из Венеции. После нескольких дней пути я заметил, что страус выбился из сил, а наши желудки уже начали сжиматься. К счастью, мне в голову пришла хорошая мысль. Порывшись во всех своих карманах (весь провиант мы уже начисто съели), я нашел там кусок египетского миндаля[190]. Я разделил его на троих (на страуса, слугу и себя), и нам сразу стало легче. На некоторое время я распряг страуса и дал работу мехам. Между тем наши дела со страусом шли лучше, он больше стремился в высоту, а мехи — в сторону.
Чем выше, тем холоднее. Я уже так замерз, что был не выше мальчика среднего роста, а мой слуга стал размером с печеную грушу. Только страус держался молодцом. Раздувать мехи больше не удавалось, потому что Иоганн не мог шевелить руками, да и сил у него не осталось. Мы достигли лишь четверти максимальной высоты в 80 000 миль, то есть нам оставалось проделать еще около 15 000, прежде чем мы попали в зону дыхания Луны, где смогли из-за ее притяжения обойтись без страуса, и постепенно сами по себе стали падать вниз. Я уже не мог больше выдержать, устал, не спал много ночей. — Своего ветрогона я завернул в оторочку моей шубы, причем так, чтобы его голова высовывалась оттуда, воодушевил его на бодрствование и заснул. Я проспал наверняка не более 151/2 минут и услышал тоненький голосок: «Monseignoro mio altissimo!»[191] Это означает по-немецки: «Ваша высокородная милость». «А? Что случилось?» — Страус наверху издавал такой ужасный звук, будто собирался немедленно издохнуть. Мне следовало немного распрячь его. Между тем мой ветрогон хорошо отдохнул в моей шубе и у него снова прибавилось сил, чтобы раздувать мехи. Однако этого хватило не надолго, и он накрепко Примерз к ним. При помощи крошки шелухи египетского миндаля страус снова был введен в строй. Я подбодрил его, снова запряг, и мы продолжили наш путь. Когда некоторое время мы снова проплыли под парусами, мы вновь ощутили тепло, жизнь — и мой ветрогон, к своему и моему величайшему удивлению, очнулся. Вскоре мы оказались в атмосфере Луны. Тогда я распряг своего страуса. И вот мы постепенно снова разбухли и маленькой пургой упали на Луну. Мы попали как раз на северную вершину Луны, где живут такие маленькие люди, какими у нас бывают трехлетние дети. Они были такими бедными и жалкими, что я смотрел на них с искренним состраданием. Но все-таки они выглядели довольными. Они ели лишь то, что давала им природа, жалкое молоко их собак и кошек, которые были выше их ростом, и пили дрянную воду. «Здесь нечем порадовать твой желудок», — подумал я. Мало приятного. Я размышлял о том, как продолжить свое путешествие. Мой слуга тоже не хотел дольше оставаться на этом жалком осколке земли, где он не нашел ничего, кроме плохих хижин, мерзкого молока, дрянной воды и пирогов, похожих на печеные коровьи блины.
Во время путешествия очень пострадали мои глаза. Они так высохли, что я не мог ясно различать предметы. Я набил трубку табаком, потому что действительно заскучал, зажег ее от глаз большого кота, который как раз попался Мне навстречу, на самом деле приняв их за уголья[192], — и мы продолжили путешествие на Марс.
Отдохнув немного, я запряг свою птицу, полностью загрузил свой кораблик провиантом, и мы отправились в путь с удвоенным усердием. Моя птица взлетела, мой Иоганн дул, внизу все стояли, разинув рты. А в атмосфере Марса мы засели в ужасном снежном облаке. И на Марсе была зима. Солнце сидело в Козероге[193] и не могло оттуда выбраться. «Хорошо, — подумал я, — мы тогда сначала денек отдохнем». Птица, корабль — все засело накрепко. К счастью, у меня с собой была моя большая сабля, которую я некогда завоевал в войне против турок. Я работал ею, как только мог, мой Иоганн помогал, и так вот у нас через короткое время получились три вполне вместительные комнаты, которые постепенно увеличивались за счет нашего естественного тепла. Места нам всем хватало, и мы жили, как нам нравилось, цроедая свои запасы, что в такой плохой ситуации было не так и плохо. Наши комнаты, казалось, были украшены самыми красивыми драгоценными камнями. Когда я заметил, что их размеры стали увеличиваться слишком быстро, я все приготовил. Птица сидела на корабле в ожидании отплытия. Штормовой ветер полностью разогнал снежное облако и так быстро разрушил наш прекрасный воздушный замок, что мы приготовились к его полному разрушению и нашей гибели. Ветер уже схватил моего Иоганна в когти, но я сразу же поймал своего слугу за ногу и снова втащил его на корабль. В этом облаке мы провели все-таки более двух месяцев. Буря улеглась. Мы уже были в атмосфере Марса, и нам снова не нужны были ни паруса, ни крылья, ни мехи. Вот только со всех сторон нас окружал мерзкий запах. По возможности мы заткнули носы, потому что не привыкли к таким плохим запахам. Корабль опустился на один из прекраснейших лугов возле деревеньки.
Эта земля была сама по себе достаточно хороша. Я сразу же увидел несколько деревьев со странными плодами. На одном дереве висели очень большие, свешивающиеся вниз шишки. Я сорвал одну из них, развернул ее и — глядь! — к своему удивлению, обнаружил там настоящее платье с пуговицами, такое, каким оно должно быть. Мое платье немного поизносилось, я сразу же выбросил его и надел это. И для своего Иоганна я тоже сбил одну шишку. Я осмотрел и другие деревья и обнаружил такой вид орехов, в которых вместо ядра лежали великолепные башмаки. Я так подумал: люди живут здесь для того, чтобы носить одежду и башмаки, — и позднее убедился, что мои гипотезы полностью подтвердились.
Только вот люди на этом клочке земли были никудышными. Они создавали чересчур много ветра[194], у которого был такой ужасный запах, что выдержать его было почти невозможно, если бы мой Иоганн, который тоже не хотел здесь задерживаться, не залез с головой в мехи и не отгонял этот воздух от моего носа.
Я, естественно, исследовал, откуда дует ветер, и обнаружил, что главная причина заключается в слишком большой чувствительности жителей и еще большей жирности страны. Правда, люди были по росту такие же, как и мы, но лук и прочие растения были в 10 раз больше наших. Есть и заботиться о теле — вот что являлось их самой важной потребностью. Вся их жизнь заключалась лишь в еде. питье, переваривании пищи, сне. Природа удовлетворяла здесь все потребности без особых усилий.
Я едва ли пробыл здесь несколько дней, когда вдруг обнаружил пропажу своего страуса. У меня его по-пиратски украли и, как я узнал позднее, отравили. Странные люди, у них были строжайшие законы справедливости, честности, человеколюбия, целомудрия, умеренности — а были они достаточно неряшливыми, совершенно ни о чем не думая и действуя так, как им заблагорассудится.
Ночью они спали на легчайших перинах. Из тысяч продуктов они готовили себе одно-единственное сытное блюдо. Они прекрасно знали, что портят этим свои желудки, свою природу, и все же постоянно действовали против них.
Из кукурузы они готовили напиток, который был в тысячу раз крепче азотной кислоты. Они часто и помногу его пили, чтобы укрепить испорченный желудок и согнать с чела облака дурного настроения.
У них были тысячи платьев согласно любой моде. Тщеславие и уродливость — странная пара — выстроили здесь свое жилище. Небрежность и леность были их постоянными спутниками, беспорядок и грязь — их соперниками.
В особых, предназначенных для этой цели огромных домах почитали они свое высшее существо, которое обзевывали, оскорбляли, компрометировали.
Своих детей они воспитывали, как воспитывают обезьян и попугаев, — по той причине, что так было модно.
Если бы мне было нужно, чтобы мои читатели заскучали, я мог бы заполнить подобными замечаниями еще по меньшей мере с дюжину листов. Однако мне вовсе не хочется навлекать на себя неудовольствие или зевоту даже одного-единственного человека. Поэтому — о другом.
Мои чувства и мысли были направлены только на то, как попасть на Юпитер и тем самым завершить свое однажды начатое путешествие. Так я думал днем, это же мне снилось ночью. Мудрецом на Марсе был один-единственный человек, и только его можно было терпеть. Но другие его не уважали. Зато я уважал его еще больше. Поэтому меня звали, как и его, — чудаком[195], на что я почти не обращал внимания.
Он так описал мне Юпитер, что у меня не осталось иного желания, как скорее начать свое путешествие. Он мне сказал: «На Юпитере есть люди лучшей породы». Он показал мне также старинные грамоты и сообщения об этом. Он только сказал, что телесная жизнь не позволит попасть туда; сначала должна исчезнуть оболочка из праха; душа, которая наполняла лучших из людей, должна сначала расстаться с бренным телом[196]. — Я был поражен мудростью этого человека и часто беседовал с ним о вещах, от которых в иных случаях я не получал удовольствия. Он умел преподносить все это так приятно и возвышенно, что я не мог не заметить, что симпатизирую его чувствам.
«Бонзы, — сказал он мне однажды, — делают людей несчастными. Если бы они служили примером, то и народ был бы иным. Кроме того, они обманывали народ смешной химерой, что тело, которое здесь совершенно разлагается уже через 12 часов, если даже его вовсе не трогать, когда-нибудь, через многие тысячи лет, снова выйдет из земли с той самой сущностью и обликом, с той же самой кожей, ногами и членами. И в это верит неразумная часть населения. Меня и еще несколько человек не уважают за то, что мы думаем иначе. Мы считаем, что части наших тел снова станут тем, чем они были, — снова перейдут в природу и вселятся в иной прах. А наши души получат от божества по поступкам, совершенным здесь, на земле, более изящное или грубое, большее тело на Юпитере или в каком-либо другом из бесчисленных миров в великом царстве Бога»[197].
Я дивился мудрости этого достойного человека и молчал.
Мое путешествие на Юпитер не выходило у меня из головы. Долго я ломал себе голову, пока однажды не увидел сон, просветивший меня. Я этому несказанно обрадовался, ибо на Марсе я не мог дольше находиться из-за вони, хотя к ней уже весьма привык.
Сон по своему содержанию был таков: возьми своего Иоганна, сожги его на ярком огне в камине, и как только ты увидишь, как отлетает ввысь его душа, словно сожженный кусочек льна или бумаги, то будь настороже в этот момент, и все задуманное тобой сбудется. На следующее утро, не долго думая, я очень сильно развел в камине огонь, — Иоганн уже несколько раз спрашивал, что это должно значить, — жара стала совершенно невыносимой, и, прежде чем он сообразил, я схватил его за косичку, сунул его ноги в огонь, он издал громкий крик, воспротивился так, что силы мои почти иссякли, и в один миг сгорел, как лучинка, а его несгораемая душа с большой скоростью тотчас отправилась вверх. Я учел скорость, ухватился за нее и так попал на Юпитер, не поняв, каким образом.
Оказавшись на Юпитере, я сделал несколько любопытных открытий, приключившихся во время моего путешествия.
Я весь светился. Вероятно, это было вызвано большой скоростью. Я смог увидеть глубины своего сердца.
Совсем недалеко от Юпитера я, видимо, слишком приблизился к одному из его спутников, который, вероятно, благодаря скорости полета, проскользнул в широкий карман моего сюртука. Я вдруг почувствовал в кармане мощное землетрясение, и когда я засунул туда руку, то в ней оказался маленький славный шарик размером примерно с лимон, который постоянно норовил улететь прочь. Смотреть на это было очень приятно. Ведь он мог бы навечно покинуть своих соседей или по меньшей мере изменить свое местоположение, будь у меня желание уничтожить это создание творца. Между тем мои глаза стали настолько, ясными и светлыми, что я без особого труда различил на нем моря, реки, города, деревни — короче говоря, все то, что обычно встречается на нашей земле. И еще я увидел, — правда, через продолжительное время, когда всматривался в одну точку (подумайте только об удивительно малых размерах!), как мне казалось двигающуюся, — я заметил, что этот комочек земли населен живыми существами. Это был непрерывно двигавшийся комочек. Я схватил его, как обычную понюшку табаку, положил на ладонь, — глядь — все они выстроились, и вскоре я увидел такую дисциплинированную армию, что мог смотреть сквозь все колонны. Затем они съежились, как блохи, которые заставляют двигаться руки прекрасных дам. Одна часть забралась в волосы на моей руке, другая — их преследовала. Последние показались мне победителями, первые — побежденными. Один из них показался мне особенно большим. А предводитель, явно смущаясь, думал, что находится в лесу. Он все время оглядывался и строил жалкие гримасы. Я не хотел более мучить бедолаг и поставил их всех на то место, с коего я их взял, чтобы посвятить свое внимание другим предметам[198]. — Недалеко было небольшое болото. Я увидел, что оно кишело маленькими зверьками, которые, выглядывая наружу, как лягушки, тем не менее походили на людей. Я внимательно присмотрелся и обнаружил на их лбах имена, как клейма, — «кузнецы лжи Мюнхгаузена». Лжецов, которые приписали мне этот мерзкий пасквиль — книгу, в которой нет и десяти моих сказок, которые уже тысячи раз рассказывались детям в комнатах нянюшек, — этих кузнецов лжи я увидел ползающими в воде друг подле друга. Язык, письмо — все было у них отнято, дабы они не могли более морочить порядочных людей. Я получил немалое наслаждение и подумал о старом предсказании, которое сейчас сбылось:
«Черт меня побери, сын мой! Тебе за это воздастся»[199], и вскоре снова раздался Глас:
«Так был отомщен Мюнхгаузен».
«Так пейте же всегда, но пусть вас всегда мучит жажда, — сказал я. — Это заслуженная расплата». От радости я забыл крепко держать шар, и он ускользнул от меня. Я хотел его поймать, но он сбежал и при помощи своего газа на моих глазах вернулся на свое место.
Великий Гершель[200] в Лондоне заметил невооруженным глазом, что среди спутников Юпитера он отсутствовал два раза по 24 часа, а затем снова появился на своем месте.
Все, о чем мне рассказал мудрец, было чистой правдой. Это был самый настоящий рай. Жители этого счастливого земного шара были не выше 72 футов, то есть в 12 раз больше нас, — впрочем, они были устроены, как и мы. Если бы я однажды не ушел с дороги такой огромной машины, то она бы меня раздавила, как червя. — Нельзя описать, как странно они здесь ели и пили. Когда мне хотелось что-нибудь взять с такого стола, то мне нужно было взбираться наверх по петлицам платья моего Иоганна (получившего здесь белое платье из тафты), чтобы что-нибудь достать или поставить. Их столы, их сиденья — все было соответствующей им величины. Я мог бы сидеть на краю бокала, подобно мухе. Все вокруг изумляло меня. Такое согласие, такая приятность, такие нежные запахи, такая изысканная еда и питье превосходят всякие описания[201]. Я не могу упрекнуть Павла за то, что он восхитился третьим небом[202]. Один человек, к которому мой слуга сразу же поступил, любил меня за то, что я чесал ему ногу. Тогда он опускал руку, сажал меня на большой палец своей левой руки и позволял мне скакать на нем верхом. Глаза у него были такими светлыми и пламенными, что я не мог долго выдерживать его взгляда, хотя и пользовался его глазами при чистке бороды, потому что здесь нельзя было найти зеркал, и при этом они сослужили мне прекрасную службу.
Люди много со мной разговаривали, но я их не понимал. Однако я видел, что живу среди добрых людей, которые находят удовольствие во всех творениях. У них не было обыкновения, как в Европе или в Германии, уничтожать все, что отличается от них, вредно это или полезно. Если бы я был в таком же положении в Европе и если бы я, как муха или комар, пил из стакана 72-футового существа или если бы вовсе по ошибке туда свалился, как это иногда случалось, — со мной разделались бы самым ужасным образом, растоптали бы насмерть, сожгли бы на огне, повыдергивали бы мне один член за другим и нашли бы удовольствие в этой суете или учинили бы со мной еще какую-нибудь штуку.
Я не смог здесь все осмотреть так, как мне хотелось, но заметил, что нигде не видел меньше потребностей, чем здесь, и не встречал таких умеренных людей, нигде — более красивых женщин и девушек. Храм природы был для них домом божьим. — Все они были жрецами, все королями, потому что они не нуждались в высшей власти, потому что все здесь были совершенны душой и телом. Они были самыми счастливыми, каких только можно себе представить. Они проживали свои зоны[203] в блаженнейшем довольстве и невинности.
Юпитер, как я узнал у моего Иоганна, был самой совершенной планетой. Полосы вокруг него, видные отсюда, были водой и морями; жители самым лучшим образом использовали их то для купания, то для увеселительных прогулок на кораблях. Светлые полосы — это превосходные равнины, частично поросшие лесами, украшением которых были изысканнейшие благовонные деревья, гроты и аллеи для прогулок. — В качестве образца для своего сада я взял по одному Bosquet'у и гроту, потому что они мне чрезвычайно понравились. — Здесь люди любовались природой и становились еще возвышеннее. Все думали одинаково, все были правдивы и все — добры. Здесь не было ни споров, ни упрямцев и упрямства, ни клеветников, ни мятежников, ни юристов, адвокатов, докторов-ловкачей и обрезателей кошельков. Все были довольны тем, что имели, и искали свое высшее счастье в том, чтобы стать еще более совершенными для мира, в котором жили.
Здесь я встретил некоторых старых знакомых. Среди них — великого Эйлера из Петербурга[204]. У него была прекрасная обсерватория. Он по-дружески приветствовал меня и показал мне нашу Землю, которая была так мала, что я не мог отличить ее от других малых звезд, так мала, как и любая маленькая звезда, которую видишь с Земли. Его глаза настолько отличались от моих пока еще земных глаз, что он мог видеть идущих по Земле людей. Это был совершенный, полный сил человек. Он предсказал мне много великих событий в земном мире[205], коими я не хотел бы пугать своих друзей. Однако я не могу не затронуть одного из предсказаний, потому что, как мне кажется, оно вскоре сбудется: то, что воздух обложат налогом и подчинят себе. — Он мог свободно парить в пространстве. Он бы и меня охотно научил, но это было невозможно при моем весе. Когда я ему сказал, что хотел бы вернуться на Землю, он дал мне парашют собственного изобретения, с которым я мог не спеша путешествовать от планеты к планете. Мне нужно было только использовать поднимающееся и падающее давление.
Как раз в тот момент, когда я собрался им воспользоваться, мне повстречался старший лесничий X. Я бы его не признал, если бы не его собаки. Тотчас он поднял меня вверх, посадил в одну из своих жилетных петель и весьма дружелюбно заговорил со мной. Мне пришлось рассказать ему о многих своих приключениях. Иногда он от души смеялся, особенно над историей с собакой. С ним были все мои самые любимые собаки, которые, когда он опустил меня вниз, прижались ко мне, как будто почуяв своего прежнего хозяина, и радостно залаяли. Я обнимал то одну, то другую, пока они обнюхивали меня с головы до пят, и особенно собаку с обрубками ног, которую мои читатели, вероятно, еще хорошо помнят[206]. Однако Султана я не нашел. Я надеялся, что он еще жив, упав удачно, что подтвердилось в дальнейшем. Я играл со своим парашютом, не думая его применять, использовал падающее давление, и тут же без труда неожиданно улетел — не прошло и 24 часов, и я снова оказался на Марсе.
Мой парашют оказался превосходным средством передвижения. Я за всю свою жизнь еще не путешествовал так мягко, прекрасно и быстро. Это не сравнимо ни с чем, лучше экипажей, недругом которых я был всю жизнь, лучше лошадей, ранее интересовавших меня больше, чем сейчас, превосходит страусов[207], превосходит веревку из соломы[208] и т. д.
Моим читателям да и мне тоже хватило особого образа жизни, вечных ростков лука и запаха. Итак, я взял, не размышляя долго, свой парашют и прыгнул вниз. Но что это? Прыжок, который доставил меня на Луну, получился не очень удачным — к этому прибавился сильный ветер. — Парашют сломался, страх вырвал его из моих рук, и вместо того, чтобы попасть на Луну, он пролетел мимо нее и опустился на нашу Землю недалеко от Кале[209], где попал в руки воздухоплавателя Бланшара[210], который мальчиком занимался воздушными змеями и уже начал мечтать о больших воздушных путешествиях. Став постарше, он подлатал его, предпринял на нем несколько полетов, а потом приказал изготовить новый инструмент того же рода, при помощи которого он, как вы знаете, делает так много фокусов-покусов. — Однако с оригиналом исчезла и тайна поднимающегося и падающего давления. Теперь, господа, вы не будете более удивляться великим открытиям Бланшара. Вы знаете их источник. И если бы всегда удавалось напасть на след изобретений и замыслов великих ученых, то мы могли бы здесь иногда делать чертовски интересные открытия.
Вот так я, бедолага, и сидел на Луне. Каждый, без сомнения, меня пожалеет: без страуса, без парашюта, без воздушных мехов, без Иоганна. Долго быть здесь я не хотел, потому что это одна из самых неприятных земель, которые я знаю, ведь она то скручивается, как охотничий рог, то снова превращается в мешок для зерна. А людей на ней господа уже знают. Они недостойны даже горстки пороха. А для достижения моей Земли было очень мало или совсем никаких шансов.
Мне здесь бросилась в глаза одна особенность, и было это очень своевременно. На нашей Земле я никак не мог убедиться в том, что фазы Луны при ее незначительной величине могли влиять на наши моря, вызывая приливы и отливы[211]. А здесь я убедился в этом собственными глазами. Итак, нельзя сразу же отбрасывать прочь все, что, казалось бы, не имеет причины. Теперь это стало моим жизненным правилом.
С Луной нередко случается то же, что и с человеком, когда он перегрузится. Своими мощными порами она каждые 6 часов загружает в себя столько ветра, сколько нужно для ее существования и поддержания в воздухе. И вполне естественно, что этот воздух, видимо, доставляет ей ужасные колики в животе. Я как-то сам видел, как она улеглась на живот и даванула с большой силой. Когда я спросил о причине этого, то услышал, что она производит такое давление каждые шесть часов, и это давление в основном направляет против моря, вызывая этим отлив и прилив, и в зависимости от того, сильнее или слабее у нее болит, прилив бывает сильнее или слабее. — Жители очень боятся, что она как-нибудь при сильной попытке облегчиться самым жалким образом свалится в море и погибнет со всеми обитателями.
Однако другие полагали, что каждые шесть часов Месяц делает вдох, и поэтому его легкое так сильно набухает, что давит на море и вызывает этим это удивительное природное явление. Первое мнение кажется мне самым веселым, второе — естественным объяснением.
Совершив это важное открытие, коим я мнил оказать миру большую услугу, я моментально принял решение. Я собрал как можно больше соломы, продумал сейчас все лучше, чем в первый раз[212], вырезал в Месяце воронкообразную дыру, как можно глубже залез в солому, сбросил вниз сначала целую охапку, чтобы было мягче падать, а потом свалился и сам, упаковавшись так хорошо, насколько было возможно. Когда я оказался внизу, из соломы получилась такая гора, что лошади королевской конюшни в Ганновере[213] могли бы есть ее 200 лет. Я упал так мягко и так глубоко, что смог выбраться наружу только через 3 дня. И целых 8 дней, подобно снегу, с неба падала солома.
Таким образом я удачно завершил одно из величайших путешествий, полное многими приключениями, которое когда-либо предпринимал на Земле смертный.
На протяжении трех миль мой путь был завален соломой. Я видел, как мало-помалу люди один за другим выбирались из нее. Они были весьма довольны тем, что, тщательно все исследовав, без малейшего труда и забот обнаружили на долгое время корм для своегр скота. Это именно то, чего особенно желает обычный человек, — и именно то, что его большей частью портит. Они были так удивлены, что не могли понять, какой это доброжелательный дракон высыпал на них так много благодеяний. Подобный ливень из облаков им еще не встречался. Едва увидев первого, выбиравшегося вместе со мной из соломы, я сразу же признал в нем русского по одежде и языку. Я поинтересовался, как далеко до Петербурга и услышал в ответ: «2 мили». Какая радость! Однако я был так опустошен и голоден и из-за нашего тяжелого воздуха снова стал таким же непрозрачным, как и прежде. Мне очень хотелось вновь наполнить мой европейский желудок европейской пищей. Все немного прибрав и придя в себя после первого испуга, люди доставили меня в ближайший трактир. Когда я вошел в комнату, то увидел недалеко от печки шкаф для молока со множеством молочных сосудов. Ничего не потребовав и не дожидаясь, пока хозяйка меня обслужит, я немедленно бросился туда, схватил миску и жадно, не отрываясь, проглотил ее содержимое; затем еще одну, молоко в которой было немного гуще и не хотело течь, — мне пришлось несколько раз переводить дух. Я взял миску с более жидким молоком, которое в один присест проскользнуло внутрь, затем — четвертую, хозяйка уже смотрела на меня во все глаза. — Глотал все с кусочком хлеба. Однако это не помогло. Я не дал себе помешать. Представьте, если так долго путешествуешь и за много дней не ешь ничего реального, как же голод должен мучить человека. — Короче: я выпил с хлебом не менее 20 мисок молока. Все крестились и молили о благополучном исходе. — Однако что за работа шла в моем теле! Какой треск и грохот! У меня так сильно, как никогда прежде, заболело тело. Даже в аду не будет таких болей. Все шло так, как будто я живая маслобойка. «Сбивай масло, сбивай масло, — думал я, — может быть, ты этим что-нибудь заработаешь». Мои деньги остались у тех, на Марсе, они у меня все начисто отобрали, все растащили. Даже моего страуса они отравили потому, что думали, будто я захвачу их земли от имени какой-нибудь известной державы. Пусть будет, что будет, я уже понял, что со мной могло случиться. Я сказал хозяйке: «Принесите столько посуды, сколько есть в вашем доме». Она ее принесла, и тогда — да простят меня господа и дамы — меня стало рвать так часто и так помногу, что я не видел этому конца. И то, чем меня рвало, было, естественно, чистейшим, отличным маслом. Такое хорошее масло нельзя сделать ни в одной маслобойке. Хозяйка старательно пыталась облегчить мои страдания и, когда у меня не очень получалось, ударяла меня по загривку, весьма дружелюбно посматривая на меня. После того как все сосуды были наполнены и мне немного полегчало, хозяйка доделала масло и добавила в него нужное количество соли. Его взвесили, и получилось не менее 109 фунтов 31 лота[214] и 3 квентхенов[215], так что до целого центнера не хватало лишь одного-единственного квентхена[216]. Хозяйка заплатила мне за каждый фунт по 13 копеек, что в переводе на наши деньги равно 6 грошам и 51/4 пфеннигам, так что я выручил за производство масла 15 рублей чистых денег и бесплатный обед. Хозяйка ничего не утаила. — Так, хорошо поев и попив, я со своими 15 рублями отправился в Петербург, где на следующий день узнал это самое масло по запаху и по внешнему виду на столе ее величества императрицы. Вероятно, тысячу раз благословляла меня та женщина, ибо на этом масле она заработала 60 рублей, потому что императрица его очень хвалила. Она раз десять просила мне сказать, чтобы я доставил ей удовольствие и сбивал у нее масло, однако я настоятельно отклонил это предложение. Я подумал: пусть люди сами попробуют делать так. Это ужасно противная штука. В тот раз меня к этому вынудили голод, необходимость и случай.
Ее величество императрица изволила отправиться на санках в Москву. Во всех церквах публично молились о благоденствии самодержицы, хотя она бы и без этого могла вполне нормально пропутешествовать. Мои таланты в выездке и других достойных кавалера занятиях, наилучшие образцы коих я продемонстрировал ее величеству, позволили ей выбрать для эскорта и меня вместе с другими представителями русского дворянства. Праздничный поезд отправился таким порядком:
1) курьер,
2) ее величества скороход,
3) ее величества лейб-лакеи,
4) ее величества маршал — им был ваш покорный слуга,
5) 3 малых саней, каждые на 24 персоны, с придворными императрицы,
6) ее величества сани. Снова
7) 3 малых саней,
8) маршал — и им снова был ваш покорный слуга,
9) снова ее величества лейб-лакеи,
10) ее величества скороходы,
11) курьер.
Поезд, естественно, выглядел просто сказочно. Сани ее величества имели совершенно особое устройство[217]. Их лучше всего представить в виде настоящего маленького охотничьего или летнего дворца. — Кроме того, они выглядели на русский лад и, чтобы было удобнее передвигаться, имели лишь один этаж и Souterrain[218]. В последнем находились кухня, подвал, винный погреб, комнаты для прислуги со всевозможными удобствами. В верхней части были ее величества жилые комнаты, аудиенц-зал, столовая, которая была подготовлена точно на 100 приборов, ее величества спальные покои, спальни для других княжеских персон, — все было обставлено драгоценными столами, стульями, зеркалами и всевозможным домашним скарбом. И все это — черт меня побери! — тянули двадцать четыре лошади. Из этого можно сделать вывод о восхитительно легких постройках русских, а еще более о силе русских лошадей. И повозка эта ехала так быстро, что езда совсем не чувствовалась. В санях можно было предпринимать все, что хочешь, не стесняя себя ни в чем. Играли, пели, пили, и я могу припомнить только один маленький толчок. Правда, дорога была заботливо подготовлена заранее. Каждые 10 верст нам попадались Relais[219]. Русские почтмейстеры содержали своих лошадей в таком образцовом порядке, какого в Германии я ни разу не встречал. Все двадцать четыре лошади были запряжены еще до того, как сани подъезжали к Relais. Почтмейстер лично из почтения к своей самодержице держал их за заднюю ось. В один миг выпрягались двадцать четыре лошади, и в тот же самый момент без малейшей передышки или остановки впрягали других. Если бы им не удавалось это так ловко делать, то сани, с полозьями из чистой стали, неизбежно все бы разрушили и еще по меньшей мере версты четыре могли пройти без коней. Так раз и случилось — и зазевавшийся почтмейстер должен был бежать вслед со своими лошадьми и людьми целую версту, и — к своему счастью! — он правильно попал в пустую упряжку.
По пути нам дорогу пересек волк. Он уже хотел было напасть на одного из наших коней, но я взял плетку, сделал кнутом знак «Catharina Imperatrix»[220][221], продел его голову между I так, что он повис в моей плетке. И так я поскакал к саням ее величества императрицы, показал ей зверя, и она соизволила принять это так любезно, что приказала уплатить мне за этот рыцарский удар 10 000 рублей.
Поезд двигался дальше. Я был как раз в комнате ее величества, чтобы с другими придворными прислуживать ей, как вдруг раздался крик. Мы ехали по ухабистой дороге. Вскоре причина несчастья стала очевидной. Но я быстро уперся в тот угол, который повис в воздухе, — и сани в результате этого обрели такое удивления достойное равновесие, что императрица не могла не похвалить меня в присутствии всех и не сказать: «Мюнхгаузен! Вы молодец, Вы не зря хлеб едите!»
Мы продолжили свое путешествие. И вдруг заметили стаю диких гусей. Они были в воздухе на расстоянии в 4000 шагов от нас по меньшей мере, — геометр, который был с нами, так измерил это своим инструментом. Я прямо-таки все поставил на карту, чтобы заполучить их всех, и, намереваясь сделать это, зарядил в ружье пулю с длинной крученой нитью, которая была смазана жиром дракона из Нубии, прицелился — и пуля абсолютно точно прошла через горло первого в зад последнего. Они летели совершенно прямой линией, иначе это бы не удалось. И, к удивлению всех, они упали вниз. И все это произошло без малейшей остановки, все en carriere[222]. Мы нагрузили ими все наши сани, и никто не радовался этому больше бедных бездельников, заморозивших себе ноги.
Я все-таки не могу здесь не упомянуть доказательства превосходства русских войск, их регулярности и силы. В низине, где протекала еще маленькая речка, — итак, где было мало снега и не было наведено моста через реку, примерно 100000 человек заняли позицию между двумя холмами. Это войско образовало искусственную равнину, полностью покрытую снегом. — Тяжелая работа. Они стояли там, где это было необходимо, по 1, 2, 3 человека друг на друге, а на самых краях — согнувшись пополам, или же в зависимости от обстоятельств на коленях или лежали на животе. Когда мы со своими лошадьми и санями въехали туда, на железных, покрытых снегом щитах, которые они держали над своими головами, плотно прижав их друг к другу, раздался такой грохот и шум, что кони чуть было не понесли. Однако солдаты не позволили себе изменить положение, которое они предварительно заняли. Они находились в этой позиции уже 2 раза по 24 часа, и несмотря на это стояли, как стены. Сани благополучно прошли над ними. Мы проехали сверху, а они кричали внизу: «Да здравствует наша вечно боготворимая Екатерина!»
Путешествие проходило хорошо. Повсюду были возведены триумфальные арки, и императрица въезжала в них под звуки марша и под самые громкие, радостные крики населения.
Императорско-королевский[223] магистрат приветствовал императрицу в ратуше, и она соизволила там отобедать. Все было устроено самым роскошным образом. Лучшие вина лились, как вода.
Мне еще следует упомянуть об особом паштете, который всем паштетам был паштет. Размером он был примерно с полную Луну. Чтобы приступить к нему, нужно было снять крышку и — смотрите-ка! — наружу вышел милейший, напудренный, одетый в бархат человечек, без шляпы, со стихотворением, лежащим на бархатных подушечках, и передал его со смиренным поклоном. Императрица сначала было испугалась, но затем разразилась смехом — вот черты ее великой души! — приняла это очень милостиво и произнесла такие слова: «Можно подумать, что попала в царство фей. Наверняка, Ваше изобретение, Мюнхгаузен?» — и с улыбкой зааплодировала мне.
«Вашего величества верноподданнейший слуга», — ответил я. Она отдала все своему камердинеру и приказала отнести в свою комнату, очень милостиво взяла молодого господина за руку, приказала снять его со стола и сделала своим пажом. Господа, у которых при виде паштета слюнки потекли, на этот раз потеряли аппетит.
Между нами говоря, это был мой маленький наследник, оставленный во время первого путешествия и который между тем весьма подрос. И эта проделка великолепно мне удалась.
Вечером был бал и иллюминация, и, хотя я вовсе не принадлежу к любителям танцев, на сей раз мне пришлось подчиниться, ибо меня пригласила сама императрица.
Я сопровождал императрицу и на обратном пути, где ничего достопримечательного уже не произошло.
Спустя несколько дней, отдохнув, я предпринял маленькое путешествие в санях (потому что была зима, а сани — самое лучшее в России зимнее удовольствие) в Новгород[224]. По пути за 1/2 часа до Новгорода я заметил медведя, который на всем ходу, ничего не видя и не слыша, несся прямо на мои сани. Я замер, быстро лег на дно саней, и в тот же миг медведь уже сидел в них. Собравшись убежать, он меня заметил[225]. Однако едва только он положил одну лапу на верхнюю часть саней, как я ударил по ней своей турецкой саблей, проткнул его лапу посередине и так прикрепил его к саням. Медведь тут и сел. Я был очень рад тому, что он, несмотря на все старания, не мог уйти. Ему надо было потерпеть. Когда я подъезжал к Новгороду, мне повстречалась процессия во главе с попом и изображениями всех святых — праздновали день св. Непомука[226]. Люди, погруженные в благочестивые раздумья, приняли эфес моей сабли за крест, потому что у него была похожая форма, и решили, что святой Непомук захотел еще раз посетить их на этом свете. Они все разом пали ниц и запели хвалебные песни. Ложный святой понял дело совсем иначе, вырвался и устроил среди людей такую кровавую баню, как будто был самим чертом. По понятным причинам я сразу же повернул обратно в Петербург, не задерживаясь ни на минуту.
То, что подчас надежда человека превращается в воду, об этом мне не нужно много говорить, каждый поверит моему слову и собственному опыту. Но то, что может превратиться в воду человек, такого вам за всю жизнь не довелось встречать, а вот я испытал это на самом себе, каким невероятным это ни покажется, тем не менее все это правда.
Однажды большой компанией мы были на охоте. Нам посчастливилось подстрелить в лесах, окружающих Ладожское озеро, очень много дичи. Кроме того, мы подстрелили оленя, на рогах которого было 144 отростка. За всю свою жизнь я не видел такого животного. Я шел по следу 72-отросткового оленя, бежал за ним и отстал совершенно от своей компании. Я шел, не слыша лая собак и криков егерей, не слыша звука рога, ходил туда-сюда среди деревьев и был не в состоянии ни преследовать оленя, ни выбраться к своим людям. Было слишком жарко, и я устал. Что же было делать? — Я сел, недовольный такой глупой шуткой, что вот я тут один, что не взял ни собаки, ни егеря, подчистую съел весь свой охотничий провиант, потому что проголодался, подложил под голову охотничью сумку и заснул, уставший и обессиленный. Я лежал на маленьком пригорке. Прошло немного времени, и я начал так сильно потеть, что лежал почти как в воде. Еще немного времени — и образовался ручей, еще чуть-чуть, и мне показалось, будто я прямо-таки нахожусь на корабле. Моя охотничья сумка плывет вместе со мной, пока меня вдруг не будит сильный толчок, я просыпаюсь, и мой Султан прибегает как раз вовремя, хватает сумку, на которой я лежу, и вытаскивает ее из потока, который вместе со мной желал направиться в Ладожское озеро. Какое счастье! Я вскочил, от радости обнял своего Султана, которого так долго не видел, и прямиком отправился с Султаном в Санкт-Петербург, где вечерком за бутылкой вина я вновь отдохнул с императорским величеством и рассказал ей о своем приключении, чем доставил ей, как обычно, большое удовольствие.
Вскоре после этого я вышел в отставку. Ее величество подарила мне свой портрет в коробочке, отделанной бриллиантами, одарила меня за верную службу значительными Douceur[227], и в хорошем настроении я отправился в Лифляндию[228].
Нарва была главным местом моего пребывания. Здесь мне очень нравилось, потому что в этой местности было много лесов, а в них можно было настрелять много лис, медведей и др. Именно здесь меня преследовали и мое счастье, и мое несчастье. О моем счастье и некоторых иных событиях я расскажу вам сам, — о моем несчастье пусть вам поведает в конце мой спутник. Только — берегите себя от трактиров! Это золотое правило, которое я всех прошу принять во внимание. Если вы наберетесь опыта лишь в них, тогда с вами будет то же, что и со мной, но тогда уже будет слишком поздно.
(Здесь господин барон испустил глубокий вздох и затем продолжил.)
Так случилось, что меня околдовали глаза одной милой девушки. Я не терял времени, чтобы завладеть ее прекрасным сердцем. Было убито несколько медведей — и родители, а также и девушка стали ко мне благосклонны.
На второй день моего жениховства был день святой Анны[229]. В левой щеке своей невесты я процеловал такую большую дыру, что она едва зажила через 6 недель. Свадьбу долго не назначали только из-за этого. От этого у нее остался шрам, как знак, хотя рана и зажила. Не целуйте, господа, своих красоток в день святой Анны.
В окрестностях Нарвы было много чибисов и, разумеется, много болот и заболоченных мест. Моя невеста больше всего в жизни любила яйца чибисов. До сих пор, стоит мне вспомнить об этом, у меня волосы встают дыбом. Однако чего не сделаешь, когда у тебя есть невеста? — Однажды я здорово забрался в самую топь, нашел множество гнезд с яйцами, опустошил их и положил в свою охотничью сумку. И вдруг я угодил в такое место, где сразу же, не понимая как, провалился по шею. Я должен был это предвидеть, когда под моими ногами закачалась земля, но мысль о невесте? — Ведь неустрашимый Мюнхгаузен знает, как преодолеть опасности на воде, опасности на суше, опасности среди турок, опасности среди мавров, опасности среди греков, опасности на Луне, опасности на Марсе, опасности на Юпитере — короче говоря, как преодолеть все 39 опасностей человеческой жизни. Но не будь со мной моей верной собаки, на этот раз Мюнхгаузену, без сомнения, не удалось бы спастись.
Был вечер, наступила ночь, самая темная, какую только можно себе представить. Моя собака лаяла на восток, на юг, на запад, на север — всякий раз на все четыре стороны одновременно, чтобы позвать людей на помощь. Я находился в трех милях от Нарвы, в двух милях от всех живых душ. Я почти совсем отчаялся, ибо я застрял так крепко, что фактически был не в состоянии пошевелить ни руками, ни кистями рук. Моя собака выла, вопила, нежно гладила мое лицо хвостом. Между тем я освободил одну руку. Я сначала не понял, чего хочет собака. Наконец я догадался, ухватился за ее хвост, и в один момент она меня вытащила наружу. — Куда же мне надо было идти? Хотя мне и удалось спастись, я все равно мог бы погибнуть. Было очень холодно, я промок до нитки. Остановись я хотя бы на минуту, я превратился бы в ледяной столб. А если я не вернусь домой, то сильно напугаю этим свою невесту и ее родителей. Я ни на шаг не видел дороги. Куда же идти? Вот где был нужен добрый совет. Моя собака снова взвыла, а это был верный знак. Я ухватился за ее хвост — и она очень быстро повела меня, чтобы я не замерз, как слепого, сквозь ночь и ужас, и через 59 минут 59 секунд мы были в Нарве, а на всей моей одежде не было ни единой мокрой нитки. Так жар моего тела изнутри и воздух снаружи все высушили. Моя невеста уже трогательно причитала, проливала святейшие слезы, предчувствуя мою отчаянную смелость. — Но тут — вот радость-то, и прекрасный ужин для меня и собаки завершил этот трудный день.
И все же эта опасность не сделала меня умнее. Чтобы добыть своей невесте чибисовые яйца, потому что это превосходное блюдо она предпочитала всем остальным, чтобы доставить удовольствие ей, единственной отраде моей жизни, погруженный в мысли о супружеском блаженстве, я ушел, никому ничего не сказав, и снова попал в то же самое болото, и шел, не замечая колебания трясины и ее глубины. Еще чи разу я не собирал столько яиц, как в этот день. Несколько сот, так что я даже не знал, куда их девать.
Я уже собирал третью сотню. Совершенно один, без собаки, без людей — и снова провалился в бездонную яму, о которой и не подозревал, и застрял так прочно, что и не знал, как себе помочь. Счастье еще, что моя голова до подбородка выглядывала наружу, и я мог свободно дышать. Мою шапку уже унес ветер, и теперь он начал играть моими волосами, так что все мое, его высокородия барона фон Мюнхгаузена, существо походило скорее на куст, нежели на человека. «Может быть, — подумал я про себя, — в этом твое единственное спасение». Через четверть часа появился один чибис со своей подругой и сразу же построил гнездо из моих волос, которые как нельзя лучше подходили для этого. Я не стал сопротивляться. Вскоре самка отложила там яйцо. «Хе! — подумал я, — а что, если бы сюда пришел лис или человек, который, как и ты, искал бы яйца?» Только подумал — и впрямь свершилось. Совсем близко ко мне подкрался Рейнеке[230] и хотел утащить яйцо. Я, не поленившись, ухватился зубами за его хвост, когда он собрался уходить, и вцепился в него так крепко, как мог. Лис прежалостно завопил, не понимая, что с ним, и от страха весьма быстро вытащил меня из болота, как вытягивают заряд из ружья. И вот я лежу. Я привел в порядок голову. Мой благодетель удивился, но, как только пришел в себя, быстро вскочил на ноги. По дороге я нашел и свою шапку. Я поспешил так быстро, как только мог, и вечером был дома, сразу же твердо решив по меньшей мере никогда более не искать яйца чибисов, думая о другом. Между тем я попробовал их и подумал: наслаждение всегда вознаграждает наши усилия.
Как-то на охоте я нашел окаменевший олений помет, такой красивый и прозрачный, что я, почти не задумываясь, решил его отшлифовать и изготовить из него изящное украшение для своей невесты. А так как она никогда не любила драгоценностей, то я не мог придумать ничего другого, чтобы угодить ей, как сделать подарок святому отцу[231]. Итак, я его собрал и отослал туда. Мне стало известно позднее, что святой отец приказал сделать из него четки, коим он отдавал предпочтение перед всеми другими, приписывая им наилучшее действие.
После этой истории спутник барона рассказал следующее:
Однажды барон фон Мюнхгаузен, еще будучи холостым, прибыл в один из пригородов Риги. Чтобы сперва ознакомиться с устройством города и потому еще, что не было у барона здесь богатого двоюродного брата, он остановился в одном трактире. Здесь была смазливая хозяйка, а врагом женщин он никогда не был, и в этом у него наверняка есть тысячи единомышленников, — она его так околдовала, что он снова и снова объяснялся ей в любви. Два пламени встретились, и что же? Любовь тлеет, пылает. — Остерегайтесь трактиров, господа! Это золотое правило, даруемое господином фон Мюнхгаузеном всем людям. Он вывел его из своего горького опыта, а я еще дополню: еще больше остерегайтесь смазливых трактирщиц. Отсюда барон не мог уйти. Здесь же случилось так, что Мюнхгаузен утратил свой Familium[232]. Трактирщица вытянула начисто все его соки, так что его кошелек походил на пустую оболочку, и на будущее ему ничего не оставалось. Так вот и получилось, что у барона нет детей[233]. За это ему часто приходится выносить упреки своей любезной половины, и поэтому он пытается ее умилостивить по мере возможностей. Однако из-за этого ему иногда приходится выдерживать бой. За день до его отъезда из Ревеля[234] с ним приключилось еще одно странное происшествие. Барон находился в обществе любителей игры в кегли. Один молодой человек настойчиво искал повода для ссоры с ним. У Мюнхгаузена от природы и в особенности в его молодые годы был горячий нрав. Молодой человек собрался бросить шар и, желая взять его, еще раз посмотрел в сторону Мюнхгаузена, чтобы сказать ему несколько глупостей. В тот же момент барон бросает шар и так ударяет молодого человека, что голова того падает в руки, ему кажется, что это шар для кеглей. А так как он как раз собирался бросать, то голова пролетает между кеглями и выбивает — вот ведь как! — все девять. Однако не было ничего потешнее того, как захлопал в ладоши обрубок туловища, а голова закричала снизу из кеглей: «Браво!» Но барону пришлось уехать из Ревеля. А сейчас я хочу зачитать вам
Боденвердер — город на Везере. Когда-то такой цветущий, как и любой город на большой реке, благодаря широко распространенной торговле льном, а теперь это бедный деревенский городок, не имеющий ни одной мануфактуры, и кажется, что никакой интерес к искусствам не желает здесь обосноваться и осчастливить людей. Одних жителей кормит матушка-земля, дарованная им богом, других — торговля, третьих — сады. Большинство — нищие, даже те из них, которые на нищих не похожи. Несколько лет назад городу придали немного лоска тем, что большие колодцы-журавли и ужасную дорогу заменили каменным булыжником и фонтанами, что хотя и преобразило его немного, однако эта мишура не соответствовала многочисленным окнам с бумагой вместо стекол и людям, похожим на скелеты, которые плачут за унылыми стенами и живут впроголодь.
В этом городе я и решил остаться на жительство. Всю свою движимость я положил на большие листы лифляндского репейника, погрузил все это на корабль и так поплыл по Балтийскому морю, набрал в Копенгагене свежих припасов и прибыл в Любек, откуда в карете нас повезли в Боденвердер. Я думал, что в городе, расположенном на судоходной реке так романтично и знакомом мне с юных лет, на прекраснейших крутых горах, подножья которых простираются до Везера, можно будет превосходно жить. Я прибыл сюда примерно в то время, когда жители еще процветали и их были тысячи. Здесь я и расположился со своей возлюбленной супругой в чем-то наподобие сельского имения, дабы здесь, в тишине, вдали от шума большого мира (в котором я сыграл свою роль до конца) провести свои дни в покое, занимаясь прежде всего тем, чтобы поучать своих людей, используя свой и чужой опыт. Так я и поступал и в своем кругу, и там, где находил слушателей.
За домом, по направлению к Везеру, я разбил для себя прелестный сад. Я приказал устроить его с наименьшими затратами. На неплодородной пустынной горе я заложил за каналом прелестный Bosquet и связал его воздушным мостом со своим садом, с самыми разнообразными, какие только можно было достать, иностранными растениями, деревьями и кустарниками, в особенности американскими. Деревья так хорошо принялись, что через несколько лет здесь был восхитительнейший Bosquet, какой только можно себе представить, с разнообразнейшими тропами для прогулок и скульптурами. При входе в этот Bosquet я приказал поставить уже упомянутые мною итальянские шедевры ваяния[235]. Кроме того, я приказал разместить здесь куропаток, которые были настолько ручными, что позволяли, сидя в своих гнездах, спокойно себя щекотать, гладить и разглядывать яйца, короче говоря, делать с собой все, что захочется. Весной в этом Bosquet'е бывало более 6000 соловьев особого рода, такого, например, которые распевают до Михайлова дня[236] и из-за этого знамениты на всю округу. Эти птицы так чудесно пели, что все великие мужи нашей местности посещали меня, не жалея ни времени, ни трудов, и завидовали мне. Теперь все это для них уже устарело, и Мюнхгаузен все более мрачнеет. Однако недавно меня посетил алжирский бей.
Внизу я приказал разбить грот и украсить его различными естественнонаучными экспонатами, которые я частично собрал в своих путешествиях, а частично получил в наследство от своей возлюбленной. Так, внутри есть, например, рудный штуф чистейшего золота неизмеримой ценности, но который я, естественно, должен был поставить внутрь, потому что иначе его бы украли. Поэтому увидеть можно только внешнюю сторону. Далее — камень, который запахом указывает мне, когда пойдет дождь. Ведь есть множество людей, которые могут слышать и видеть, как кашляют блохи, растет трава и кто знает что еще, а вот я могу унюхать дождь. Однако самым замечательным и самым своеобразным экспонатом сада является окаменевший Приап[237], принадлежащий нашему роду и найденный в могиле моего прадеда. Поэтому я велел поставить его посередине. Меня заверили, что даже от простого созерцания различные дамы, а особенно служанки, прогуливавшиеся там по воскресеньям, естественно, не без спутников, понесли из-за этого, так что я из добрых побуждений вынужден был закрыть грот перед их носом, потому что я не мог более терпеть безобразия, которые телесные Приапы творили за счет моего окаменевшего. Лишь дамам я иногда восхвалял его и призывал их его коснуться, так что они от этого удивительно полнели, и когда дело стало широко известным, то даже из Рима прибывали сюда паломники, именно это дало моему гроту название — капелла святого Приапа.
На значительной высоте над гротом стоит храм. Я называю это место Зубец. Отсюда моим глазам открывается живописная панорама. И я тоже велел построить его на китайский манер по рисунку, полученному мною от императора Хи-Кинга. Я часто услаждаюсь здесь со своими друзьями или в одиночестве доверительными беседами со своим милым городом, который я так хотел бы видеть более счастливым, с горами, со всеми предметами дикой и культивированной природы, — полный радости от произведений своего искусства. Когда я смотрю отсюда вниз, то от этой высоты и от высоты моих проектов у меня часто кружится голова, а мой кошелек не может и не хочет позволить мне этого. Субсидии из Лифляндии слишком скоро пошли на убыль. Мои богатства растащили у меня в разных местах. Того, что я получаю со своих поместий, хватает только на завтрак. Вот если бы у меня сейчас были деньги, которые я привез из Константинополя в Италию! Тогда можно было бы увидеть чудеса. И все же это было бы чревато опасными последствиями, — ведь кто знает, на что бы эти деньги сгодились.
Моя охота, несколько собак, моя гора для увеселений, мой сад, моя верховая лошадь, моя табачная трубка — вот и все, что более всего занимает меня. Многочисленные немецкие зайцы и северные медведи должны были капитулировать передо мной. Однако я кое над кем так подшутил, что он лишился слуха и зрения. Но и здесь не могу я не упомянуть одну собаку, которую я выдрессировал так, что она без меня могла ходить на охоту. По моему заказу для нее изготовили специальное ружье, я повесил его при помощи особых креплений на бок, привязал ее хвост к курку, и собаке так повезло, что она принесла мне со своей первой вылазки двух зайцев, которых подстрелила одним выстрелом.
Однако, к несчастью, я потерял эту верную собаку. Однажды мы были на охоте, собака ушла слишком далеко, что-то нашла, сделала стойку и думала, что ее хозяин подойдет. Мюнхгаузен не подходит, а собака все стоит тут и стоит. Через полгода я ее наконец случайно нашел совершенно усохшей в той же позе. Любители могут увидеть ее в моем естественнонаучном кабинете, где я отвел для нее лучшее место.
Мою оружейную кладовую любители всегда найдут в полном порядке. Хорошо известно мое ружье, из которого я выбил в Лифляндии медведей из их шкур, а у своего слуги — гульдены между большим и указательным пальцем. Я проделываю это и сейчас с каждым, кто пожелает убедиться в достоверности этого. Однако я заранее должен вам сказать, что уже несколько лет немного дрожу. Поэтому я не могу поручиться за большой и указательный палец. Впрочем, мое ружье — живой и непреходящий пример моих дел. На нем наверняка около 200 отметин, каждая из которых означает одного медведя, убитого моей собственной рукой.
Поделиться книгой: