Помоги проекту - поделись книгой:
Выдвинутая Гоголем формула «Монастырь ваш – Россия» не была только метафорой. Принципы монастырские бытия – приоритетность духовного, изолированность от остального мира, самоограничение в потреблении, трудовое коллективное хозяйство, братское единение – предлагались в качестве принципов российского жизнеустройства.
Гоголь являлся убежденным сторонником православной самодержавной монархии. Россия как страна, полагал он, без царя невозможна. «Государство, – пишет Гоголь, – без полно-мощного монарха – автомат: много-много, если оно достигнет того, чего достигнули Соединенные Штаты? Мертвечина: человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит. Государство без полномощного монарха «то же, что оркестр без капельмейстера»».
Отстаивая идею неразрывности Православной церкви, Самодержавного Монарха и Народа, Гоголь утверждал, по сути, ту же, что и С. С. Уваров, формулу: «православие – самодержавие – народность». В гоголевских представлениях русскость неизбежно выводила человека на православность, а православность, в свою очередь, открывала перед ним перспективу спасения. «Поблагодарите Бога, – обращался Гоголь к соотечественникам, – прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви ведет теперь сам Бог… А не полюбивши России, не полюбить нам братьев своих, а не полюбивши своих братьев, не возгореться нам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам».
Тема Апокалипсиса и сатанинских искушений дешифруется на всем протяжении творчества Гоголя. Дьявол являлся для него не только религиозным фактом, но также социальной и политической реальностью. Предчувствие Апокалипсиса описывалось им следующим образом: «Дьявол выступил уже без маски в мир. Дух гордости перестал уже являться в разных образах и пугать суеверных людей, он явился в собственном своем виде. Почуяв, что признают его господство, он перестал уже и чиниться с людьми».
Крымская война
Особые мессианские чаяния связывались в истории русской общественной мысли с Крымской войной. Война воспринималась через призму эсхатологического сознания, как реализация исторического предначертания России. Именно в марте 1854 года на страницах далекого от славянофильской идеологии «Современника» Ф. И. Тютчев написал свои знаменитые строки:
Панславизм и Константинополь становятся узловыми пунктами сближения мыслителей славянофильства и теории официальной народности[200]. Совершенно в славянофильском духе М. П. Погодин призывал переориентироваться от Петербурга к Константинополю, от Европы к православному Востоку. Правда, при этом он апеллировал к гению Петра I, что было неприемлемо для славянофильских мыслителей. «Прилетай Непирова бомба, – ты, верно, по закону Немезиды, упадешь в министерство иностранных дел!.. Сожги своим жгучим огнем, что засветили англичане в аду, сожги все наши ноты с венскою включительно, все протоколы, декларации, конфиденциальные отношения, конвенции, инструкции, рапорты и все наши политические сношения с Европою! Гори все огнем! Мы оставим в Петербурге Медного Всадника стеречь устье Невы!.. Или нет – он соскучится один и, нахмурив брови, верно поворотит своего коня к Золотому Рогу… Все зовет Россию в Константинополь: история, обстоятельства, долг, честь, нужда, безопасность, предания… наука, поэзия, родство…»[201].
Когда стало очевидным поражение России, М. П. Погодин обратился в персональном послании к царю со словами, которых Николаю I не доводилось слышать и от наиболее оппозиционно настроенных обличителей, не то что от монархиста и бывшего поклонника: «Восстань, русский царь! Верный народ твой тебя призывает! Терпение его истощается! Он не привык к такому унижению, бесчестию, сраму! Ему стыдно своих предков, ему стыдно своей истории… Ложь тлетворную отгони далече от своего престола и призови суровую, грубую истину. От безбожной лести отврати твое ухо и выслушай горькую правду? Иноплеменники тебя обманывают! Какое им дело до нашей чести?.. Ведь они не знают нашего языка, с которым соединена наша жизнь, наша слава, наша радость… Так могут ли они, без веры, без языка, без истории, судить о русских делах, как бы ни были они умны, честны, благородны и лично преданы тебе или твоему жалованью?»[202]
С. П. Шеверев писал вирши о чудодейственной помощи русскому воинству со стороны святых. Показательно, что когда материальных сил для борьбы с Европой недоставало, мистически ориентированные авторы стали апеллировать к чуду. Происходило смешение исторического и религиозного пластов.
«Бесы революции»
Отмена крепостного права и ломка традиционного уклада народной жизни привели к актуализации апокалипсического сюжета. 1881 год есть знак, сохраняющий свое обозначение и при его перевернутом прочтении (подобно лжемессии, скрывающему свой лик за маской праведника) и разлагается на друкратное число 18, которое, в свою очередь, есть повторенная троекратно цифра 6. Именно 1 марта 1881 года, т. е. в день наступления старокалендарного нового года, совершается цареубийство. Для эсхатологического мировосприятия русского человека убийство Александра II воспринималось как ритуальное жертвоприношение. Одним из убийц являлся представитель еврейской нации И. И. Гриневицкий, что являлось дополнительным катализатором апокалипсических умонастроений.
В дальнейшем как персонификации Антихриста оценивались и Г. Распутин («святой черт»), и А. Керенский, и даже Л. Толстой[203]. «Три разговора» Вл. С. Соловьева задумывались в рамках антитолстовской критики. Антихрист Вл. С. Соловьева преподносится как зло, выступающее в обличии добра. Один из персонажей «разговоров», Дама, недоумевает: «Почему ваш Антихрист так ненавидит Бога, а сам он в сущности добрый, не злой?»[204]
Старообрядческий тезис о духовном пришествии Антихриста позволял не персонализировать его фигуру, а интерпретировать как коллективный образ («имя его легион») или как в целом состояние мира, погрязшего в пороках. Антихрист стал идентифицироваться с императорской государственностью, любые мероприятия которого могли быть расценены в эсхатологической перспективе. Данная традиция обусловила заявление Д. С. Мережковского: «самодержавие – от Антихриста»[205]. «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевского, воспринятая, вопреки замыслу писателя, изобличить католическую церковь, как протест против унитарной государственности, расширила спектр экстраполяции духовного антихриста на тоталитарные режимы в целом. К. Н. Леонтьев, напротив, связывал Антихристово пришествие с распространением либерально-демократической системы и «омассовлением» культуры: «Антихрист не явится, пока в силе будет царская власть. Когда же всюду заведут самоуправство, республики, демократию, коммунизм, – тогда Антихристу откроется простор для действований. Сатане нетрудно будет подготовлять голоса в пользу отречения от прошедшего и нынешнего столетий. Вот когда заведутся всюду такие порядки, благоприятствующие раскрытию антихристовых стремлений, тогда явится и Антихрист»[206].
Другая тематика Ф. М. Достоевского – «бесы» – прочно связала в веховской литературе образ Антихриста с революцией и социализмом. Н. А. Бердяев писал о подмене большевиками царства небесного земным, Вавилонской башней, лишившей человечество свободы выбора в обмен на сытое счастье[207]. Протоиерей русской зарубежной церкви Б. Молчанов связывал возможность пришествия Антихриста с перспективой мировой революции[208].
Эсхатологическая концепция Достоевского
Великий русский писатель Ф. М. Достоевский менее известен как создатель оригинальной общественно-политической теории, изложенной в «Дневнике писателя».
В начале христианской эры произошло столкновение двух антагонистических начал – начала христианского, несущего идею любви, и начала римского, олицетворяющего силу государства. Христу, как Богочеловеку, противостоит в истории человекобог – Сатана, другое имя которого Аполлон Бельведерский. Противополагаются две эстетики – внешняя красота Аполлона и внутренняя красота Христа. Первое исторически столкновение привело к временному консенсусу: Римская империя приняла христианство, тогда как церковь – государство Кесаря и римское право. Однако внутренняя несовместимость приводит к расколу церквей. Западная католическая церковь прельщается светской властью и материальным благополучием. На Востоке же государство было покорено и разрушено внешними врагами, что явилось благом, так как позволило избежать церкви властного прельщения.
Квинтэссенцией политической теории Достоевского являлась идея о мессианской роли России в мире. «Народ-богоносец», каковым является русский народ, предназначен к великому делу спасения Европы от ей же самой генерированных ересей.
К таковым относятся в первую очередь учение католицизма, внутренне подменившего подлинное христианство, и социализм. Католическая теория и идеология социализма имеют, согласно Достоевскому, тесные генезисные узы. Социалистическую мысль породила, по его оценке, католическая Франция. Римский католицизм, вытеснивший идею Христа доктриной папского государства, является, по сути, материалистическим учением. Он разрешает судьбы человечества без Бога, посредством Разума и других земных инструментов. Материализм является также мировоззренческим фундаментом возведения социалистической системы. Отрекшись от Христа, западное христианство неизбежно перерождается в социализм[209].
Наступает момент, когда эти родственные идеологии должны слиться воедино и консолидировать своих сторонников против общих врагов. Папа, рассуждал Достоевский, не сможет победить без поддержки широких народных масс, управляемых социалистами. Социализм также не в силах в одиночку достичь победы вследствие чрезмерной рационалистичности.
Союз папства с революционерами станет вызовом порабощения для всего человечества. Тогда-то и пробьет час России, которая спасет Европу. Православие, единственное сохранившее в чистоте образ Христа, явит теперь этот образ погрязшему в пороках и ересях Западу. Союзником России в европейской войне, полагал Достоевский, станет Германия. Русско-германский союз будет противостоять союзу «Франция – папство».
Достоевский заложил основы критики русской интеллигенции. Она в его понимании в сути своей антинациональна и антигосударственна. «Бесы»-нечаевцы были продолжателями либерального западничества, логическим следствием отрыва от национальной почвы их идейных отцов – либералов. Все эти отцы – либералы, резюмировал Достоевский: «лишь грубая масса мелких безбожников и крупных бесстыдников, в сущности тех же хапуг и «мелких тиранов», но фанфаронов либерализма, в котором они ухитрились разглядеть лишь право на бесчестье».
На имя Александра II Достоевским было направлено послание, где излагалась следующая развертка в реализации проекта анти-России: «В начале явились люди, не верующие ни в народ русский, ни в правду его; затем пришли нетерпеливые разрушители нигилисты, эти последние, в свою очередь, подпали, наконец, под власть врагов имени русского, а затем и всего христианства»[210].
Византинизм Константина Леонтьева
Особое место в развитии русской мысли XIX столетия принадлежало Константину Леонтьеву. Выдвигаемый им концепт византинизма был не только антагонистичен любым западническим течениям, выстраиваемым генезисно на византофобии, но и оппонировал славянофильскому направлению. Характеристика Леонтьева как позднего славянофила, предложенная П. Н. Милюковым, принципиально деформирует леонтьевские воззрения.
Сакральной опорой для Леонтьева было не славянство и даже не русская национальная идентичность, а Византия. Преемство от Византии являлось легитимизацией России всемирно-исторической, выводимой напрямую от Христа. Византинизм Леонтьев а подразумевал монархизм, церковность, сословную иерархию.
Леонтьев, в противоречии со столбовой общественной линией русской мысли, акцентированной на теме равенства, был противником эгалитаризма. Соответственно, не принимался им и социализм, равно как и демократия. Геополитически он считал необходимым переориентироваться от участия в различных союзнических раскладах с европейскими государствами, которые являются имманентными врагами православия, к союзничеству с державами Востока. Целевой политический ориентир для него виделся в восстановлении Византии[211].
Опираясь на концепцию Н. Я. Данилевского о культурно-исторических типах, Леонтьев пересматривает сложившуюся в просветительской среде оценку степени развитости мировых культур. Универсальным критерием определяется сложность. Цветущая сложность рассматривалась им как апогей развития культурно-исторического типа, после чего происходило упрощение форм существования культуры и ее упадок. В этом отношении современная фаза развития Запада с материализмом и политической демократией переосмысливалась в качестве системной деградации. Высшим же уровнем развитости западного сообщества определялось средневековье, что в версии теории прогресса, напротив, являлось упадком. Деградирует, утрачивая «цветущую сложность», и Россия. Остановить происходящее разложение можно лишь через рецептуру – «заморозить».
Фундаментальной основой всеобщей деградации Леонтьев считал переход от теоцентризма на позиции антропоцентризма. Ориентир на человека подменил собой ориентир на Богочеловека. В результате устанавливается мораль человеческого блага, эвдемонизм. Духовное развитие человека, для которого как ориентир существовали прежде высшие Божественные идеалы, снимается с повестки общественных требований.
Путь прогресса в леонтьевской историосфской концепции был путем антихристианским. Деградация России могла, в понимании Леонтьева, привести к падению ее в самую бездну. Ее распад будет более фундаментальным и всеохватывающим, чем на Западе. А потому именно России суждено породить Антихриста. Вероятно, рассуждал писатель, он выйдет из среды российских евреев. «Без строгих и стройных ограничений, без нового и твердого расслоения общества, без всех возможных настойчивых и неустанных попыток к восстановлению расшатанного сословного строя нашего, – писал К. Н. Леонтьев, – русское общество, и без того довольно эгалитарное по привычкам, помчится еще быстрее всякого другого по смертному пути всесмешения и – кто знает? – подобно евреям, не ожидавшим, что из недр их выйдет Учитель Новой Веры, – и мы, неожиданно, лет через 100 каких-нибудь, из наших государственных недр, сперва бессословных, а потом бесцерковных или уже слабо церковных, – родим того самого антихриста, о котором говорит еп. Феофан, вместе с другими духовными писателями. Не надо забывать, что антихрист должен быть еврей, что нигде нет такого множества евреев, как в России, и что и до сих пор еще не замолкли у нас многие даже и русские голоса, желающие смешать с нами евреев посредством убийственной для нас равноправности. Покойный Аксаков тоже находил, что тот, кто способствует равноправности евреев в России, уготовляет путь антихристу. Я сам слышал от него эти слова. Замедление всеобщего предсмертного анархического и безбожного уравнения, по мнению еп. Феофана, необходимо для задержания прихода антихриста»[212].
Для удержания России от падения в бездну нужна была сильная царская власть. И эта власть должна была бы опираться не на развращаемое простонародье, а на сословную иерархию. Эгалитаризм и демократизация понимались Леонтьевым как инструменты строительства Антихристова режима.
Леонтьев мог бы, в принципе, стать основоположником альтернативного направления общественно-политической мысли России, но не стал. Византинизм в качестве политической теории не сформировался, что можно оценивать в качестве упущенного шанса.
«Повесть об Антихристе» В. С. Соловьева:
единение церквей перед угрозой зла
Одним из самых ярких художественных произведений, созданных по мотивам Апокалипсиса, стала «Повесть об Антихристе» В. С. Соловьева, являвшаяся частью написанного им в 1899 году философского сочинения «Три разговора о войне, прогрессе и конце человеческой истории». Через эсхатологический сюжет «Повести» философ развернул три ключевые идеи своего творчества – угрозу панмонголизма, критику толстовства и концепт христианского всеединства[213].
Сюжетная линия «Повести» начинается с политического пробуждения Востока, перекликающаяся с библейским сюжетом о народах Гога и Магога. Панмонголизм зародится в Японии, как идея азиатского единения против европейского доминирования. Занятая борьбой с исламом, Европа не сможет ему своевременно противостоять. Японцы приведут к власти в Китае вместо старой маньчжурской новую, японскую, династию. Выбирая между европеизацией и панмонголизмом, китайцы сделают выбор в пользу последнего. К империи богдыхана будет первоначально присоединен Индокитай. Далее азиатские войска вторгнутся в российскую Центральную Азию, введя в заблуждение русских, будто бы их войска собираются против Индии. Несмотря на героизм русских солдат, Россия, уступая численно врагу, падет под ударом азиатского нашествия. Далее настанет Германия. В союзе с богдыханом против немцев с запада выступят французы, желающие взять у тех реванш за прежние поражения. Однако после победы над Германией союзники богдыхану окажутся более не нужны, и он отдаст приказ перерезать французов. Франция падет вслед за Германией. Будет подготавливаемо богдыханом вторжение и в Англию, но англичане откупятся огромной денежной суммой.
Полстолетия продлится азиатское владычество. Наплыв азиатских рабочих в Европу усугубит социальный вопрос. Возникнет масштабный всеевропейский заговор, приведший к резне азиатов в Европе и разгрому азиатской армии на территории России. Остатки войск богдыхана уйдут вглубь Азии, и Европа вновь обретет свободу. Новой политической реальностью станет создание Соединенных Штатов Европы.
Критика Соловьевым Л. Н. Толстого найдет отражение в образе Антихриста, приходящего под личиной добра и мечтавшего о благоденствии всего человечества. Он был выдающимся человеком, спиритуалистом и вегетарианцем. Первоначально он признавал и добро в его христианском истолковании, и Бога, и Мессию, но непомерное себялюбие приводило его к отступлению от них. Постепенно он решил, что является новым Мессией, сыном Божьим. Сомнения в том, не ошибся ли он в отношении себя, приводят его к усиливающейся ненависти к Иисусу. Вначале он считал того своим предтечей, но далее противопоставляет себя ему. Тот, рассуждал он, принес в мир меч и раскол, а именно ему предначертано облагодетельствовать человечество. В минуты душевных колебаний он хотел обратиться за советом к Богу, но что-то удерживало его. Когда он попытался сброситься вниз с обрыва, невидимая сила удержала его. Явившаяся перед ним светящаяся фигура дала ему откровение, что он сын высшего существа, тогда как тот, другой, – Бог ненастоящий, и он не помог сыну своему на смертном одре. В обмен на обещание помощи сверхчеловек принял в себя дух существа. Соловьев показывал, таким образом, что Антихрист не сразу встал на путь дьявола, но деградировал шаг за шагом, приняв установку себялюбия.
Заключив конкордат с дьяволом, Антихрист был избран президентом Соединенных Штатов Европы, а далее был провозглашен и римским императором. К Европе присоединяются затем США. Римский император совершает походы на непокорных и становится мировым правителем. Им провозглашается наступление эры мира. Социальной доктриной новой империи становится всеобщее равенство при максимальном удовлетворении потребностей человека. Это было равенство всеобщей сытости. Материальное благоденствие и стабильность обеспечили Антихристу поддержку большинства человечества. Столица мировой империи была перенесена из Рима в Иерусалим.
Материализм потеряет свою популярность, но предельно сократится и численность христиан. Понимая, что народу нужны чудеса, Антихрист привлечет на службу мага Аполлония, сочетавшего восточные знания со знаниями новейших технических достижений. Привлечение мага вызвало определенные брожения среди христиан, и на четвертый год своего правления он созывает в Иерусалиме Вселенский собор.
В раскрытии событий на Вселенском соборе Соловьев представляет свою идею христианского всеединства и грядущего объединения церквей. Объединение церквей окажется возможным при изобличении абсолютного зла. Межцерковные распри окажутся несущественными, когда перед всем христианством встанет угроза власти Антихриста. Антихрист будет пытаться дать каждой из конфессий то, что составляет предмет ее чаяний. Себя же он будет позиционировать одновременно и католиком, и православным, и протестантом. Посулы императора привлекут большинство представителей собора от всех конфессий на его сторону. Оставшееся же меньшинство сплотится вокруг католического папы Петра II, православного старца Иоанна и протестантского пастора профессора теологии Пауля. Удивленный тем, что не все из христиан приняли его посулы, император задаст вопрос о причинах их неудовлетворенности. В. С. Соловьев следующим образом описывал изобличение Антихриста: «Грустным тоном обратился к ним император: «Что еще могу я сделать для вас? Странные люди! Чего вы от меня хотите? Я не знаю. Скажите же мне сами, вы, христиане, покинутые большинством своих братьев и вождей, осужденные народным чувством: что всего дороже для вас в христианстве?» Тут, как белая свеча, поднялся старец Иоанн и кротко отвечал: «Великий государь! Всею дороже для нас в христианстве сам Христос – Он Сам, а от Него все, ибо мы знаем, что в Нем обитает вся полнота Божества, телесно. Но и от тебя, государь, мы готовы принять всякое благо, если только в щедрой руке твоей опознаем святую руку Христову. И на вопрос твой: что можешь сделать для нас, – вот наш прямой ответ: исповедуй здесь теперь перед нами Иисуса Христа, Сына Божия, во плоти пришедшего, воскресшего и паки грядущего, – исповедуй Его, и мы с любовью примем тебя как истинного предтечу Его второго славного пришествия». Он замолчал и уставился взором в лицо императора. С тем делалось что-то недоброе. Внутри его поднялась адская буря… Старец Иоанн не сводил изумленных и испуганных глаз с лица безмолвного императора, и вдруг он в ужасе отпрянул и, обернувшись назад, сдавленным голосом крикнул: «Детушки, Антихрист!». Разоблачивший Антихриста Иоанн тут же был убит на месте магом. И тогда встал папа Петр II, подтверждая изобличение Иоанна и предавая Антихриста анафеме. Маг сейчас же поразил смертью и его. Оставшийся в живых профессор Пауль организовал сопротивление. У храма Воскресения Иоанн и Петр ожили, там же состоялось воссоединение церквей, которое противостояло объединению Антихриста. С шествием христиан с хоругвью к Божьей горе Синаю и прерывается изложение «Повести». Объединение церквей перед общей угрозой Антихриста – эта идея Соловьева сегодня в ситуации наступления глобальной антицивилизации приобретает особое значение.
Историософия Л. А. Тихомирова:
семь церквей Откровения Иоанна Богослова
Известный русский теоретик монархизма Лев Тихомиров использовал в качестве основы своих рассуждений о прошлом и будущем образ семи церквей из Откровения Иоанна Богослова. Сообщение Нового Завета о семи церковных общинах использовалось Тихомировым в качестве зашифрованной историософской схемы.
Первая эпоха Эфесская охватывала период апостольской пропаганды христианского учения. Верховным хранителем традиции откровения выступала иерусалимская община, рассеянная вследствие гонений Домициана в 91 году. К эфесскому периоду относится явление жены, облаченной в солнце, под которой разумеется церковь, и преследование ее Драконом, олицетворявшим конспирологические силы зла. Эфесская эпоха отражена в апокалиптических образах первой печати и победоносного белого всадника. В Новом Завете церкви воздается похвала за умение отличать истинных апостолов от шарлатанов и еретиков. Вместе с тем содержится упрек за то, что она «оставила первую любовь свою», истолковываемый Тихомировым как отступление от принципа равенства и общности имущества. Водворение «мерзости запустения» относится к разрушению Иерусалима в 130 году, когда император Адриан расправился с последними христианами в нем, переименовав город в Элию Капитолину, и воздвиг храм Юпитера на сакральном месте святилища Соломона. В действительности разрушение Иерусалима следовало датировать 135 годом до н. э.
Тихомиров представлял историю проекцией космологической борьбы спасителя и Дракона (= Сатаны). По приходу Мессии, в результате небесной борьбы, дьявол был низвержен на землю, где пытался уничтожить порождение жены, т. е. истинно верующих христиан. Следует отметить, что космогония Тихомирова зачастую противоречила ортодоксальной позиции христианской теологии, относящей, к примеру, низвержение дьявола не ко времени Христа, а к ветхозаветному сюжету о сотворении Адама. Спасаясь от Дракона, жена укрылась в пустыне, что дешифровывалось в качестве мира языческих народов. Змей пытался ее достичь и среди последних, пустив вдогонку реку, поглощенную землей. По интерпретации автора, это относится к нашествию варваров, которым, по конспирологическому замыслу темных сил, вменялось в задачу уничтожение церкви. Но земля, т. е. римский народ, поглотила воду, ассимилировав этнически и культурно варварских пришельцев. Обращает внимание хронологическое несоответствие событий, относимых исследователями к эфесскому периоду. Время разрушения Иерусалима, завершавшее эпоху, значительно отстояло от начала переселения народов. Тенденция пренебрежения фактом в пользу метафизического аспекта и концептуального универсализма в целом характерна для эсхатологической историософии[214].
Вторая эпоха – Смирнская, самим названием подчеркивала погребальный характер. Церковь была очищена от коррозии скверны огнем гонений. Снятие второй печати Апокалипсиса вызвал процесс истребления людьми друг друга. Евреи, выступающие сборищем сатанинским, орудием Дракона в борьбе против жены, инициировали посредством клеветы гонения римских властей на христиан. Характерно смещение автором периодов. Крупнейшие гонения Нерона и Домициана выходили за нижние рамки Смирнской эпохи. Последняя завершается, по схеме Тихомирова, правлением Константина Великого. Упоминаемые в Апокалипсисе люди в белых одеждах и с пальмовыми ветвями, пребывающие до второго пришествия у престола Господа, определяются автором жертвами репрессий данного периода[215].
Третья эпоха – Пергамская, характеризуется указанием о нахождении церкви на месте расположения «престола Сатаны», что служит ей извиняющим грехи обстоятельством. Тихомиров объяснял ветхозаветный рефрен обретением церковью статуса государственного института Римской империи. Упрек ей адресуется за присутствие еретических учений, которые все-таки преодолеваются коллективными усилиями «Вселенских соборов». Открытие третьей печати знаменует торжество сословного неравенства. В награду «побеждающему» Господь вручает «белый камень», на котором фиксируется тайная сила Библейского сообщения, что истолковывается дифференциацией христиан, не всякий из которых при государственном статусе церкви является истинно верующим. Апокалиптический эпизод о реке, пущенной Драконом вслед за женой, в равной мере может быть отнесен, по мысли Тихомирова, и к Смирнской эпохе. В данном случае под потоком воды подразумевается мусульманская агрессия. Ниспадение с небес великой звезды полынь, насытившей горечью третью часть вод, вызвав смерть многих, связывается автором с исторической миссией Мухаммеда. Верхняя граница эпохи датируется XIV веком, как и временем, применительно к которому возможно констатировать явное политическое торжество христианских государств над противниками[216].
Четвертая эпоха – Фиатирская, распространяется на период с XIII по XIV столетие и характеризуется значительными достижениями в христианской вере. Вместе с тем в ней обнаруживаются глубины сатанинские, связываемые Тихомировым веяниями возрождения и эзотерикой ордена тамплиеров. Четвертая ангельская труба, отмечающая помрачение третьей части солнца, луны и звезд, подразумевает еретическое прельщение трети высших чинов церкви. Новозаветное наставление предостерегает Фиатирскую церковь против различных новшеств, предвосхищая искажение откровения в период Реформации. Эпоху символизирует появление «коня бледного», всадник которого – «смерть» – ведет за собой умерщвления четвертой части земли мечом, голодом, мором, земным зверем. Историческая проекция предсказания имела проявление в эпидемии чумы, татарском нашествии, Столетней войне и т. п. Консервативные устои русской цивилизации обусловили более длительную протяженность Фиатирской эпохи в России, завершаемую в XIX веке. Примечательно, что, вопреки традиции отечественной историографии, Тихомиров не рассматривал Петровские реформы в качестве рубежа периодизации истории России[217].
Пятую эпоху, Сардийскую, Тихомиров определял в качестве современного ему исторического периода. Данное время характеризуют псевдохристианские формы, при имманентной антихристовой сущности. Лишь незначительная группа лиц в Сардике не осквернила одежд своих, за что Господь обещает их одеть святостью. В пятую эпоху суждено явиться жене Любодейке. Тихомиров понимал под последней Россию, запятнавшую себя прелюбодеянием, изменой служения Богу. Апокалипсисом предначертан суд над великой Блудницей и ее окружением – 12 царями-вассалами[218].
В шестую эпоху, Филадельфийскую, немногочисленные адепты христианской церкви будут вести героическое существование, сравнимое со временем репрессий Смирнского периода. Важнейшим историческим событием явится христианское обращение еврейского народа, служащего до того ведущей силой заговора Сатаны. Правда, Тихомиров уточнял, что христианами станут далеко не все евреи, а лишь избранные из них[219].
На седьмую эпоху, Лаодикскую, завершающую исторический процесс, выпадают события, связанные с приходом Антихриста и процедурой Страшного суда. Тихомиров предсказывал пришествие сына погибели на 1932 год. И то, что в 1933 году к власти в Германии пришел Адольф Гитлер, могло быть воспринято как подтверждение тихомировских пророчеств[220].
Сергей Нилус: эсхатология
как реализация заговора Синедриона
В эсхатологической историософии Сергея Нилуса, известного в связи с появлением Протоколов Сионских мудрецов, тема последних времен акцентировалась на заговоре еврейства, как квинтэссенции инфернальных сил. Сообразно со средневековой традицией, Антихрист отождествлялся с грядущим иудейским Машиахом. Заговор Сатаны, изменяя тактическое преломление форм в истории, сохранял антихристианскую сущность: «Христова Церковь, находясь в состоянии странствования на земле, в то же время пребывает и в состоянии непрестанной брани со своими врагами. Брань с иудейством и властным иудейским синедрионом кончилась падением неверного Израиля; но дух вражды его переселился в Рим. Подвигнув языческий мир со всеми его силами на борьбу с Церковью, исконный враг рода человеческого думал сокрушить и разрушить царство Божие, т. е. Церковь. Но силою Божиею, терпением святых сокрушилось и это оружие диавола: Христианство восторжествовало над языческим Римом и, вообще, над идолопоклонством. Когда истощились силы язычества в борьбе с Церковью, у врага было уже готово для продолжения борьбы оружие другое – это скопище различных еретиков и лжеучителей. От арианства до иконоборства, один за другим, являлись ересеначальники, возмущали мир в ней, колебали и увлекали за собою легкомысленных, простодушных, неискусных в вере людей. С окончанием времен вселенских соборов, восторжествовала Церковь и над этим врагом. Но и далее не обрела Церковь покоя: еретический Рим, Лютер – на Западе, жестокое изуверство поклонников лжепророка Магомета – на Востоке, ереси и расколы в русском государстве… Но вся эта брань ничто в сравнении с тою бранью, которую воздвигнет диавол на Христову Церковь, в последнее, пред Вторым Пришествием Христовым на землю для Суда, время, чрез антихриста. Итак, последний антихрист – определенное, единое лицо; он еще не пришел (придет), и в будущем его примут жиды, отвергнув Христа, они готовы принять Антихриста»[221].
Схема еврейской программы покорения земли изображалась конспирологом в виде эмблемы змеи, кусающей свой хвост, которая проецировалась на географическую карту мира. Голова представляла тайное еврейское правительство, туловище – народ иудейский. Хронологическая калька фиксировала этапы движения змея: 929 год до Р.Х. как начало осуществления плана, измышленного Соломоном и его советниками; 429 год до Р.Х. – проникновение в Грецию, где еврейство подтачивало величие и мощь страны во время правления Перикла; 69 год до Р.Х. – в Рим правления Августа, где змей пробыл 16 веков и положил начало финансово-политической мощи еврейства; 1558 год – в Мадрид Карла V; 1700 год – в Париж Людовика XV; 1814 год – в Лондон, куда он переместился после падения Наполеона; 1871 год – в Берлин после Франко-прусской войны; 1880 год – в Петербург. Далее змею предстоит проползти по указанному стрелками пути через Москву, Киев, Одессу, Константинополь и, наконец, замкнуть кольцо в Иерусалиме[222]. Впоследствии С. А. Нилус популяризировал ту же самую концепцию развития мировой истории. Обращает внимание вольное обращение с исторической хронологией: в 69 году до н. э. Август еще не пришел к власти, так же как и Людовик XV в 1700 году, а 429 год до н. э. и 1558 год являлись годами смерти Перикла и Карла V. Символическая проекция змея в качестве содержания всемирно-исторического процесса впоследствии приобрела распространенный характер среди конспирологов. Нилус уделял значительное внимание дешифровке конспирологической семиотики, интерпретируя пентаграмму в качестве символа Люцифера, а гексаграмму – Антихриста. Писатель эпатировал общественность, включая общину оптинских старцев, провозглашением наступления апокалиптических времен. По-видимому, на конструирование исторической концепции писателя оказали существенное влияние склонность к экзальтированному восприятию.
В воспоминаниях графа А.М. дю Шайла Нилус представлен патологически одержимым человеком: «Читал он все, что могло выразить эсхатологическое ожидание современного христианства; тут были сновидения митрополита Филарета, предсказания Преп. Серафима Саровского и каких-то католических святых, цитаты из энциклики папы Пия Х-го, и отрывки из сочинений Ибсена, В. С. Соловьева, Д. С. Мережковского и пр. Читал он очень долго, затем перешел к вещественным доказательствам, открыв сундук. В неописуемом беспорядке перемешались в нем воротнички, галоши, домашняя утварь, значки различных технических школ, даже вензель императрицы Александры Федоровны и орден Почетного Легиона. На всех этих предметах ему мерещилась «печать Антихриста» в виде либо одного треугольника, либо двух скрещенных. Не говоря уже про галоши фирмы «Треугольник», но соединение стилизованных начальных букв «А» и «θ», образующих вензель царствовавшей императрицы, как и пятиконечный крест Почетного Легиона, отражались в его воспаленном воображении как два скрещенных треугольника, являющихся, по его убеждению, знаком антихриста и печатью Сионских мудрецов. Достаточно было, чтобы какая-нибудь вещь носила фабричное клеймо, вызывающее даже отдаленное представление о треугольнике, чтобы она попала в его «музей». С возрастающим волнением и беспокойством, под влиянием мистического страха С. А. Нилус объяснил, что знак «грядущего сына беззакония» осквернил все, сияя в рисунках церковных облачений и даже в орнаментике на Запрестольном образе новой церкви в скиту… Было около полуночи. Взгляд, голос, сходные с рефлексами движения С.А. – все это создавало ощущение, что ходим мы на краю какой-то бездны, что еще немного, и разум его растворится в безумии»[223]. Правда, некоторые исследователи ставят под сомнение репрезентативность материалов дю Шайла. Но в представленной государю рецензии на издание Нилуса «Великое в малом» Н. В. Монаховым также подчеркивались черты болезненной экзальтации автора: «Нилус является представителем крайнего религиозного мистицизма. Основные мысли его рассказов, следующие: «Бог и Его враг диавол находятся в постоянной борьбе. Все, что ни происходит в жизни человека, зависит или от Господа Бога, или, по Его попущению, от диавола. Эти воззрения Нилуса проходят через все его рассказы и доводятся до крайних пределов. Такое обычное явление, как поломка колес у ямщицкого экипажа на пути его в Саровскую пустынь, он рассматривает, как покушение со стороны диавола помешать ему приехать в пустынь к началу богослужения, а появление тут же помещичьей тройки, доставившей его на ближайшую почтовую станцию – как акт заступничества за него со стороны Господа Бога. Так или подобно этому трактуется им и все события жизни человека»»[224].
Позиции крайне правых разделял ряд видных церковных иерархов: митрополит Московский Владимир (Богоявленский), Киевский – Флавиан, архиепископы: Волынский – Антоний (Храповицкий), Саратовский – Гермоген, Московский – Никон (Рождественский), епископ Таврический – Алексей. Олицетворением данного направления в церкви выступал Иоанн Кронштадский. Историософия указанных священников заключалась в синтезе эсхатологических ожиданий и теории заговора евреев, рассматриваемых как орудие Сатаны. Апофеозом церковной инициативы правых явилось прочтение 16 октября 1905 года во всех православных храмах Москвы проповеди, составленной Владимиром и викарием московской епархии Никоном: «Что нам делать в эти тревожные дни?», обличающей революционеров в качестве темной силы заговора: «О, если бы знали наши несчастные рабочие, кто ими руководит, кто подсылает к ним смутьянов – подстрекателей, то с ужасом отвернулись бы от них, как от гадин ядовитых, как от зачумленных животных! Ведь это – так называемые «социал-демократы», это – революционеры, давно отрекшиеся от Бога в делах своих, они отреклись, а может быть, и вовсе не знали веры христианской, поносят ее служителей, ее уставы, издеваются над ее святынями. Главное гнездо их за границей: они мечтают весь мир поработить себе; в своих тайных секретных протоколах они называют нас, христиан, прямо скотами, которым Бог дал, говорят они, образ человеческий только для того, чтобы им, якобы избранникам, не противно было пользоваться нашими услугами. С сатанинскою хитростью они ловят в свои сети людей легкомысленных, обещают им рай земной, но тщательно укрывают от них свои затаенные цели, свои преступные мечты. Обманув несчастного, они толкают его на самые ужасные преступления якобы ради общего блага и действительно обращают его в послушного раба. Они всячески стараются вытравить из души или, по крайней мере, извратить святое учение Христово… Вот каковы эти обманщики, изверги рода человеческого. Берегите же себя, возлюбленные братия, берегите себя и детей своих от этих льстецов, ради Бога, ради вашего вечного спасения берегитесь их»[225]. По оценке редакторов книги «Неизвестный Нилус», только своевременное издание Манифеста 17 октября воспрепятствовало вероятному эффекту проповеднической кампании[226].
С. А. Нилус противопоставлял шестиконечную звезду, как «печать тайны беззакония», кресту, являющемуся «печатью тайны благочестия» или «печатью дара духа святого». Связь гексаграммы с иудаизмом только подчеркивала ее антихристианскую онтологию. Согласно рисунку С. А. Нилуса, треугольник, обращенный вершиной вверх, окрашивался в темный цвет и обозначался как «альфа», вершиною вниз – имел светлую окраску и именовался «омега».
Идентичные треугольники в гностико-каббалистическом прочтении означали равенство сил Демиурга и Люцифера. Бог христиан, соответствующий триаглю, устремленному ввысь, изображался темным и потому олицетворял зло, а падший ангел, обращенный вниз, олицетворял светлое начало. Единство фигуры символизировало историческое торжество Люцифера. Последний, «омега», должен стать первым, «альфой», одержав победу над временно торжествующим Адонаи. Поэтому гексаграмма есть знак Антихриста. В ней зашифровано «число зверя» – 666: 6 сторон, 6 углов, 6 вершин. В нумерологической проекции на историю цифра 7 означает век настоящий, 8 – царство Духа святого, а 6 – ветхозаветное дохристианское время. Поэтому 6 выражает предполагаемое торжество иудаизма, построенное на отрицании исторической миссии Христа[227].
Основополагающей аксиомой масонской идеологии С. А. Нилус считал формулу, зашифрованную в криптограмме, именуемой им «Соломоновой печатью». В этой печати треугольники располагаются в обратной пропорции: светлый триагль Люцифера обращается вершиной к верху, а знак Демиурга – поверженным. Кроме того, светлый треугольник образует самостоятельную фигуру над звездой, подчеркивая торжество Дьявола. У подножия гексаграммы помещается крест Господень, заключенный в центр круга («озеро огненное»), символизируя попрание Демиурга. На обе фигуры возложено число p, означающее конец и завершение великого творения.
«Апокалипсис нашего времени» Василия Розанова:
эсхатологический неогностицизм
В качестве развертки Апокалипсиса воспринимал, в частности, революцию Василий Розанов. Написанные на злобу дня статьи были объединены им заглавием «Апокалипсис нашего времени»[228]. Сборник открывался рефлексией на катастрофический обвал государственности, обрушение царства и Священства. Происходит, полагал философ, не социальная или политическая революция, а именно Апокалипсис.
Василий Розанов не шел, впрочем, в общем русле православного эсхатологического дискурса. Его трактовка последних времен существенно отличалась от канонической христианской и походила, скорее, на неогностицизм. Розанов противопоставлял дух Апокалипсиса духу Евангелия. В Апокалипсисе, полагал он, предстает иной Бог, нежели в евангельских текстах. Противопоставлял Розанов также Бога-отца и Бога-сына, отрицая их единство и утверждая наличие между ними конфликта.
Эсхатологические «окна Овертона»
Д. С. Мережковского
Серебряный век стал временем дискурсивного подъема эсхатологической проблематики в русской культуре. Предпринимаются попытки нового осмысления образов Апокалипсиса, выходящие за рамки православной традиции. Осевое значение в этом дискурсе приобрела трилогия Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист». Литературная роль трилогии состояла в создании особого типа философского романа[229].
Концепт Мережковского, проводимый в каждой из частей трилогии, можно считать еретическим. Писатель рассуждал о существовании двух религий: религии неба и религии земли, каждая из которых несла свою правду. Они исторически сталкивались друг с другом. Эти столкновения отразились в противостоянии мира языческого и мира христианского. Христианство в понимании Мережковского было религией неба, невозможной для применения в реальной земной жизни человека. Принятие христианства, полагал он, означало путь крайней аскезы, разрыва семейных уз, низвержения искусства. Персонифицированно конфликт религии неба и религии земли находил, сообразно с замыслом трилогии, выражение в противостоянии Христа и Антихриста. В первой части трилогии в роли Антихриста выступает Юлиан Отступник, пытавшийся восстановить язычество в Римской империи. Центральной фигурой второй части выступает Леонардо да Винчи, соединяющий в себе Христа и Антихриста. В третьей части, написанной под влиянием раскольничьей антипетровской литературы, Антихристом у Мережковского становится Петр I, тогда как роль Христа отводится царевичу Алексею. Реальный царевич, впрочем, был далек от глубокой христианской рефлексии, но художественный, а не исторический формат произведения Мережковского позволял менять семантику персонажей. Показательно, что церковь в третьей части трилогии служит не Христу, а Антихристу.
Мережковский ставил перед собой амбициозную задачу: соединить Христа и Антихриста как небесную и земную правду. Писатель исходно полагал, что оба они – две стороны одной медали. Надо, полагал Мережковский, соединить небо и землю, и это будет разрешением фундаментальных человеческих противоречий. Впрочем, уже в ходе работы над трилогией он приходит к пониманию, что соединить Христа и Антихриста невозможно. Отсутствие последовательности во взгляде на фундаментальный вопрос произведения привел к противоречиям между разными его частями. Это ставилось писателю в вину его критиками. Н. А. Бердяев обвинял Мережковского, что тот верит в Антихриста более, чем в Христа. И это злоупотребление обращения к Антихристу приводит писателя к тому, что тот перестает быть страшным и неприемлемым. Можно было бы в этом отношении сказать об открытии Мережковским «окон Овертона». И через эти «окна» вошел Антихрист. Вероятно, в этом пропуске и легитимизации Антихриста в русской культуре и состояло грехопадение Серебряного века.
Революция и Апокалипсис
В апокалипсическом ракурсе восприняла часть общественности события революции. В них, сообразно с эсхатологическим осмыслениям истории, был обнаружен заговор антихристианских сил. Скорость происходящего разрушения усиливала взгляд, что за всем происходящим стоят неземные силы. В 1917 году происходит системный катастрофический обвал государственности. «Русь, – делился своими впечатлениями от быстроты произошедшего Василий Розанов, – слиняла в два дня. Самое большое – в три… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом ничего». «Виноваты все мы, – объяснял произошедшее один из политических эмигрантов, – сам-то народ меньше всего. Виновата династия, которая наиболее присущий ей, казалось бы, монархический принцип позволила вывалять в навозе; виновата бюрократия, рабствовавшая и продажная; духовенство, забывшее Христа и обратившееся в рясофорных жандармов; школа, оскоплявшая молодые души; семья, развращавшая детей, интеллигенция, оплевывавшая Родину…»[230].
Иногда образ Антихриста проецировался на фигуру В. И. Ленина. Зло не явится само по себе, а придет под личиной добра, таким же образом, как под маской гуманизма осуществлял свой эксперимент Ленин. Если сложить посредством палочек или черт число 666 и фамилию «Ленин», то на их написание придется равное количество структурного материала[231].
Интересно, что, несмотря на попытки демонизировать образ Сталина в интеллигентских кругах (к примеру, предвозвестником князя тьмы Сталина считал Д. Андреев[232]), роль Антихриста оказалась к нему не приложима. Более того, в кулуарах Православной церкви ставился вопрос о канонизации И. В. Сталина в качестве святого.
Не могла в контексте апокалиптического восприятия Революции не быть затронута тема цареубийства. Цареубийство интерпретировалось, прежде всего, как акт антихристианский. «Убивая Русского Православного Царя – символически убивали законную, христианскую, национальную власть. Убивая Наследника – убивали и будущее России. Убивая вместе с Августейшей Семьей их верных слуг – убивали всесословное общенародное единение, к которому так стремилась всегда русская жизнь», – объяснял впоследствии суть екатеринбургских событий митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев)[233]. В том, какая религиозная или квазирелигиозная доктрина противостояла христианству в символике убиения «помазанника Божия», взгляды расходились. Одни утверждали о существовании за ширмой большевизма некой оккультной неорелигиозной организации. Учение этой организации могло соотноситься с направлением, связанным с революционным богостроительством, перекликающимся увлечениями части большевистских и околобольшевистских интеллектуалов теософией и иными эзотерическими учениями. Утверждается о принадлежности к группе оккультистов главного, на уровне руководства государством, инициатора цареубийства Я. М. Свердлова[234]. Другие видели конфликт в противостоянии христианства и иудаизма. Вариацией этого же подхода являлся взгляд о заговоре некой, сложившейся будто бы на иудейской основе секты каббалистов[235]. Третьи утверждали, что за цареубийством стояла доктрина сатанизма и царь приносился в жертву культу Люцифера. Генезис сатанинского проекта выводился из древних гностико-еретических практик. Были и те, кто развивал тему заговора секуляристов-богоборцев. По аналогии с Великой Французской революцией, в которой казнь короля контекстуализировалась с формированием особой светской религии, выстраиваемой вокруг культа Высшего Разума, нечто подобное пытаются обнаружить и в российской революционной семиотике[236]. В информационном пространстве циркулирует, наконец, и тезис о причастности к цареубийству некой раскольнической секты, соотносимой с набирающим популярность концептом о раскольническо-сектантском факторе в Русской Революции.
Тема ритуальности цареубийства получила преимущественное развитие в правомонархическом спектре русской общественной мысли. Историки и исторические публицисты, защищавшие версию о ритуальном характере екатеринбургских событий, позиционировались чаще всего как сторонники православного монархизма. Такая идеологическая связанность объяснима сакрализованным восприятием фигуры императора и вытекающим из него отношением к убийству царя не только как к политическому деянию, но и как к вызову десакрализации. Положение о ритуальном характере убийства императора явилось одним из базовых элементов исторического сознания правого крыла первой войны эмиграции. Из русской эмигрантской среды это положение транслировалось в национал-консервативную литературу Запада, получив там также достаточно широкое распространение. В СССР концепт ритуальности цареубийства развивался в национал-патриотическом сегменте диссидентского движения. В постсоветский период такая жесткая идеологическая привязанность размывается, хотя по-прежнему ядром генерирования дискурса о ритуальном характере убийства царской семьи выступают авторы, позиционирующиеся в качестве приверженцев православного традиционализма.
Философия культурного заката
После революции религиозное направление эсхатологического дискурса было перенесено в среду русского зарубежья. В СССР получило развитие направление секулярной, или квазирелигиозной, эсхатологии. Прежняя эсхатологическая матрица излагалась теперь языком передовой науки, что не отменяло ее хилиастических оснований.
Эсхатологические искания русского зарубежья также развивались в вариантах нетрадиционных истолкований апокалипсических образов. Примером такого рода истолкования может быть рассмотрено эссе историка и публициста, представителя второй волны русской эмиграции, Николая Ульянова «Шестая печать». Эссе было опубликовано в 1965 году в альманахе «Воздушные пути» и соотносилось в большей степени с контекстом эпохи, нежели с религиозной традицией эсхатологии. После открытия шестой печати, земля, согласно Откровению Иоанна Богослова, должна быть потрясена природными катаклизмами. В изложении Ульянова, напротив, реализуется некатастрофический сценарий Апокалипсиса. Автор рассуждал о конце истории, но ни как о вмешательстве потусторонних сил, а как о бытовом явлении, капитуляции высокой культуры перед серостью и ординарностью. Это позволило рецензенту, американскому культурологу А. Р. Небольсину, проводя некоторые параллели, констатировать: «Н. И. Ульянов охвачен неким беспокойством. Он духовно близок Флоберу, жестоко карающему обывателя в «Саламбо», он не признает «поэзии пошлости»… Его выступление против лавочной осторожности духовной буржуазии напоминают мне свободолюбивое ницшеанство Шестова, и барство Леонтьева и Бердяева. Последний любил воевать против ползучего эмпиризма, т. е. того цинизма, который все сводит к низшему, все объясняет снизу, все нивелирует»[237]. К приведенному Небольсиным ряду можно было бы добавить, несмотря на все их различие, Вл. Соловьева, Х. Ортега-и-Гассета, О. Шпенглера, на которых у Ульянова содержались непосредственные ссылки. Правда, А. Р. Небольсин, так же как и другой рецензент, С. С. Оболенский, не верил искренности ульяновской эсхатологии: это лишь предостережение, плач Иеремии, в нем тайная надежда на спасение, по выражению Небольсина, «веселый пессимизм»[238].
Когда Ульянов предложил эссе «Шестая печать» редактору «Воздушных путей» Р. Н. Гринбергу, тот был в полном недоумении. Гибель мира? Уж не из страха ли перед негритянской революцией и китайским нашествием, о которых там тоже шла речь?! Но прошло лишь несколько лет, и обе эти угрозы уже не воспринимались в качестве фантастики. Столкновение на Даманском и других приграничных с СССР участках, пропаганда воинствующего маоизма, «хунвэйбиновщина» актуализировали тему китайского нашествия. Реальным вызовом оказалась и перспектива негритянской революции. Шестидесятые годы стали временем особо активных волнений цветного населения в США. Американская молодежь перенесла в молодежную моду элементы африканской культуры, распространилось движение битников, белый писатель Дж. Керуак романтизировал образ черного бунтаря. На все это и отреагировал Ульянов, усмотрев в обозначенных тенденциях предзнаменование гибели белой цивилизации. «Мы, – диагностировал Ульянов, – последнее поколение, способное чувствовать ужас надвигающегося конца. Следующие за нами будут гибнуть, но не будут знать, что гибнут. Конец мира станет для них бытовым явлением. …В поразительно короткий срок развязана дикость цветных континентов и уничтожены все доктрины Монро, ограждавшие цивилизацию от нашествий. Если Андрею Белому только «предносился» образ Бандиугу Диара, украшенного ожерельем из зубов убитых европейцев, то до нас явственно донесся из Конго запах жареного мяса белых людей. Не далек день, когда наших женщин начнут линчевать за отказ выходить замуж за негров. Не в знак ли покорности неизбежности судьбе, он уже сейчас превращаются в негритянок, папуасок, в монголок? Штаны в обтяжку, мужская сорочка навыпуск, вздыбленная шевелюра, это ли не костюм для встречи жениха полуденного? Современная политика – единственный в мировой истории образец разоружения сильного перед слабым, высшего перед низшим, культурного перед варваром. Мы живем в летаргическом сне, видим, как нас кладут в гроб, зарывают в землю, но не можем ни пальцем пошевелить, ни слова вымолвить»[239].
Понятно, что к христианской традиции истолкования Апокалипсиса все это имело слабое отношение. Скорее, можно было бы говорить о развитии направления «философии заката»[240].
Антихристы – от Гитлера до Горбачева
Не могла быть обойдена в апокалипсической тематике фигура А. Гитлера. В связи с распространением фашизма Г. Федотов обнаруживает современную тенденцию в том, что зло перестает выступать под личиной добра, а выходит на историческую сцену в своем зверином обличии: «Противник, «антихрист», который еще силен, перестал носить маску гуманизма, т. е. человеческого добра. Враждебная христианству цивилизация становится антигуманистической, бесчеловечной. То мировоззрение, которое стояло перед Соловьевым как несокрушимая стена, уже обветшало»[241]. Но Антихрист есть лжемессия, выдающий себя за Христа, возможно, поэтому откровенно антихристианский культ Гитлера не позволил его трактовать как Антихристов. Даже Д. С. Мережковский, обнаруживавший Антихриста в широком спектре исторических персонажей, начиная от Л. да Винчи и заканчивая Николаем I, Гитлера к данному ряду не относил[242].
Порою, прежде всего под влиянием ницшеанства, тема Антихриста переносилась из сферы историософской в психологическую, как дионисийское, антихристово начало в природе человека. Антихристами объявляли себя Н. А. Клюев и А. Н. Скрябин, а каракозовец А. К. Маликов создал секту человекобогов (как антитезу христианскому богочеловеку), активным деятелем которой являлся, в частности, Н. В. Чайковский[243]. Одной из последних известных исторических персонификаций Антихриста стал М. С. Горбачев. «Отметина» на челе генерального секретаря расценивалась как Антихристов знак, накладываемый при вступлении неофита в организацию сатанинского толка[244]. В историософской мысли постсоветской России приход Антихриста связывается с утверждением мондиалистской модели, унификации американской системы ценностей, долларовой фетишизацией, складыванием общества «новых кочевников» и т. п.
Таким образом, каждая эпоха в развитии русской историософии создавала своего Антихриста, имевшего мало общего со Зверем из Откровения Иоанна Богослова. Тому было предначертано прийти из Вавилонии после тысячелетнего царства Христа и утвердить свой престол в Иерусалиме. Русские мыслители, переживавшие апокалипсическое предание как личную драму, связывали сюжет об Антихристе с российским континуумом. России предписывалось либо победить Антихриста, либо его породить, либо и то и другое. Но важно, что фактически на каждом этапе развития Русь / Россия противостояла Антихристу, приходящему в разных обличиях.
Эсхатология русского раскола
Поделиться книгой: