Помоги проекту - поделись книгой:
Рене Генон, введя понятие «контринициация», усматривал ее наличие в католической обрядовости[150]. Действительно, лишенная эзотерической традиции, католическая церковь в борьбе с православием стала создавать «антисистему», заимствуя магический опыт из культовых мистерий иных религиозных доктрин, в частности, из манихейства, оцениваемого многими исследователями как сатанинское учение; а также от езидов, поклонявшихся Малаки-таузу, богу-павлину, воплощению Люцифера. Многие ритуалы и символы католичества довольно подозрительны для христианского мировоззрения. Так, почитается распятие с создателем римской церкви апостолом Петром, распятым вниз головой, что является символическим антиподом главному христианскому знаку. Или крещение католиков, осуществляемое в противоположность православному варианту слева на право, а именно – с левой стороны располагался бес, и в данном случае крестившийся католик от него и воспринимал энергетическую силу. В связи с этим получивший широкий резонанс тост папы Иоанна XII за здоровье Сатаны представляется лишь как частичное приоткрытие покрова над тайной метафизической концепции верхушки католического клира.
Долгое время опорой папского престола служил орден тамплиеров. Материалы инквизиционного расследования позволяют заключить, даже учитывая возможную фальсификацию следствия, об отступлении ордена от христианства. Некоторые описываемые ритуалы тамплиеров носили и вовсе антихристианскую направленность.
Русская княжна Евпраксия Всеволодовна, выйдя замуж за знаменитого императора Священной Римской империи Генриха IV, принуждалась супругом к участию в черных мессах, что побудило ее к бегству от мужа-сатаниста. Все названное позволяло православным мыслителям определять римскую церковь как «синагогу Сатаны», как главного антипода и злейшего врага истинного христианского мира[151].
В более поздние времена экуменизм Ватикана расценивается ревнителями святоотеческой традиции как попытка растворения христианского учения в некоем квазирелигиозном суррогате. Суть эйкуменизма выразил лжепророк из «Трех разговоров» Вл. С. Соловьева Аполлоний: «Accipio et approbo et laetificatur cor meum. Я такой же истинный православный и истинный евангелист, каков я истинный католик»[152]. Но сам Вл. С. Соловьев в диссонансе с традицией отечественной демонологии, выводившей Антихриста из лона католической церкви, видел залог успеха в борьбе с ним в объединении христианских конфессий.
Эсхатологический контекст политики
Андрея Боголюбского
К сожалению, за рамками исследовательского рассмотрения оказался факт соотнесения первого упоминания о Москве – 1147 год – с «предапокалиптическим временем». Град Москов, согласно Тверской летописи, был заложен Юрием Долгорукими в 1156 году.
Удивительно, что никто до сих пор не обратил внимания, что Андрей Боголюбский переносит столицу из Киева во Владимир в 6665 году (1157 г. от Р.Х.), т. е. в самый канун предполагаемого наступления Апокалипсиса. Таким образом, сам по себе выход Москвы на историческую арену был сопряжен с массовой эсхатологической рефлексией в христианском мире[153].
Андрей Боголюбский в канун предполагаемого конца света меняет местонахождение княжеского престола. Уезжая на северо-восток Руси, он увозит с собой чудодейственную икону Богородицы кисти евангелиста Луки – одну из главных русских святынь. Существует предание о том, что будто бы у владимирского князя был и привезенный из Византии животворящий крест Господень. Осуществив переезд, Андрей развертывает небывалое церковное строительство, ведет распространение христианского учения. Во Владимире им возводятся золотые ворота. Не учитывать контекст времени, воспринимаемого как время апокалипсическое, означало бы существенно деформировать историю. А между тем принятие в расчет доминировавшего в средневековом сознании эсхатологического дискурса позволяет многое объяснить в боголюбивой княжеской политике[154].
Золотые ворота
По всей видимости, на Руси полагали, что при втором пришествии Мессия низойдет в Русские земли. На это указывало, в частности, создание «золотых ворот» сначала в Киеве, а потом – во Владимире[155].
Исходно золотые ворота связывались с Иерусалимом и тематикой прихода Машиаха. Они находились у иерусалимской крепостной стены. Мессия должен был войти в священный город именно через золотые ворота. Приход его с востока соотносился символически с восходом, рождением новой жизни. Одним из свидетельств того, что Иисус был подлинным Мессией, являлось вхождение его в соответствии с древними пророчествами в Иерусалим через золотые ворота в Пальмовое воскресенье. Правда, вход Господень в Иерусалим происходил не так, как предполагали евреи встретить царя иудейского. Въезд Иисуса в священный город верхом на осле показывал, что он не претендует на политическую власть и царскую титуляцию. Речь, к разочарованию значительной части иудеев, живших ожиданием национального реванша, не шла о возрождении Израильского государства и его господства в мире.
Считалось, что во время второго пришествия Христос повторно войдет в Иерусалим через золотые ворота, но уже в обличии Царя Небесного. Иудеи, не принявшие Иисуса, продолжали ждать прихода Машиаха. Все эти эсхатологические ожидания вызывали обеспокоенность у мусульманских правителей, взявших под свой контроль земли Палестины. В 810 году арабы закрывают золотые ворота Иерусалима. Однако отвоевавшие священный город крестоносцы в 1102 году вновь открывают их. Вернувший Иерусалим под контроль мусульман Саладин в 1187 году запечатал золотые ворота. Обезлюдившим священным городом в 1517 году овладели турки, и при реконструкции крепостных стен Сулейманом Великолепным (получившим сегодня в России известность благодаря турецкому сериалу «Великолепный век») ворота были открыты снова. Но в дальнейшем, ознакомившись, по-видимому, с христианской и иудейской эсхатологией, Сулейман меняет решение. Золотые ворота в 1541 году не просто были закрыты, а замурованы. Более того, перед ними было размещено мусульманское кладбище, на котором хоронили шахидов. Предполагалось, что в случае прихода Машиаха они восстанут из своих могил и преградят ему путь.
В ходе перестройки Константинополя при турках после землетрясения начала XVI века были ликвидированы и константинопольские золотые ворота. Характерно, что, как и в Иерусалиме, в районе расположения ворот было размещено мусульманское кладбище.
Однако Иерусалим в сакральной географии не должен был иметь точной географической локализации. В эсхатологии местоположение сакральных центров могло исторически меняться. Так, перемещалось местоположение подлинного Рима, что дало, в частности, основание для развития третьеримского концепта позиционирования Москвы. Выдвигались различные версии местоположения Нового Иерусалима. На Руси еще с Ярослава Мудрого стало складываться понимание, что именно Русская земля является носителем святости и правды, а потому в нее и придет Христос при втором пришествии. Войдет же он в Новый Иерусалим (Киев, Владимир или Москву) через новые золотые ворота.
В Москве роль золотых ворот отводилась воротам Спасской башни. Через Спасские ворота на Вербное воскресенье к Входоиерусалимскому пределу Покровского собора двигалась процессия с царем и патриархом – «шествие на осляти», символизирующая евангельский сюжет входа Господня в Иерусалим[156].
Первая константинопольская уния
Падение Константинополя в 1204 году было для православного сознания не меньшим кризисом, чем новое его падение уже в XV столетии. Оказался утрачен центр православной цивилизации. Возникшей на развалинах Византии Латинской империи управляли французы-католики, официальным языком являлся французский, а сам этот период определяется византинистами как время «франкократии»[157]. Перед Русью встала альтернатива: либо переориентироваться на сохранившийся в единственном числе центр христианства, каковым оставался Рим, либо начать выстраивание новой, взамен Византии, православной империи на собственной русской идентичной платформе. Важно подчеркнуть, что сакрализованные в народном восприятии победы Александра Невского были одержаны в период отсутствия у православной мир-системы легитимного центра[158].
После оказавшейся неожиданным для Запада восстановления над Константинополем власти православной династии Палеологов римский папа Урбан IV призывал к организации крестового похода против восстановившейся Византии, приравнивая в плане спасения его к войне в Святой земле. Для его предотвращения Михаил Палеолог был готов пойти на заключение унии с папой, что и было сделано в 1274 году на Втором Лионском соборе. Первое духовное падение Византии, проявленное в измене православию, произошло, таким образом, за 165 лет до Флорентийской унии. В этом отношении саму Флорентийскую унию можно было бы определить второй унией Византии[159].
К сожалению, в традиционном изложении истории России оказалось неакцентированно значение состоявшегося в 1274 году Владимирского архиерейского собора, как и в целом периода от смерти Александра Невского до вокняжения Даниила Московского. Инициатором созыва собора явился стоявший во главе Киевской митрополии митрополит Кирилл. Когда речь идет о православном антизападническом выборе Александра Невского, то необходимо отметить и фигуру Кирилла, который, собственно, и сформулировал этот идеологический вектор. Владимирский собор состоялся в год созыва Второго Лионского собора Римской церкви, и в значительной мере являлся ответной реакцией на связанный с ним вызов продвижения унии. Предотвращая угрозу унии, собор во Владимире декларировал твердость Руси в православии[160].
Гога и Магога в фокусе антитатарского мифа
Предвестником прихода Антихриста должно явиться нашествие неких племен Гога и Магога, руководимых князем Рош. Эти народы, скованные Александром Македонским на крайнем Востоке, освободятся и вторгнутся в христианский мир. В Европе в качестве таковых первоначально восприняли гуннов, присвоив их предводителю Аттиле прозвище «бич божий». Впоследствии под князем Рош подразумевались русские, возглавляющие орды евразийских кочевников, угрожающих западному сообществу порабощением. Еще Л. Диакон применял такое объяснение по отношению к походам Святослава в Византию[161].
Западная традиция антихристовой инфернализации Руси устойчиво сохранялась и в последующие эпохи. В сакральной географии Запада Москва зачастую преподносится едва ли не в качестве главного мирового инфернального центра. Западноевропейское происхождение имеет популярная мифологема, связывавшая происхождение Москвы с легендарным библейским Мосохом[162]. Ее литературная обработка была осуществлена, в частности, Феодосием Софоновичем и Иннокентием Гизелем.
С удивительной настойчивостью данный идеомиф распространялся польской антироссийской памфлетистикой. Разгадка такого пристрастия заключалась в том, что, согласно средневековому истолкованию, именно с Мосохом связывалась антихристова страна Мешех. Ее должен возглавить один из потомков библейского патриарха – князь Рош, имя которого ассоциировалось с Россией.
Предание о руководимых им антихритовых племенах Гога и Маго-га, как находящихся на севере исторических противниках Израиля, экстраполировалось на российский этноконгломерат. В связи с этим заимствование русскими литераторами мифологемы о Мосохе представляется весьма легкомысленным[163].
Эсхатологическая призма не могла не быть применена и к монгольским завоеваниям. Одним из проявлений такого эсхатологизма явилось выдвижение концепта Тартарии. Тартария фонетически соотносилась с татарами и нашла в дальнейшем преломление в этнониме «монголо-татары». Само понятие «Тартария» связывалось с Тартаром – подземным царством, местом средоточия инфернальных сил. Эти силы должны были быть извергнуты из ада и проявиться в мире в последние дни перед кончиной мира.
О тартарах одним из первых в Европе писал современник нашествия монголов цистерцианский монах Альберик из Труа-Фонтен. Соответствующие сообщения давались им в «Хронике», описывающей событийную канву истории от Сотворения Мира и до 1241 года – вторжения монголов в Европу[164].
Тартарами называла вторгшихся в Закавказье монголов грузинская царица Русудан. Термин «тартары» использовался ею в послании к римскому папе Гонорию III.
Убежденным сторонником взгляда на монголов как инфернальную силу являлся французский король, активный участник крестовых походов Людовик IX (1214–1270). С ним, по версии Матвея Парижского, и было связано всеевропейское распространение термина «Тартария». Король ратовал за организацию крестового похода против монголов. Своей матери Бланке Кастильской он говорил: либо мы загоним эти народы обратно в Тартар, либо они нас отправят на небеса[165]. Сходные представления разделял и император Священной Римской империи германской нации Фридрих II (1194–1250). Стоит ли удивляться, что принять помощь от «тартар» в борьбе против ислама европейцы в дальнейшем были морально не готовы.
Тартары, согласно описанию Матвея Парижского, клеймились как посланники самого Сатаны. Их приход связывался с установлением мировой власти Антихриста. Сам Матвей Парижский полагал, что приход Антихриста состоится в 1250 году, и нашествие монголов есть его предзнаменование[166]. В антихристианской сущности монгольского нашествия были убеждены многие представители европейской мысли – Роджер Бэкон, Данте Алигьери, Жак де Жуанвиль.
С Тартарией оказалось соединено также библейское пророчество о народах Гога и Магога[167]. Эти племена, по одной из распространенных версий, будто бы некогда были скованы цепями у ворот ада. Но при приближении Апокалипсиса цепи должны пасть, и Гога с Магогой обрушатся на мир[168].
Существовала и версия о монголах, как об одном из потерянных колен Израиля. Отсюда утверждалась тайная связь между монгольскими завоевателями и евреями. Такие обвинения служили в XIII веке мотивом еврейских погромов.
На Руси нашествие неведомого народа – татаро-монголов, поразивших православный люд своим внешним обликом, воспринималось как вторжение Гога и Магога. Татары, или тартары (пришедшие из Тартара) есть сила сатанинская. Поэтому борьба с ними обычными способами обречена и должна быть заменена духовным противостоянием.
Эсхатологические мотивы имело антитатарское восстание в Новгороде против проводимой там переписи «числа». «Число» соотносилось с пророчествами о счислении народа Зверем во времена Апокалипсиса и присвоении каждому числа. Народ восстал, будучи поддержан властями.
Владимирский князь вынужден был вмешаться, и перепись в Новгороде в 1259 году, с двухлетним запозданием, все же была проведена. В связи с этим имели место и репрессии: Александр «овому носа урезаша, а иному очи выимаша». Но здесь важна оговорка, что это были репрессии не против народа, а против тех, «кто Василья на зло повел»[169].
К деталям организации переписи на Руси относилось прибытие в 1259–1260 годах от монголов неких «жен». На них возлагалась какая-то функция, связанная с переписной процедурой. Предполагается, что это были прорицательницы, служительницы культа, в задачу которых входило ритуальное сопровождение мероприятий и магическое обеспечение их успеха. Вряд ли такая деятельность монгольских «жен» вела к снятию напряженности среди православного населения. Шаманизм переписчиков мог только подтолкнуть протестные выступления.
Впоследствии, под впечатлением так называемого боксерского восстания в Китае, Вл. С. Соловьев вновь обратился к легенде о предапокалипсическом нашествии желтой расы, объединенной идеологией панмонголизма[170]. Н. Федоров в качестве антихристовой доктрины называл буддизм, как воплощение лжегуманизма и лжеучености: «Вестники воскресения успеют объединить весь мир в деле воскрешения, если противник воскресителя Христа, Антихрист, не произведет разрыва.
Противник же этот – буддизм, в коем сосредоточиваются, соединяются дарвинизм и спиритизм, агностицизм, как продукт позитивизма, пессимизм Шопенгауэра, Гартмана, и других, т. е. буддизм западный и восточный»[171]. Образ ожидаемого пятого красного будды Майтрейи имеет схожие черты с Антихристом.
Третий Рим
Одна из основных традиционных тем критики русского исторического опыта состоит в утверждении имманентного характера российского империализма. Истоки его выводятся еще из дискурса средневековой Руси. Как доктрина русской империалистичности подается концепт Третьего Рима.
Однако в действительности в теории Третьего Рима речь шла не столько о светском государстве, сколько о распространении религиозного мировоззрения и христианской духовности. Послания старца Филофея представляли собой разряд эсхатологической литературы. Лейтмотив – приближающиеся апокалиптические времена. Никакого намека на территориальную экспансию в этих посланиях не содержалось. Напротив, великому московскому государю рекомендовалось не прельщаться земной славой и стяжательством вместо благодати небесной. Ведущей мыслью было исправление нравственности, а не внешнеполитические претензии.
Вызовом, катализировавшим эсхатологические ожидания в XV веке, стало очередное падение Византии. Византию в русском понимании погубили вовсе не турки, взявшие Константинополь, а произошедшее несколько ранее прельщение перед Западом. Взятие же в 1453 году Мехмедом II Константинополя было следствием произошедшего духовного падения. Византия пала, когда в 1439 году с согласия византийского императора и константинопольского патриарха была принята Ферраро-Флорентийская уния. Таким образом, Второй Рим – Константинополь пал, отступив от православной веры. С принятием унии утрачивалось представление о легитимности статуса императора и греческой церкви. Византия пала, отказавшись, подобно библейскому Исаву, от первородства[172].
Падение Византии в XV столетии явилось главным вызовом времени, затрагивающим не только политику или экономику, но и всю мировоззренческую систему координат. Ведущим положением средневековой историософии являлись пророческие аллюзии Даниила о происходящей в мировой истории последовательной смене пяти мировых империй – Ассиро-Вавилонской, Мидо-Парфянской, Греко-Македонской, Римской и царствия Христова. Четырем мировым царствам прошлого соответствовали образы льва, медведя, барса и дракона. Римская империя, таким образом, должна была быть, во-первых, последним из череды великих царств перед установлением царства Божьего, и, во-вторых, царством мировым. Падение Рима, взятого еще в V веке варварами, породило концепт о перенесении подлинного Рима. Для V столетия такой перенос безальтернативно связывался с Константинополем. Но далее в связи с кризисом Византии формируется дискурс об альтернативном имперостроительстве: либо анти-Византийском (Запад), либо пост-Византийском (Россия).
Линия «ветхий Рим – Константинополь – Москва» была дополнена в русских литературных памятниках, таких как, например, «Сказание о Вавилонском царстве», другой историософской схемой «Вавилон – Константинополь – Москва». Вавилон возникал в этой преемственной линии как первое в череде мировых царств. Потеря Вавилоном своего статуса была связана с его нравственным упадком, как впоследствии потеря статуса Константинополя с нравственным упадком Византии.
Само заглавие основного сочинения Филофея, в котором был сформулирован концепт Третьего Рима, звучало как «Послание к великому князю Василию, в нем же об исправлении крестного знамения и о содомском блуде»[173]. Проблемы борьбы с мужеложеством интересовали автора гораздо больше, чем политическое преемство от Константинополя. Византийская тема присутствовала как аргумент о необходимости поддержания благочестия в православном царстве. Формула же «Два Рима пали, третий Рим стоит, а четвертому не бывать» означала не торжество над внешним соперником, а эсхатологическую трагедию. У ветхого Рима нашелся преемник в православии – Константинополь, у того, в свою очередь, – православная Москва. Но в случае падения и Москвы это будет гибель окончательная. В мире не останется той силы, которая могла бы наследовать Москве в ее вере[174].
Определенное влияние на формирование теории «Москва – Третий Рим» оказала южнославянская политическая традиция. Определяя себя в качестве царей, а высших иерархов церкви – патриархами, сербские и болгарские государи еще в XIV веке бросали вызов Константинополю. «Третьим Римом» и «Новым Царьградом» была первоначально объявлена столица Болгарии Тырново. И только затем, после взятия Тырново турками, сами южнославянские мыслители стали применять концепт к Москве[175].
На Руси в иосифлянской среде он получил определенную переработку, будучи соотнесен с идущей еще от «Слова о законе и благодати» политической традиции. О том, что идея о новом Константинополе широко циркулировала в русском общественном сознании, свидетельствует, в частности, ее новгородский извод в «Повести о белом клобуке». Белый клобук как символ духовной власти вначале передается в Рим (римскому папе Сильвестру), затем в Константинополь и, наконец, в Новгород. Новгород занимал то место, которое в других версиях теории Третьего Рима отводилось Москве. Уже в XVII столетии, на Большом Московском соборе 1667 года, «Повесть» была заклеймена как клевета, ввиду подрыва в ней москвоцентричной модели[176].
Не все исследователи согласны с тем, что теория «Москва – Третий Рим» выступало государственной идеологемой Московской Руси. Существует, в частности, точка зрения, что в качестве таковой использовался концепт «Нового Израиля». Третья группа исследователей акцентирует внимание на идеологичности использования образа «Святой Руси». Но все эти идеологемы непротиворечивы по отношению друг к другу и встраиваемы в единую идеологию. Суть ее состояла в утверждении прав Руси в качестве духовного центра мира на основе восприятия ей от прежних центров особых сакральных оснований легитимности.
Семитысячный год и ересь «жидовствующих»
1492 год являлся в христианской профетической литературе как Востока, так и Запада началом реализации Откровения Иоанна Богослова. Создание Вселенной Господом продолжалось семь дней, а день божественный равен 1000 человеческим, и потому в 7000 году от сотворения мира (1492-й от Р.Х.) история должна завершиться. Вопреки предупреждению Иоанна, что время начала Апокалипсиса не может быть ведомо людям, тезис о конце света в названный год носил характер аксиомы и не подлежал сомнению. Не производился даже расчет пасхального цикла на более поздние времена. Когда Стефан Пермский намеревался создать азбуку пермякам, его отговаривали на том основании, что аборигены севера обходились без грамоты столетиями и перед концом истории введение ее абсурдно. Средневековая стагнация в развитии промышленности и товарно-денежных отношений обусловливалась хилиастическими воззрениями: бессмысленно обустраивать мир земной, если завтра наступит царство небесное[177].
Идейной основой феноменов капитализма и экономического общества являлось эсхатологическое разочарование, перенос апокалипсических сюжетов из настоящего в необозримое будущее. Реформация и протестантизм в Европе (в католической среде Антихристом был объявлен Лютер), новгородско-московская ересь на Руси обусловливались данной метаморфозой христианского сознания. Исходя из факта утверждения после 1492 года материалистической цивилизации, сензитивной, массовой культуры, многие современные исследователи связывают 1492 год не только со складыванием современной модели мира, но и со свершением апокалипсических предсказаний. Показательна в этом отношении книга одного из ведущих идеологов нового мирового порядка Ж. Аттали «1492»[178].
Приближение апокалипсических времен в XV веке ознаменовалось небывалой до тех пор волной антисемитизма в христианском мире, особенно в инквизиционной торквемадовской Испании, главном сосредоточении сефардской диаспоры в средневековье. Мотивом преследования евреев служило апокрифическое предсказание о приходе Антихриста из еврейской среды. Отцом его явится дьявол, а матерью – еврейка из рода Данова[179].
На Руси еще Владимир Мономах через 113 лет от освобождения дьявола (срок символичный, сопровождающийся новым подъемом эсхатологических настроений) осуществляет тотальную депортацию еврейского населения за пределы государства. В XV веке, в связи с приближением семитысячелетней годовщины от сотворения мира и общим апокалиптическим умонастроением, в обществе активизировались разного рода альтернативные еретические секты. Из них наибольшего пропагандистского и организационного успеха добились представители ереси, названные их критиками «жидовствующими». Были ли они действительно приверженцами иудаизма в полном смысле слова, трудно сказать. От классического талмудистского варианта их воззрения были довольно далеки. Из иудейской религиозной доктрины ими заимствовалась, главным образом, каббалистическая традиция. Но, во всяком случае, очевидно наличие антихристианских воззрений и обрядов у сектантов. Они отвергали Троицу и загробную жизнь, хулили Сына Божьего и Пречистую Деву, ругались над святыми вещами, мочились и плевали на иконы, клали их в лохань, мазали птичьим пометом кресты. Влияние «жидовствующих» было столь значительное, что чуть ли не большинство первых лиц в государственном аппарате России оказались их представителями: фаворит великого князя Федор Курицын, невестка государя Елена, сам митрополит московский Зосима и др. Даже Иван III впоследствии каялся, что и он был посвящен в их ересь. Впрочем, он и позже не проявлял особого рвения в преследовании еретиков, что послужило основанием некоторым православным иерархам подозревать великого князя в сохранении приверженности к сектантам. Только благодаря бдительности некоторых подвижников, таких как Иосиф Волоцкий или новгородский архиепископ Геннадий, ересь удалось изобличить. «Се есть сатанино воинство», – звучал приговор над еретиками. Но и после своего разгрома столь мощная организация вряд ли могла исчезнуть бесследно[180].
Борьба с ересью «жидовства» была не исключительным прецедентом развития русской общественной мысли того времени. Ожидание апокалипсических времен совпало с гонениями на евреев, особенно в торквемадовской инквизиционной Испании. Мотивом преследования иудеев служили предсказания о приходе Антихриста именно из еврейской среды. Евреи изгоняются из Испании, за исключением тех, кто принимает христианство.
В отношении принявших крещение существовало подозрение в тайном исповедовании иудаизма и вредительстве христианам, что являлось предметом проводимых расследований.
Опричнина как религиозный орден
Не может быть адекватно понята без учета доминанты в ней религиозно-эсхатологической составляющей политика Ивана Грозного. Русь в XVI столетии жила в парадигме апокалиптических ожиданий. Глубокая вера самого царя позволяла ему смотреть на политический процесс как на вид религиозной миссии. Фигура царя понималась не только в качестве светского правителя, но и в определенной степени как носителя священнической власти. Отсюда и помазание на царство как наделение особой божественной благодатью. Соответственно, с утверждения на Руси царской власти начала усиливаться модель теократии. Особую актуальность в свете тенденции теократизации приобретала борьба с еретичеством. Многие опричные деяния царя, казавшиеся безрассудными в свете прагматической трактовки политики, объяснялись задачами искоренения ересей. Ракурс борьбы с еретичеством имел, по-видимому, важное мотивационное значение в новгородском походе Ивана IV. Еще один вызов – это актуализировавшийся религиозный дискурс в Европе. Апогей развития инквизиторской системы, Реформация и протестантско-католические войны – все это создавало соответствующую идейно-мировоззренческую атмосферу.
Как религиозный монашеский орден выстраивалась Иваном Грозным опричная организация. Образцы для подражания были перед глазами. Именно в XVI веке, как известно, на Западе был утвержден Орден Иезуитов. Так что по меркам XVI столетия политика Ивана IV не была чем-то экстраординарным. Сам Иван Грозный уподоблял государство монастырю, а себя характеризовал как игумена Земли Русской. Монастырская модель властвования предполагала соответствующую специфику государственного курса[181].
1666-й год и русская апокалиптика
Русский религиозный раскол XVII столетия явился кризисом мессианской идеи России. Вопросы обряда были не более чем визуальной стороной произошедшего онтологического надлома. «Тема раскола, – писал Н. А. Бердяев, – была темой историософической, связанной с русским мессианским призванием, темой о царстве. В основу раскола легло сомнение в том, что русское царство, Третий Рим, есть истинное православное царство. Раскольники почуяли измену в церкви и государстве, они перестали верить в святость иерархической власти в русском царстве. Сознание богооставленности царства было главным движущим мотивом раскола. Раскольники начали жить в прошлом и будущем, но не в настоящем. Они вдохновлялись социально-апокалиптической утопией. Отсюда на крайних пределах раскола – «нетовщина», явление чисто русское. Раскол был уходом из истории, потому что историей овладел князь этого мира, антихрист, проникший на вершины церкви и государства. Православное царство уходит под землю. Истинное царство есть град Китеж, находящийся под озером. Греческая вера представлялась не православной верой, только русская вера – православная, истинная вера. Истинная вера связана с истинным царством. Истинным царством должно было бы быть русское царство, но этого истинного царства больше нет на поверхности земли. С 1666 г. началось в России царство антихриста. Истинное царство нужно искать в пространстве под землей, во времени – искать в грядущем, окрашенном апокалиптически»[182].
Еще Иван Грозный во время дискуссии с иезуитом Поссевином постулировал: «Мы носим веру истинно христианскую, но не греческую. Греки нам не Евангелие. У нас не греческая, а русская вера»[183]. Эта формула соотносилась с народными представлениями и легла в основу решений Стоглавого Собора. В противоположность данному пониманию патриархом Никоном был сформулирован принципиально иной императив: «Я русский, сын русского, но моя вера греческая»[184]. Замысел церковного реформирования связывался с утопическими представлениями царя Алексея Михайловича, полагавшего, что унификация ритуала может стать «идеологическим фундаментом для будущего единения всех православных государств под его державой в Великой Греко-Российской Восточной империи»[185]. Речь, таким образом, шла уже не только о политическом объединении с малоросами, но о создании мировой православной империи (именно империи, а не царства).
После успехов на Украине, утверждал исследователь, царь и патриарх выдвигают программу освобождения Балкан от турок. Совместное богослужение восточных патриархов в константинопольском храме святой Софии являлось едва ли не официально утвержденным сценарием. Основанием для такого рода мечтаний стало обращение к царю и гетману Хмельницкому целого ряда восточных иерархов, включая патриархов Константинопольского – Иоанникия II, Иерусалимского – Паисия, Сербского – Гаврила, ходатайствующих о совместном выступлении против турок. В 1653 году во время пасхальной беседы с делегацией греческих купцов Алексей Михайлович обещал приступить в ближайшее время к освобождению православных из-под турецкого владычества. Причем, указывает Д. В. Поспеловский, не только царь питал иллюзии о быстрой победе над мусульманами, но и население Балкан ожидало скорого прихода русско-казацкого воинства. «Дело было не в правильности книг, – резюмировал исследователь свой вывод об истинных целях реформы, – а именно в мечтах о Царьграде и будущем величии Московского патриарха, служащего там, а для этого необходимо было единство обрядов»[186].
Естественно, не мог не быть идентифицирован в качестве Антихриста инициатор церковных реформ патриарх Никон. Подтверждение этому обнаруживалось посредством соотнесения его мирского имени (Никита) со «звериным числом» 666. Указанные ассоциации основывались на подозрении Никона в намерении стать русским папой, а также факте строительства им Новоиерусалимского монастыря.
Другой старообрядческой экспликацией Антихриста являлась персонифицированная «лжетроица»: «Алексей Михайлович – Никон – Арсений Грек»[187]. Согласно другой версии, число 666 дешифровывалось на основании суммарного сложения мирского имени патриарха – «Никита»[188]. Эсхатологическая инверсия, заключавшаяся в переходе от вариаций идентификации чувственного Антихриста к представлению о его духовном пришествии, датировалось второй половиной семидесятых годов XVIII века. Она связывалась с уходом из жизни Алексея Михайловича. Для старообрядцев смерть государя выразилась в прозрении, что тот «не есть последний Антихрист, а лишь послушник его»[189].
Петр I: Антихрист-император
Чаще других персонажей отечественной истории образ Антихриста экстраполировался на фигуру Петра I. Власти были даже вынуждены вступить в полемику со старообрядческими гематристами. Потребовался авторитет местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского, выступившего в 1703 году с книгой «Знамения пришествия Антихристова и кончины мира». Непосредственным поводом ее написания явилось дело Григория Талицкого, прославившегося антипетровскими филиппиками. Г. Талицкий был заточен в Петропавловскую крепость, подвергнут пытке, сопровождающейся диспутом с истязателями об Антихристовом пришествии[190].
Репрессии властей не заставили старообрядцев отказаться от изобличения Петра I как Антихриста. С ответным памфлетом «Об Антихристе» выступил с их стороны Андрей Денисов[191].
Развиваемая тема Петровской апостасии, впрочем, имеет не только религиозно-эсхатологическое преломление, но и определенную корреспондентность с научными подходами. Деятельность Петра I определялась в этом смысле историческим транзитом от религиозного к секулярному типу государства и общества[192]. Власть в результате петровских преобразований десакрализуется по лекалам европейского абсолютизма, утрачивая (хотя и не в полной мере) прежние акценты теократической государственности[193]. Принятие титула «император», оттеснявшего на второй план титул «царь», отражало ту же секулярную тенденцию. «Царство» не было ниже «империи», но выражало сакрально-религиозные, а не военно-иерархические аспекты государственности. Петровская секуляризация оказалась частичной, охватив привилегированную часть общества, в то время как народ оставался вплоть до революции в системе бытия общества религиозного типа[194].
Поэтическая демонизация Петербурга
Петербург около двухсот лет являлся столицей России, и его образ часто противопоставлялся в литературе образу Москвы. Ввиду того, что Москва позиционировалась в качестве сакрального центра православия, Петербург, перенявший у нее статус столицы, наделялся инфернальными чертами. «Четвертому Риму не бывать», следовательно, Петербург есть не Рим, а анти-Рим, новый Вавилон, город Антихриста.
В поэтической традиции отмечалась гнетущая сумрачная природа и болотистая местность, среди которой была построена северная столица. А на болотах, согласно народным представлениям, обитала нечисть. Одновременно подчеркивалась имперская мощь города на Неве. Олицетворением имперской мощи выступал Медный всадник. Семантически медный всадник противопоставлялся человеку, оказывался его гонителем. Слово «гранит» также являлось устойчивым элементом петербургской поэтической репрезентации. Болота в сочетании с медью и гранитом формировали особый тип обездушенного инфернального пространства.
Ненавидела Петербург и слала в его адрес проклятия Зинаида Гиппиус. Ее посвященное северной столице стихотворение завершается словами обличения города:
Гиппиус пишет о «жестком облике» города, «береговых громадах» петербургских строений. Она обращается к образу болотного червя, который изъедает «каменный костяк». И главное в петербургской характеристике у Гиппиус – город Петра есть Божий враг, т. е. столица империи Антихриста, новый Вавилон.
Владимир Набоков связал петербургскую инфернальность с темой революции. Природная стихия трансформировалась в стихию социальную. Набоковым вводится в стихотворение о Петербурге персонаж «болотного беса», бросившего вызов Медному всаднику. Торжеством победившей стихии и завершается набоковское стихотворение:
Революция оказывается торжеством беса, победой инфернального начала.
1812-й: нашествие Антихристова воинства
Начало нового времени отнюдь не привело к нивелировке в русском общественном сознании мифологемы об Антихристе, актуализировавшейся всякий раз в периоды трансформаций. Наполеоновское нашествие «двунадесяти языков» воспринималось через призму эсхатологических умонастроений. С. Булгаков писал: «Русский народ пережил… нашествие Наполеона как некий образ анти-христовой угрозы»[195]. Написанная по-французски фраза «император Наполеон» при сложении цифрового обозначения букв составит число 666. Поскольку суммарное значение написанного прописью числа 42 равняется 666, делалось заключение, что предел власти и славы Наполеона наступит в 1812 году, когда тому будет 42 года. Претензии Наполеона не только на мировое царство, но и на священство, осуществляемое через марионеточную фигуру папы, перемещаемого в Париж, служили для русской общественности подтверждением Антихристовой сущности французского императора.
Впрочем, в определенных сектантских кругах России Бонапарта приняли за мессию. Старообрядческая делегация была единственной, приветствующей Наполеона хлебом и солью на Поклонной горе. Зачастую в избах сектантов в красном углу наряду с иконами можно было наблюдать изображение Наполеона[196].
Апокалиптика Николая Гоголя
Тема Апокалипсиса занимала видное место в творчестве Н. В. Гоголя. Гоголевской апокалиптике посвящены специальные исследования. И в этом смысле традиционное зачисление Гоголя в представители направления критического реализма оказывается подменой семантики.
Сам Николай Васильевич был, в частности, крайне раздосадован восприятием публикой постановки «Ревизора». Казалось бы, успех постановки у зрителей был ошеломляющий. Но Гоголь был недоволен. Он считал, что его совершенно не поняли. «Ревизора» публика приняла за социальную сатиру, тогда как комедия являлась апокалиптическим пророчеством.
В комедии в речах персонажей многократно упоминался черт (по подсчетам критиков – 42 раза). Лишенные связи с миром духовным, они оказываются фактически марионетками дьявола. Отсюда отсутствие в уездном городке действующих лиц со сколь бы то ни было положительными качествами.
Предполагается, что Гоголь принадлежал к широкому кругу лиц в российской общественности, разделявших предсказания немецкого мистика и теософа И. Г. Юнга-Штиллинга о скором наступлении конца света, датируемого 1847 годом. На это указывают, в частности, слова героя Гоголя из первой версии редакции повести «Портрет»: «…уже скоро, скоро приблизиться то время, когда искуситель рода человеческого, антихрист, народится в мир. Ужасно то, что время будет перед концом света».
Антихристом в комедии Гоголя выступает Хлестаков. Именно Антихрист и есть главный самозванец, каким предстает Хлестаков в «Ревизоре». В отличие от традиционной версии, он – жалкая фигура, пустейший человек. Но в этом-то представлении Антихриста и заключалась основная идея Гоголя: он придет не в силу каких-то выдающихся качеств, а по причине деградации человечества, принявшего его за подлинную фигуру. Немая сцена в конце комедии, на которую не раз обращали внимание критики, должна была служить аллегорией Страшного суда. Застывшие фигуры – это духовные мертвецы, погибшие для жизни вечной[197].
Апокалиптическая тема «Ревизора» была продолжена в «Мертвых душах». Безусловно, в названии произведения подразумевались не умершие крестьяне, как следовало из сюжета, а загубленные души для вечной жизни. Душа, сообразно с христианскими представлениями, оставалась живой даже после физической смерти человека. Мертвой душа может оказаться только в перспективе Страшного суда. Скупщик «мертвых душ» в этом смысле есть Антихрист. И в этом качестве на этот раз у Гоголя выступает Павел Иванович Чичиков. И Хлестакова, и Чичикова считал воплощением дьявола Д. С. Мережковский. М. И. Бахтин полагал, что путешествия Чичикова были описанием географии преисподней. Во втором томе поэмы Чичиков кается в соблазнении себя дьяволом: «Сатана проклятый обольстил <…> искусил шельма <…> изверг рода человеческого», «Демон-искуситель сбил, совлек с пути, сатана, черт, исчадье». Это раскаяние было принято воспринимать иносказательно, но в версии гоголевской апокалиптики оно могло иметь буквальное значение[198].
С резким осуждением выступал Гоголь в отношении идейных позиций оторванной от национальных традиций западнической интеллигенции. Наиболее акцентированно пафос гоголевского осуждения отразился в «Выбранных местах из переписки с друзьями». «Велико незнание России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей», – писал он о доминации западнических устремлений в образованном обществе[199].
Поделиться книгой: