Помоги проекту - поделись книгой:
Следующим вслед за учреждением Синода логическим шагом в демонтаже прежней симфонической модели явилась секуляризационная реформа. Затеянная Петром III, она была проведена в 1764 году Екатериной II. Митрополит Ростовский и Ярославский Арсений (Мацеевич) предал анафеме обидчиков монастырей, т. е., по существу, государственную власть, за что был лишен сана, а потом и расстрижен из монашества[122].
С разрешения дворянам не служить подрывается прежняя система всеобщности государственного тягла. Всесословное крепостное право трансформируется в аналогию западноевропейского феодального сеньоража.
Взятая на вооружение Екатериной II просветительская идеология была сущностно несовместима не только с православной монархией, но и с православием как таковым. Аксиология Просвещения вступала в жесткое противоречие с христианской аксиологией, что ярко продемонстрировала Великая Французская Революция. Просвещенный абсолютизм с опорой на теорию Шарля Монтескье, считавшегося основоположником политического либерализма, хотя и предполагал сохранение монаршей власти, но вел к ее упразднению или конституционному ограничению в силу самой логики развития либеральной идеологии. Миром, сообразно со взглядами Монтескье и других энциклопедистов, управляет не Божий промысел, а объективные моральные установления общества[123].
В общественное сознание в рамках идеологии Просвещения внедряется и концепт разделения властей. Он базировался на идее общественного договора, создающего механизмы контроля ветвей власти друг за другом. С православной теорией симфонии властей этот концепт был несовместим.
Еще одна просветительская новелла – теория «естественного права» – также приводила к инверсии всей основанной на религиозной традиции системы правосознания. Идея прав по рождению опиралась на распространение пантеистических воззрений в просветительской среде и диссонировала с традиционными христианскими взглядами о происхождении человека и его грехопадении.
Широко распространившаяся в элитарных кругах русского общества масонская философия также задавала как минимум иную систему мировоззренческих координат, чем православие. Христианская идея вочеловечения Бога и масонский проект строительства универсального Храма, при всех вариациях систем масонства, имели совершенно различные политические проекции. Максимум популярности русской масонерии приходится на конец XVII – начало XIX веков, что было сопряжено с замыслом посадить на российский престол своего масонского правителя. Первоначально этот замысел связывался с Павлом Петровичем, посвященным в одну из лож российских «вольных каменщиков»[124].
Распространившиеся с начала XIX века идеи конституционализма, преобразования самодержавия в конституционную монархию уже были не внутренним логическим противоречием с позиционированием России в качестве православной монархии, но прямым разрывом с идеологией христианского монархизма. Император Александр I сам одно время увлекался конституционалистскими идеями, отойдя от них лишь на поздней фазе своего царствования[125].
Безусловно, Николай I стремился изменить вектор происходящей в направлении дехристианизации государственной системы трансформации. Но и его позиционирование как символа нации, а уже не помазанника Божьего встраивалось в указанный тренд.
При Александре II фактически произошел переход властного дискурса на платформу секулярного государства. Складывается фактически, несмотря на сохраненную царскую титуляцию, крайне неустойчивая модель либеральной монархии. Берутся на вооружение получившие последующее развитие концепты правового государства и гражданского общества.
Контрреформы Александра III были прежде всего реакцией идеологической на либеральную инверсию. Однако вместо возвращения на религиозную христианскую платформу происходил определенный дрейф в направлении русского национализма и почвенничества. Национальное оказывалось первичным, а религиозное, духовное – вторичным. Это была оборотная сторона той же, что и в случае с либеральной теорией, модели секулярного общества.
Установление в 1905 году системы Думской монархии являлось фактически приговором для самодержавной модели государственности[126]. Вопрос после этого стоял только о сроках существования Российской империи. После манифеста 17 октября она просуществует менее 12 лет.
Осознание тренда имперского краха на уровне высшей власти привело к попыткам выдвижения обновленной идеологии самодержавия. Идеи христианского мессианизма глубоко переживались Павлом I. Им выдвигается проект восстановления единства церкви, но не католической платформе через унию, а на основе православия и мирового предводительства России.
Идеи обновления христианского имперостроительства найдут далее частичное отражение в концепции Александра I о Священном Союзе. «Самодержцем народа христианского» в акте об учреждении Священного Союза назывался Иисус Христос, что давало обоснование единству христиан перед возникающими современными угрозами. Императоры – российский, австрийский, прусский – понимались земными наместниками Самодержца Небесного[127].
При Николае I удалось даже сформулировать новую христианскую идеологию, выражаемую ценностной триадой «православие – самодержавие – народность». Она прямо оппонировала просветительской идеологии, выражаемой секуляристской триадой «свобода – равенство – братство».
О том, что Российская империя при Николае I все еще продолжала нести эсхатологический месседж, можно получить представление по Высочайшему Манифесту, подписанному императором 14 марта 1848 года. Манифест был ответом на захлестнувшие Европу революции, утверждение на Западе нового секулярного миропорядка.
«Божиею милостию Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всенародно: После благословений долголетнего мира, запад Европы внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства. Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии и, разливаясь повсеместно с наглостию, возраставшею по мере уступчивости Правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных Нам Империи Австрийской и Королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает, в безумии своем, и Нашей, Богом Нам вверенной России. Но да не будет так! По заветному примеру Православных Наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, Мы готовы встретить врагов Наших, где бы они ни предстали, и, не щадя Себя, будем, в неразрывном союзе с Святою Нашей Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших. Мы удостоверены, что всякий Русский, всякий верноподданный Наш, ответит радостно на призыв своего Государя; что древний наш возглас: за веру, Царя и отечество, и ныне предукажет нам путь к победе: и тогда, в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чувствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем: С нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог!»[128] Россия, судя по царскому манифесту, позиционировалась как полюс сил, защитница традиций православной святости. На ценностном фундаменте противостояния глобальному злу выстраивалась модель имперской государственности. Эта модель соотносилась с православным учением о катехоне – державе, удерживающей мир от окончательного торжества в нем сил зла. Тогда многие в Европе считали, что реализация вызревшего еще в просветительской среде проекта построения секулярного мироустройства невозможна, пока существует на востоке православная империя.
Но все эти попытки к смене тренда не привели. Развертка модельных трансформаций империи Романовых выражалась в последовательной секуляризации и, соответственно, в десакрализации царской власти, движении к демонтажу самой монархической государственности. В трехсотлетнем политическом процессе можно зафиксировать пять сменяющих друг друга моделей государственно-властной организации: самодержавие (теократия) – абсолютизм – просвещенная монархия – конституционная монархия – республика. Гибель монархии в этом смысле не была исключительно стечением обстоятельством, а определялась длительным, имеющим трендовую заданность процессом.
Таким образом, апокалипсическая парадигма исторически выступала основным базовым компонентом истории русской общественной мысли. Именно она явилась определяющей чертой цивилизационной идентичности России. С традициями эсхатологии и апокалиптики связан генезис основных качественных характеристик российской цивилизации.
Образы антихриста в фокусе российской истории
Дихотомия добра и зла
Европейский языческий пантеон божеств представлял собой этически нейтральную субстанцию. Ни Зевс, ни Один не выражали мировое зло или добро. Следствием такого восприятия являлась релятивистская концепция мироздания и плюралистическая множественность социально-политических структур Запада. Русская мифологическая картина мира, воспринявшая через скифо-протославянские племена зороастрийский дуализм Зенд-Авесты, представляла собой этически биполярную модель. Согласно историософии «Велесовой книги», если признавать ее подлинность, сакральной державе Богумира противостояло государство Дракона (империя Зохака)[129]. Факт существования абсолютного добра предполагал столь же однозначно определяемое вселенское зло. Русская историософия конспирологична: если есть служители Господа (добра) и истинная церковь, следовательно, существует воинство дьявола (зла) и «синагога Сатаны». Мифологическое мышление обусловило олицетворение мирового добра, воплощенного в образе Иисуса и персонификацию зла – в образе Антихриста, антитезе первому, «обезьяне Христа».
Он космический узурпатор и самозванец, имитирующий обликом и поступками Христа. Иконографическая традиция изображения Антихриста, представленная фресками Л. Синьо-релли в соборе итальянского города Орвиетто, с одной стороны, максимально приближает его визуальные черты к Христу, с другой – наделяет горделивым, неуверенным, лукавым выражение лица. Антихрист будет имитировать добродетели Христа и соблазнять ложным чудотворством. В царстве Антихриста «люди будут себялюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, непослушны родителям, неблагодарны, нечестивы, немилостивы, неверны слову, клеветники, невоздержанны, безжалостны, чужды любви к добру, предатели, наглы, напыщены, любящие наслаждение больше бога».
Знамения прихода Антихриста
Выделялись три категории знамений, связанные с Антихристом: предваряющие пришествие, совпадающие и последующие[130].
Предваряющие знамения. 1. Разорение и конец Римского монаршества. Связано со средневековой историософией последовательной смены пяти мировых царств. 2. Проповедь Евангелия во всем мире. Последние времена наступят, только когда евангельское учение будет известно каждому народу, обусловливая выбор между Христом и Антихристом. Появятся многочисленные лжепророки и лжечудотворцы. Один из них составит вместе с Дьяволом (змием) и Антихристом (зверем) лжетроицу.
Знамения, совпадающие с пришествием Антихриста. Его жизненный путь на основе библейских толкований был определен Августином Блаженным, Феодоритом Кирским, Григорием Великим и др. 1. Проповедь свидетелей первого пришествия Христа – Илии и Еноха. Предсказано, что они будут: 1) одеты во вретища; 2) пророчествовать 260 дней; 3) иметь власть закрыть небо, что не сойдет дождь на землю в дни их проповеди, обращать воды в кровь и всякую язвою поражать нечестивых; 4) побеждены и убиты Антихристом; 5) тела их пролежат в Иерусалиме непогребенными три с половиной дня; 6) после чего воскреснут и вознесутся; 7) при том произойдет великое землетрясение, которое разрушит десятую часть города. 2. Антихрист будет воспринят иудеями вместо истинного Мессии. Предполагалось, что Антихрист будет иудеем из колена Данова. Местом его рождения станет Вавилон, ибо именно туда по преданию ушло Даново колено. Антихристу суждено родиться, по разным толкованиям, либо от блудницы, принимаемой за девственницу (пародия на девственное зачатие Христа); либо от монахини, нарушившей обет; либо от кровосмесительной связи. 3. Ложные чудеса, творимые Антихристом, среди которых снисхождение огня с небес, речь звериного изображения, имитация воскрешения. 4. Антихрист не будет исповедовать Христа, а исповедующих обречет на мучения. От народа он будет требовать почитания себе в качестве истинного Бога. 5. Престол Антихриста будет в Иерусалиме, в восстановленном их храме Соломона. 6. Поклонникам своим Антихрист дает начертание на правой руке и челе. 7. Опознают Антихриста по имени, обозначенному звериным числом 666. 8. Царствие Антихриста продлится 42 месяца, по аналогии с продолжительностью проповеди Христа.
Знамения, последующие за пришествием Антихриста. Страшный суд и кончина мира. Антихрист будет воевать с тремя царствами: Египетским, Ливийским и Эфиопским и одолеет их. Вслед за тем и другие цари поклонятся ему. «Десять рогов, которые видел, есть десять царей, которые еще не получили царства, но примут власть со зверем и отдадут ее зверю». Истребление христиан будет осуществляться в войне Гоги и Магоги. Немногие стойкие в христианской вере укроются на Масличной горе (место Гефсиманского сада – последнего приюта Христа). Во время решающей битвы с небес ниспадет огонь и уничтожит Антихристово воинство. Сам Антихрист, спасаясь от Христа, поднимется на высокую гору и затем бросится вниз.
Число зверя
Эсхатологическое мировосприятие предопределяло преломление апокалипсического сюжета об Антихристе из разряда будущего в пределы настоящего. Антихрист являлся современной данностью для всех периодов развития русской мысли. Возникла наука гематрия, одной из главных специализаций которой явилось прочтение числа зверя. Гематрия (искаженное греч. геометрия) – каббалистическая методика дешифровки Библии посредством сложения букв того или иного слова. Термины, имеющие различный смысл, но обладающие равной суммой, считаются в каббалистике едино-сущностными. Поскольку на иврите «медный змей» обозначает равный числовой эквивалент (358) понятию Мессия, то последний служил его символическим прообразом. К каббалистике «медного змея» восходит популярное у оккультистов изображение змеи на Т-образном кресте. Наиболее популярными объектами гематристских расчетов служили имена Бога, главные молитвы иудаизма и библейские цитаты.
Числовое значение букв в иврите
В дальнейшем гематрия получила распространение и в грекоязычной христианской культуре.
Числовое значение букв в греческом алфавите
Популярностью гематрика пользовалась и в русской эсхатологической мысли.
Числовое значение букв в кириллице
Целое направление в мировой культуре составили гематрические толкования числа 666. Согласно Откровению Иоанна Богослова, верная дешифровка имени Антихриста служила залогом спасения. Местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский приводил следующие известные ему версии определения имени, дававшие в сумме 666:
1. ЛАТЕINOƩ (указание на римского папу);
2. ТЕITANƩ (Солнце);
3. ЛАМПЕТIƩ (пресветлый);
4. ONIKHTHƩ (победитель);
5. КАКОƩ ODHГОƩ (злой вождь);
6. МАОМЕТIƩ (мусульманский пророк Магомет);
7. АЛНОНƩ ВЛАВЕРОƩ (истинно вредящий);
8. АМNОƩ АΔIКОƩ (агнец неправедный);
9. АNТЕМОΔ (противник);
10. ΔΞОNЕIОƩ (саксончик);
11. ВЕNЕΔIКТОƩ (благословенный, так как по Андрею Кесарийскому Антихрист захочет благословенное имя Христа похитить)[131].
По иным толкованиям 666 символизирует не имя Антихриста, а время его пришествия или убиения. По третьему направлению толкований число 666 дешифровалось не в гематрическом, а в нумерологическом ракурсе. Если 7 – цифра мировой гармонии, то 6 – не достигающая гармоничного состояния: 7 (Мир) – 1 (Бог) + 6 (т. е. Мир без Бога). Три шестерки символизируют троякий грех Дьявола: 1) когда он на себя грехом вред навел (6); 2) когда первого человека грехом повредил (60); 3) когда через Антихриста всему миру будет вредить (600).
Одной из наиболее популярных в науке являлась версия Ф. Бенари (разделяемая впоследствии Ф. Энгельсом), что первым толкованием 666 было имя Нерона (
Системы летоисчисления
Календарные системы различных народов формировались, как правило, в соотнесении астрономических знаний с религиозными. Измерение времени в религиозной традиции выходило на проблематику «конца времен» (конца света). Существовали специальные теологические дисциплины, специализировавшиеся на расчете срока поступления и идентификации на основе знамений эсхатологического периода.
Известно, какое внимание в христианстве отводилось расчету пасхалия. Именно церковь инициировала календарные реформы. Проведенная в 1582 году папой Григорием XIII реформа вызвала богословское оппонирование со стороны восточных христиан. Они утверждали, что следствием григорианской реформы явились серьезные канонические нарушения, такие, как, например, запрет празднования православной Пасхи раньше или в один день с иудейской. Нарушение такого запрета, нарушающего всю логику экстраполяции евангельского предания, имело место в 1805, 1825, 1872, 1883, 1891, 1903, 1927, 1981 годах. Но дело не ограничилось исключительно возражениями о нарушении канона. В XIX веке сформировалось направление, указывающее на астрономические несовершенства григорианского календаря и предлагавшее проведение новой календарной реформы на основе юлианской традиции и старого александрийского пасхалия. Такая альтернативная модель была разработана профессором математики и небесной механики Белгородского университета Милутином Миланковичем. Еще в 1923 году Константинопольский патриархат ввел в употребление новоюлианский календарь. «Этот коллективный труд, по всей вероятности многих неизвестных авторов, – отзывался Е. А. Предтеченский о разработке календарной системы святыми отцами и церкви IV века – выполнен так, что до сих пор остается непревзойденным. Позднейшая римская пасхалия, принятая теперь западной церковью, является, по сравнению с александрийской, до такой степени тяжеловесного и неуклюжего, что напоминает лубочную картину рядом с художественным изображением того же предмета. При всем том эта страшно сложная и неуклюжая машина не достигает еще и предложенной цели»[133].
На религиозной платформе основываются, главным образом, различные системы летоисчисления. От римского аббата, уроженца Малой Скифии Дионисия Малого пошла традиция вести счет от Рождества Христова, произошедшего за 525 лет до установления соответствующей летоисчислительной практики. До этого исходной точкой отсчета считалось сотворение мира. При этом иудейская и христианская версии датировки сотворения различались почти за две тысячи лет. Существовали вариации «византийской», «болгарской», «древнерусской» эры. Версия летоисчисления от сотворения мира имела официальный характер до Петра I.
Доминировала в летоисчислении на Руси календарная система – Константинопольская эра, сообразно с которой мир был сотворен в 5508 году до Рождества Христова. Константинопольская эра носила также названия Византийской и Древнерусской. Но параллельно существовали Александрийская эра, ведущая отсчет лет с 5493 года до Рождества Христова; Антиохийская – с 5500 года до Р.Х., Старовизантийская – с 5504 года до Р. Х. Кроме того, использовались Девятиричная, Десятиричная и Одиннадцатиричная эры, датировавшие сотворение мира, соответственно, 5509, 5510 и 5511 годами до Р.Х.
Одновременное применение различных систем летоисчисления поддерживало эсхатологическое напряжение. Одна и та же роковая дата могла ожидаться сообразно с разными эрами в достаточно длительной перспективе.
Средневековое мировосприятие являлось мировосприятием эсхатологическим. Происходящие текущие события в мире воспринимались через призму апокалиптики. Любое явление и любой прецедент должны были подтверждать апокалипсические пророчества. Тем более это относилось к событиям реально значимых масштабов.
Эсхатология и крещение Руси
В раннехристианской патристике, канонизированной в русском православии, под Антихристом подразумевали императоров – Нерона, Максимилиана, Диоклетиана, Юлиана Отступника, а также еретиков – Ария, Нестория, Савелия, Македония, Аполлинария и др.[134] Уже в «Повести временных лет» присутствует упоминание о двух волхвах, верующих в Антихриста[135]. Исследователи, писавшие о крещении Руси Владимиром, обходили вниманием то обстоятельство, что совершено оно было за 12 лет (сакральное число в мифологическом эзотеризме) до 1000 года, т. е. времени, предсказанном хилиастическими пророчествами. В связи с сошествием Бога в мир, архангел Михаил заковал дьявола в цепи, пленение которого продлится 1000 лет. По прошествии этого периода цепи спадут, и явится
Антихрист, зачатый блудницей, выдававшей себя за непорочную деву, от брака с Сатаной в образе суккуба[136]. Многие атрибуты Антихриста, как инкарнации Каина, были экстраполированы на фигуру Святополка Окаянного, для чего, по-видимому, фальсифицировался его реальный исторический облик. Исследователями было обращено внимание, что нарратив княжения Святополка являлся переложением библейских свидетельств о Каине и пророчеств об Антихристе[137]. На Западе неоправдавшиеся хилиастические ожидания вылились в католическую экспансию крестоносцев. Религиозная мотивация крестовых походов заключалась в сотворчестве пришествию Господа, освобождению святых мест («божественной шекины») от неверных, преграждающих доступ животворящего света («эона») к общине детей Божьих. Крестовый поход бедноты, шедших против армии мусульман, вооружившись лишь хоругвями и иконами, или детский крестовый поход, как шествие безгрешного, ангелоподобного воинства, предопределялись эсхатологической экзальтацией апокалипсического времени[138].
Историософия и политическая теория
митрополита Илариона
Основополагающие положения, сформировавшие впоследствии матрицу того, что будет определено как «русская идея», ярко раскрываются в одном из исторически первых произведений русской словесности – «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона[139]. «Слово» являлось первым дошедшим до нас литературным произведением, в котором использовались самоопределения «русская земля» и «русский народ». Об идейном содержании сочинения митрополита Илариона становится в значительной степени ясно, если воспроизвести полное его название: Иларион противопоставляет закону благодать, что соотносилось с пафосом Нагорной проповеди Христа, изобличавшего законников – книжников и фарисеев. Закон сам по себе, следование ритуалам и соблюдение норм не спасает, как не спас ветхозаветных евреев. Спасает не закон, а любовь, следование не букве закона, а духу Евангелия. Скепсис в отношении любой нормативности будет и в дальнейшем отличать русскую общественную мысль и русский национальный менталитет. Для западноевропейских народов следование норме (равно Закону) будет иметь гораздо большее значение, что позволит противопоставлять русским инструктивистов немцев.
Другое важнейшее положение «Слова» – жесткое оппонирование теориям богоизбранности. В качестве назидания рассматривается судьба еврейского народа, бывшего богоизбранным, но утратившего благодать Божью. Новый Завет, в отличие от Ветхого, был обращен ко всему человечеству. Крещением Господь спасает все народы, а не общность избранных. Более того, язычники, в отличие от иудеев, знавших Бога, но утративших благодать, оказались в результате пришествия ближе к спасению. Отрицание избранничества представляло собой одну из развилок в генезисе христианства (выражающейся понятием «паулизм», от апостола Петра). Русь изначально пошла по паулинистскому направлению, отвергая принцип избранничества, как средневековую форму легитимизации элитаризма. Запад предпочел направление петронизма, связываемое с апостолом Петром, как перетолкование ветхозаветного избранничества от его этнической трактовки к пониманию в качестве общины верующих.
Идеи Илариона о преимуществе языческих народов перед иудейским народом будет развивать и второй русский митрополит киевской митрополии – Климент Смолятич. Уверовавшие в Христа бывшие были облагодетельствованы «истиной», тогда как отвернувшиеся от Бога иудеи утратили благодать избранного народа.
Уже у Илариона присутствуют элементы той доктрины, которая по прошествии веков кристаллизуется в виде учения о Третьем Риме. Логика рассуждения митрополита состояла в утверждении приоритетности нового перед старым в истории на том основании, что Новый Завет приоритетен перед Ветхим Заветом. Ранее в традиционных культурах утверждалось безусловное предпочтение старому (конфуцианское: «лучшее новое – это старое»). «Слово» подводило к мысли, что как Новый Завет стоит выше Ветхого Завета, так и Русь, как более молодая христианская общность, оказывается выше дряхлеющей Византии. По-видимому, учение Илариона разделялось Ярославом Мудрым, позиционирующим Киев в качестве нового Царьграда. Возведенные на Руси Софийские соборы (в Киеве, Новгороде и Полоцке) как русский вариант Собора святой Софии в Константинополе прямо указывали на развиваемую идею о переносе сакрального центра христианского мира.
Впоследствии Андрей Боголюбский применит то же обоснование для утверждения приоритетности более молодого Владимира перед утрачивающим свою легитимность Киевом. Построенные им владимирские золотые ворота использовались в рамках спора между старым и новым центром христианского мира, имея в виду золотые ворота киевские, равно как те, в свою очередь, золотые ворота константинопольские. По преданию через золотые ворота въедет Христос во время своего второго пришествия в Новый Иерусалим. Вопрос о сакральном центре мирового царства являлся одним из ключевых в развитии средневековой общественно-политической мысли, выступая как специфическая форма геополитической борьбы и утверждения прав на государственный суверенитет.
«Повесть временных лет»
как источник политической мысли
«Повесть временных лет» не являлась хронографом, сугубо воплощавшим хронологическую событийную канву, а представляла собой историософское произведение. История Руси помещалась создателем в общий контекст мировой истории, выводимой из разделения земель между сыновьями Ноя. Ставя вопрос, откуда есть пошла Русская земля, Нестор отвечает на него, обращаясь к библейской праистории и замыслу Божьему. Ряд сюжетов «Повести» представляли собой не просто реконструкцию того, как было, а подтверждение библейских текстов. История и нужна была для того, чтобы подтвердить пророчества и смысловые положения религии. Историческая достоверность повествования являлась в отношении к этой задаче требованием подчиненным[140].
Ход истории представлялся в «Повести» в провидиционалистском ракурсе. Социальные бедствия, такие как нашествие половцев, летописец объясняет гневом Бога за грехи князей и народа.
Основная политическая интенция «Повести» – политическое единство русских земель, актуализируемая фиксируемым летописцем началом периода раздробленности и междоусобиц. Единство русских земель понимается, правда, в соответствии со временем как единство представителей княжеского рода. Те из князей, кто оказывается повинен во внутрисемейной княжеской распре, подвергаются осуждению настолько, насколько мог монах осудить князя.
Как и многие другие источники средневекового происхождения, «Повесть временных лет» имела эсхатологическую проекцию. Само название «временные лета» является, по одной из интерпретаций, указанием на преходящий характер земному времени, в противоположность времени небесному – вечности. Святополк Окаянный, согласно текстологической деконструкции историка И. Н. Данилевского, предстает не только как новое воплощение Каина и его потомка Ламеха, но и исторически первый образ русской идентификации Антихриста. Святополк правит в Киеве столько, сколько и должен править Антихрист, – три с половиной года – и делает то, что делает, находясь у власти, Антихрист[141].
Страдальческая жертва:
русская рефлексия Голгофы
Важной темой в реакции на межкняжеские усобицы Средневековой Руси являлась тема страдальческой жертвы. Она получила, в частности, развитие в «Слове о князьях», с содержащимся в нем сюжетом о гибели Бориса и Глеба и в «Повести об убиении Андрея Боголюбского». Страдальческая смерть князей рассматривается через призму евангельской жертвы Христа. Убийцы же святого уподобляются библейским убийцам. Принимая невинную смерть, князья спасаются для жизни вечной[142]. В «Повести об убиении Андрея Боголюбского» приводятся размышления, что Бог карает в этой жизни только тех, кого любит, ибо через страдание дает им возможность спастись. Идея торжества через жертву существенно отличала новый тип культуры от культуры языческой, понимающей героику исключительно в ракурсе физической доблести[143].
Мотив личной жертвы переходит в мотив жертвы всей Руси. Формируется особый жанр плача, сокрушения о страданиях русской земли, утрате ею былого величия. Этот мотив достаточно определенно присутствует уже в «Слове о полку Игореве», но достигает жанровой завершенности в рефлексии на разорение Руси в результате монголо-татарского нашествия («Слово о погибели Русской земли», «Повесть о разорении Рязани Батыем», «Повесть о Батыевом нашествии» и др.)[144]. Преобладающее чувство скорби налагало особые обязательства на национальную политическую власть. Доминация этого чувства позволила в дальнейшем Федору Тютчеву охарактеризовать всю русскую историю до Петра I как «одну сплошную панихиду». Однако этот груз жертвы, как и у других народов, прошедших через великие погромы, смог повести русскую общность вперед, подталкиваемую грузом исторической ответственности. Рефлексия трагедии, а не гедонизма, как на постантичном пространстве, на века определила матрицу национальной ментальности Руси.
Антихрист и папство
На Руси миф об освобождении дьявола в 1000 год от Р.Х. интерпретировался как начало массированного наступления антихристовых сил, выразившегося в падении Рима, воспринявшего еретический догмат «филиокве» и окончательно отпавшего от истинной церкви. Сложилась традиция отождествления Ватикана с Антихристовым престолом, а римского папу или с самим Антихристом, или с его предтечей – лжепророком. Даже к представителям протестантской антитрадиционалистской церкви отношение было гораздо более лояльным, чем к католикам. В XVII веке в Москве и в Архангельске существовали кирхи кальвинистов, лютеран, но даже Лжедмитрий I, связанный узами обязательств с католиками, не позволил им открыть свои костелы на российской территории. Не случайно Ф. М. Достоевский вынашивал план антикатолического союза православных и протестантских сил. Даже к представителям нехристианских конфессий относились более терпимо, чем к католикам (как, к примеру к татарам, имевшим свою слободу в Москве, не говоря уже об Индии, воспринимаемой русскими в качестве сакральной цивилизации)[145]. Таким образом, для русского православного сознания именно «латинство» являлось метафизическим антиподом, в нем видели некую субстанционально-противоположную природу. По мнению С. М. Соловьева, идентификации католицизма с антихристовой верой русские богословы обязаны западнорусской литературе, отстаивавшей незыблемость православия от ереси униатства[146]. Победы Александра Невского и Дмитрия Пожарского оценивались через призму Откровения Иоанна Богослова. Черты Антихриста обнаруживались в фигуре Лжедмитрия I: как Антихрист лжемессия, так и Гришка Отрепьев – лжецарь. Оба они самозванцы, демагоги, подменявшие православие латинством.
Смысл первого греха в «латинской ереси» наиболее ярко обыграл в «Легенде о великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевский. «Великий Инквизитор» сознается арестованному им Иисусу, что официальная церковная организация, используя имя Христа как ширму, давно уже служит Антихристу. По Евангелию, третье искушение дьяволом Христа заключалось в попытке прельщения его материальным благополучием и земной властью. Как известно, Христос с негодованием отверг это предложение, отказавшись поклониться искусителю. Однако римское папство впало в это искушение, прельстившись светской кесаревой властью. Масштабы разложения престола апостола Петра общеизвестны: индульгенции с книгами денежной таксы за самые отвратительные преступления, симония; папская должность, продаваемая с аукциона и передаваемая по наследству; папы в 24, 20 и в 12 лет; папесса Иоанна, пират Балтазар Косса, ставший Иоанном XXIII; тысячи проституток вокруг папской резиденции (на Западе до сих пор содержательниц публичных домов называют аббатисами); пьянство, драки, сквернословие прямо во время богослужения (фразеологизм «ругаться, как папа римский» отнюдь не случаен) – все это логически проистекало из предпочтения материальной субстанции небесной[147]. Ф. М. Достоевский отстаивал мысль о тождественности католицизма и социалистического материализма. Он выводил происхождение социалистических доктрин из лона католической церкви и предсказывал антиправославный союз римского папы и вождей коммунистического «Интернационала». В фашистской Германии этот тезис заимствовал Й. Геббельс, утверждавший о существовании альянса между христианским клиром и марксизмом[148].
Другой грех «латинской ереси» проистекал из способа разрешения проблемы «теодицеи». Из дискуссии между кельтским монахом Пелагием и Августином католическая теология заимствовала аргументацию последнего о тотальном божественном предопределении человечества к добру и злу[149]. Логическим выводом из католического фатализма было признание Бога ответственным за все преступления мира, объявление его главным злодеем (на этом противоречии Вольтер построил свою критику религии в «Поэме о гибели Лиссабона, или Проверке аксиомы: «Все благо»») и упразднении различия между ним и дьяволом.
Поделиться книгой: