Русская эсхатология: история общественной мысли России в фокусе апокалиптики

апокалиптический бунт против античности

Начиная с В. С. Соловьева, введшего в научный оборот дефиницию «русская идея», многие мыслители пытались определить ноумен русской национальной мысли и традиции, константный на протяжении исторического пути России. Согласно Соловьеву, русская идея есть не то, что русские думают о себе во времени, а то, что Бог мыслит о России в вечности, т. е. некая трансцендентальная категория[60]. Основоположник методологии локализации исторического материала О. Шпенглер определял русскую идею как «Апокалиптический бунт против античности». Шпенглеровская формула, служащая квинтэссенцией рассуждений о специфике исторического опыта России, подразумевала ряд качественно своеобразных черт, присущих русской мысли[61].

Следствием апокалипсического мировосприятия является: 1) эсхатология, 2) мессианство, 3) максимализм русского национального менталитета. Католическая теология, построенная на принципах аристотелизма, предопределила рационализм и прагматику мышления западного человека. На Западе преобладала тенденция обустройства существующих форм, организация быта, без постановки телеологических проблем, что нашло выражение в формуле Э. Бернштейна: «Цель ничто, движение все». Православная патристика, построенная на принципах методологии Платона, обусловливала иррационализм и историософичность русской мысли. Русский человек не жил сегодняшним днем, он всегда выступал строителем некой утопии, будь то православное царство «Новый Иерусалим», коммунистический рай на земле или общество капиталистического изобилия. Конец света ожидался на Руси и в связи с нашествием татар – библейских племен «Гога и Магога», и в 1492, и в 1666, и в 1881, и в 2000 годах. Атрибуты Антихриста были обнаружены и в Святополке Окаянном, и в Петре I, и в Наполеоне, и в Ленине, и даже в Горбачеве. Зачем развивать технологии, обустраивать быт и накапливать финансы, если завтра всему этому суждено погибнуть? В советский период тезис о конце света трансформировался в доктрину о «конце истории». Провозглашение Н. С. Хрущевым наступления с 1980 года эпохи коммунизма являлось парадигмой национальной эсхатологической традиции.

Из представления о богоизбранности страны проистекало русское мессианство: функциональное предназначение России усматривалось в спасении мира, провозглашении нового слова. «Святая Русь», «Белая Индия», «Православная Гиперборея», «Третий Рим», «Родина мирового пролетариата» являлись определениями национальной субстанции. В то же время «Святая Австралия» или «мессианство швейцарцев» звучали бы абсурдно. Пролетарский мессианизм большевиков являлся лишь трансформацией православного мессианства, так же как «Третий интернационал» являлся не чем иным, как псевдоморфизмом идеологемы «Москва – третий Рим»[62]. Большевики приносили Россию в жертву мировой революции. В крестьянской, полуфеодальной стране введение социализма было преждевременно, но русская революция могла выступить катализатором истинно социалистической революции на Западе. Директива спасения загнивающего западного мира предопределяла внешнеполитическую концепцию российского государства на всем ее протяжении. В русское мессианство – «свет с Востока» поверили даже некоторые западные мыслители, такие как В. Шубарт[63]. Но чаще русского спасения, ассоциирующегося с вторжением казацко-татарских орд, боялись. Комплекс страха породил русофобию, не изжитую до сих пор в менталитете западного человека. В отличие от еврейского национального мессианства, русское мессианство носило космополитический характер, форму самопожертвования во имя вселенского блага.

Теория относительности есть не только научный феномен, но и этический императив западного человека. Русская мысль отличалась максималистским характером, категоричностью суждений. Дихотомия добра и зла не оставляла места для толерантности, а потому относительность воспринималась как дьявольская уловка потворства злу. Категоричность большевиков обеспечила им победу над относительностью меньшевизма. Западный скептицизм не имеет ничего общего с русским нигилизмом: если на Западе лишь подвергали сомнению, в России провозглашали тотальное отрицание («если отвергать, то отвергать все»). На Западе теория Дарвина являлась одной из многочисленных гипотез, в России она приобрела форму религии. Ламарка объявляли предателем, поскольку он не разделял Дарвиновского учения. В. Г. Белинский, названный первым русским экстремистом, заявлял, что готов умереть за единый аз гегелевского учения, не прочтя при том из трудов Гегеля ни строчки. Экзальтированное, почти медитационное состояние русских интеллигентов, при восприятии ими общественных наук предопределило трансформацию последних в квазирелигиозные доктрины.

Марксизм в России был не только и не столько наукой, содержав в себе все атрибуты религиозного учения[64]. Н. А. Бердяев, критикуя русский максимализм, сам, как русский человек, оказался ему подверженным. Он называл коммунистический режим сатанократией, но считал его более приемлемой формой, чем западное либерально-демократическое устройство. Сатана есть антитеза Богу, при смене знака возможна метаморфоза сатанизма в богостроительство, тогда как индифферентный западный мир обходится как без Сатаны, так и без Бога, и потому не допускает такой перспективы.

Термин «бунт» в шпенглеровской формуле подразумевал синтез 1) анархизма и 2) соборности. Не приемля политический анархо-синдикализм западного образца, русская мысль тяготела к анархизму, как восстанию против любых форм. Русская природа раздолья формировала психологию бунтаря, не терпящего формальной ограниченности, как в сфере права, так и мышления. Государство считалось чужеродным феноменом, привнесенным немцами, татарами, греками, евреями. В отличие от западного, русский анархизм предлагал в качестве целевой установки не свободу, а волю. Западная свобода подразумевала представительство и частную собственность, русская воля – «пугачевщину»[65].

Но воля, возведенная в абсолют, способна привести к национальному самоистреблению, и потому в качестве механизма выживания воздвигается жесткая политическая власть. По мысли С. Н. Трубецкого, в России возможна лишь альтернатива «жандармократия – пугачевщина»[66]. Попытки либерализации всякий раз приводили к хаосу и бунту. Как Стенька Разин, так и Иван Грозный являются воплощением национальной парадигмы.

Государству, как внешнему принципу организации, противопоставлялась соборность, как внутреннее единство. Соборность тождественна понятию «братство», дополненному сакрализацией данной общности. Государство есть «царство Кесаря», которому противостоит «царство Божие», потаенный град Китеж, лежащий в сфере духа, скрытый от механической фиксации. Славянофилы выступали против введения конституции и вообще письменного права, заявляя: нам не нужна вексельная честность западноевропейского буржуа. Они призывали строить взаимоотношения не на основе законов, а на принципах доверия. В русском правосознании «закон» и «справедливость» выступали как антиномии, в то время как на Западе их смысловое содержание совпадало. Основным сюжетом русской литературы и национального предания являлась несправедливость наказания. Даже суд руководствовался зачастую не юридическими, а этическими соображениями, оправдав, к примеру, покушение Веры Засулич и тем узаконив народовольческий террор.

Слово «против» в шпенглеровской формуле подразумевало отсутствие идейной автаркии русской мысли. Россия не являлась самодостаточной цивилизационной моделью, а представляла собой антитезу западного общественного уклада. Восточная и Западная Европа противостояли друг другу в рамках христианского культурного типа, выражая два полюса единого исторического пути, в котором каждая из сторон не могла существовать без своего антипода. Современный мондиалистский безальтернативный мир исторически ущербен, он есть абсолютизация одного из полюсов, что делает его нежизнеспособным и грозит вырождением либо реваншем противоположной стороны. При отсутствии коммуникаций и экономических связей, распыленности территории и населения, образ врага, внедряемый зачастую искусственно, являлся идеологической квинтэссенцией центростремительных сил, обеспечивающей государственное единство Евразийского пространства.

Девиз «Карфаген должен быть разрушен» был актуален для российской истории не менее, чем для римской. Но разрушение Карфагена или отказ от воплощения данной сверхзадачи (как, например, при выдвижении доктрины «нового мышления») приводили к распаду государственной системы, потерявшей атрибуты боевого лагеря и утратившей смысл своего бытия. Неприятие вражеского приобретало зачастую черты гротеска: в XVII веке запрещали пользоваться вилкой, используемой католиками, при Павле I срывали с прохожих одежду французского покроя и запрещали произношение политических терминов французской культуры, при Сталине осуждалась научная терминология, представленная в основном понятиями из иностранных языков, как воплощение «безродного космополитизма», в последующие годы провозглашалась борьба с музыкой «буржуазного декаданса» – роком и джазом. Как при Сталине вводились разнарядки разоблачения иностранных шпионов, так и при Иване Грозном шпиономания выражалась в поиске литовских агентов. Отсутствие торжества над внешним противником объяснялось наличием врага внутреннего. Для русского мифотворчества был необходим не только «Вавилон» (= Запад), но и персонифицированное воплощение Иуды – Олег Рязанский, Андрей Курбский, Лжедмитрий, Мазепа, Троцкий, Горбачев. «Теория малого народа» придавала образу врага черты коллектива («имя его легион»), в качестве которого указывались немцы, поляки, евреи, кулаки, масоны, коррупционеры, либералы[67].

Идея античности, как и ренессанса, заключалась в антропоцентризме, что обусловило развитие политического либерализма и частного права в культуре западного мира. Бунт против античности выражался в 1) коммунистическом и 2) патерналистском характере русской ментальности. Коммунизм являлся не западной инновацией XX века, а русской национальной традицией. Русское социокультурное восприятие было общинным, в качестве ее структурной единицы выступал не индивид, а социум. Даже при формальном отрицании коммунистического мировоззрения не удавалось выйти за его рамки. Идею либерализма в России не понимали даже при титульном провозглашении его принципов. Частное право не только не признавалось, но считалось угрозой интересам общества. Крестьяне полагали, что земля Божья, т. е. ничья в человеческом смысле. Мечта о «черном переделе» являлась неотъемлемым атрибутом русского национального сознания. Метафора Н. В. Гоголя «Вся Россия наш монастырь» являлась одной из наиболее точных формул русской национальной самоидентификации[68].

Индивидуальное безличие являлось самоотрицанием во имя персонифицированного воплощения всего народа в сверхличности царя (= вождя, генерального секретаря, президента). Во время путешествия царского эскорта народ бросался под колеса императорской коляски, почитая за честь пострадать за царя. «Один Бог на небе, один царь на земле». Принципы олигархии и аристократии противоречили русскому национальному домостроительству, предполагавшему одного хозяина при абсолютной эгалитарности для прочих. Царь всегда радеет за народ, а зло и неправды исходят от бояр, министров, советников. Слухи о казне декабристов народ встретил с ликованием, как расправу царя-заступника с господами. Десакрализация царской персоны приводила к рождению мифов об узурпации царской власти и к феномену самозванства[69].

Исторический опыт формирования

государственной идеологии России

Государство, претендующее на значимую роль в мире, не может существовать без государственной идеологии. Идеология – это прежде всего собрание основных ценностей, лежащих в основе культуры и практически всех проявлений жизнедеятельности социума. Для государств-цивилизаций, таких как Россия, наличие идеологии, номинирующей высшие ценности соответствующей цивилизации, имеет особое значение. Идеологическая рефлексия прослеживается на всем протяжении российской истории. Наиболее системно государственная идеология России была сформулирована в рамках концептов «Москва – третий Рим», Христианской империи (выраженной уваровской триадой «православие – самодержавие – народность») и советского коммунизма (с опорой на ленинское антиимпериалистическое прочтение марксизма). Помимо них в разное время выдвигались и другие идеологические проекты – Нового Константинополя (Ярослав Мудрый), Нового Иерусалима (Никон), Государства всеобщего блага (Петр I), Всемирной христианской империи (Павел I) и др. Однако все они имели вторичный характер и не обладали тем уровнем доктринальной завершенности, как три вышеперечисленные модели, образующие идеологии[70].

Анализ содержания основных российских идеологических концептов показывает сохранение единой смысловой парадигмы. Менялся в соответствии с духом времени только политический язык. В этом отношении можно говорить о едином российском идеологическом проекте и его множественных исторически конкретных воплощениях. Анализ исторических воплощений государственной идеологии России позволяет утверждать, что эсхатологическая компонента оказывалась всякий раз фундаментом российского идеологического строительства. Эсхатология в разных ее модификациях являлась основой, производной которой являлось видение содержания конкретных политик. Вероятно, и новая идеология России, если она будет сформулирована, окажется основана на некой футурологической проекции, видении будущего в его эсхатологической перспективе.

Исторические воплощения государственной идеологии России

Учение о христианском государстве

Религиозная идеологическая модель формирования государства принципиально отличается от секулярной модели. Главный функционал религиозного государства – спасение души человека. Такая функция совершенно отсутствует в современной либеральной модели сервисного государства. И более того, вмешательство в приватную сферу мыслей и чувств человека считается для государства недопустимым, тогда как для государства религиозного в таком вмешательстве состояла прямая обязанность.

В религиозной историософии рассматривались три различаемых по функциям модели государства, соотносимых с прошлым, настоящим и будущим временем. Идеальное государство прошлого времени относилось к «золотому веку». Под ним понималось первозданное государство, созданное праотцами. Для христиан таким государством являлся библейский Израиль. Возникновение его не только легитимизировалось свыше, но и инициировалось прямым божественным участием. Через государство праотцов людям передавались религиозные откровения. Религиозное предание описывало личный опыт отношений первых государей с Богом. В различных мифологических традициях создавался образ мудрого первогосударя, заложившего праведные законы и культурные нормы государственного бытия. От первогосударства выводились сакральные традиции. Однако сам факт отнесения первогосударства ко времени праистории подразумевал его историческую гибель, нереализованность принципов, отступление от изначальных норм. В результате такого отступления и пал Израиль. И это падение означало актуализацию вопроса о преемственном в сакральной традиции государстве, о Новом Израиле.

В преломлении к настоящему времени религиозное государство раскрывалось через учение об «удерживающей силе». Задача такого государства состояла в удержании мира от окончательного мирового торжества сил зла. Именно для противоборства с наступающим мировым злом и нужна была сконцентрированная в праведном государстве сила. Категории добра и зла, таким образом, не только оказывались инкорпорированы в политическую теорию, но и имели для нее ключевое значение. Одним из наиболее ярких памятников Древней Руси, выдвигающим требования религиозной праведности для княжеской власти, и, по словам Д. С. Лихачева, подкрепляющим новый политический строй интенциями моральной дисциплины князей, явилось «Поучение Владимира Мономаха детям»[71].

В христианской историософии идея об «удерживающей» функции государства была представлено в учении о «катехоне», раскрытом еще Иоанном Златоустом[72]. Суть учения состояла в том, что до тех пор, пока существует христианское праведное государство, торжества зла в мире не произойдет. Гибель же этого государства совпадет с приходом Антихриста. Речь шла при этом не столько о гибели в физическом смысле, сколько о духовном перерождении. Удерживающим государством, согласно Иоанну Златоусту, являлась христианская Римская империя (для православных – Византия). Соответственно, духовное состояние империи и преемство в осуществлении катехонических функций в случае диагностики деградации удерживающей державы имели для рефлексии русской мысли принципиальное значение.

Основой для соответствующей апелляции явились соответствующие слова из «Второго послания апостола Павла Фессалоникийцам»: «Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, пока не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святыней, так что в храме Божьем сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога. Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это? И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в свое время. Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякой силой и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения. И за это пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду». Речь шла, как следует из приведенного фрагмента текста, о некоем персоналии. Этот персоналий истолковывался в православном богословии как христианский царь. В борьбе с трансцендентным злом и виделась миссия царской власти. Так раскрывал Иоанн Златоуст высшее назначение власти василевска в Византийской империи. Через эту эсхатологическую проекцию и раскрывалась семантика русского самодержавия. Христианское государство оказывалось, таким образом, неотделимо от фигуры царя.

Хорошо осознавалось при этом отличие идеального – небесного и реального – земного государств. Земное государство порицалось за несоответствие критериям государства небесного. Когда разрыв между земным государством и представлением об идеале становился особо значительным, получали развитие идеи о «потаенном» царстве, укрытом до последних времен. С наступлением решающей исторической драмы потаенное государство предстанет перед миром, заменив деградировавшую реальную государственную систему. Таким мессианическим потаенным государством предстает в последующей русской эсхатологической мифологии «невидимый град Китеж», исчезнувший будто бы при приближении к нему в 1237 году войска татар.

Государство будущего представляло собой в религиозной проекции эсхатологический идеал. В нем божественное оказывалось соединено с преображенным человеческим. Такое государство есть царство Божие. Бог сам выступает правителем этого государства, царем. Переход к царству Божьему оказывается возможным на условиях нравственного преображения человека. Однако до этого человечеству придется пройти период власти неправедного, ложного государства. В христианском понимании это время властвования в мире Антихриста. Образ будущего выступал важнейшим нравственным социальным ориентиром для государства реального и народа.

В государстве будущего – царстве Божьем – стирались границы между земным и небесным, создавались новая земля и новое небо. Оно определялось под маркером «царство Божье», было, по сути, религиозным эквивалентом нравственного государства. Принципиально важно, что в идеальном будущем государстве преображалась и природа человека.

Общая классификационная схема типов государства в христианском понимании выстраивалась следующим образом. Первый тип государства – государство языческое. В нем господствует сила, а ценностно-целевые функции заключаются в доминировании сильнейшего. Второй тип государства – государство закона. Бог дает людям через Моисея высший закон, имплементируемый в государственном законотворчестве. Третий тип государства – государство благодати. Возможность перехода к нему открывается с пришествия Христа. Народы, получив откровение, стремятся в той или иной степени в соответствии с ним строить и государство. Однако их нравственный уровень чаще всего оказывается не таковым, чтобы дух откровения было бы практически реализовано. В качестве отдельного – четвертого типа государства – может быть выделено антихристово государство. Оно строится на сознательном выборе в пользу зла и антропологии античеловека. Пятый тип государства соотносится с установлением царствия Божьего. Иоахим Флорский соотносил его с третьей ипостасью Троицы – Святым Духом, подчеркивая духовноцентричный принцип построения данного типа государственности[73].

Самодержавие как теократическая модель

Религиозная модель государственного устройства традиционно характеризуется как теократия. Однако в отношении того, что следует понимать под теократией, исторически произошла определенная подмена, деформирующая принципиально содержание самой теократической системы. Различия в трактовках такие же, как и в дискуссиях о дефиниции государства, где сталкиваются взгляды на него как на институт и как на социальную оболочку организации общества. Один подход состоит в попытках представить теократическую модель как обожествление власти верховного правителя или всей элитаристской группировки. Под теократией в этой версии понимается либо власть сакрализуемого императора – живого бога, либо власть жреческой касты – по сути, иерократия. Следствием такого подхода стал взгляд на теократию как на частный случай системы недемократического государства, радикальный вариант антидемократизма[74].

Второй подход утверждает понимание теократии в качестве модели государства, организованной на принципах божественных установлений. Эти установления касаются не только функционирования высшей власти, но и всех сторон общественного бытия – экономики, культуры, образования, быта. Теократия в данном понимании может соотноситься и с автосубъектной системой властвования, и с демократией. Различия зависят от соответствующей теологической платформы. Исламский Ближний Восток дает в этом отношении примеры такого рода различий – монархическая Саудовская Аравия и республиканский Иран. Две теократических системы, одна из которых апеллирует к традиции монархизма, другая – к демократии.

Видным сторонником второго подхода к раскрытию понятия «теократия» выступал, в частности, русский историк и общественный деятель А. В. Карташев[75]. Его проект состоял в «тотальной христианизации», оцерквлении жизни общества и преобразовании государства во всеобщую церковь. Для характеристики данной системы жизнеустройства им использовалась дефиниция «христократия». Она соотносилась в христианской историософии с переходом от эпохи Римской империи к пятому мировому царству в пророчестве Даниила, управляемому самим Христом. Современную же модель секулярного безрелизного государства, лишенного «мистических, божественных начал церкви» А. В. Карташев оценивает как опасную ересь. При этом в Карташевском понимании быть сторонником теократии в современных условиях означает быть демократом[76].

В отличие от обращенной к прошлому мифологической сакрализации власти, религиозная основывалась на переносе «золотого века» в параллельный мир, на Небеса. Политическое «Царство» объявляется проекцией предвечного «Царствия». Бюрократическая система Византии строится в соответствии с ангельской иерархией престола Господа. Конструируется идеальный прототип земного государства – «небесный Египет», «небесный Вавилон», «небесный Иерусалим» (в православном сознании он, по сути, являлся «небесным Кремлем») и т. п.[77] Царю небесному соответствовало его политическое преломление в образе царя земного. Политический режим есть земная проекция Божьего царства. Ни в одной из религий небесное государство не представлено в виде республики. Принцип демократии противоречит самой идее Бога как высшего существа, а потому предполагающего иерархическую государственную модель. Таким образом, республика есть аномальное политическое явление с точки зрения религиозной традиции. Не случайно республиканцы, в противоположность монархистам, провозглашались левыми, при том что левая сторона в христианской космологии однозначно оценивалась как дьявольская.

Высшие политические институты были не только зеркальным отражением небесной власти, но и мостом, связующим горний и дольний мир. Их демонтаж, как, например, разрушение Иерусалимского храма и роспуск иудейской жреческой корпорации, воспринимался в качестве утраты данной связи. Надежды на ее восстановление становились ведущим мотивом апокалиптических утопий. Кстати, символика распространенной на Ближнем Востоке архитектуры плоскостной крыши истолковывалась как отсутствие моста, связующего с небесными сферами, тогда как христианские конусообразные постройки подчеркивали его существование. В католической теологии еще от Августина Блаженного наметилась тенденция противопоставления «града Небесного» и «града Земного», что привело в конечном итоге к отпадению последнего от религиозной идеи. Напротив, на православном Востоке имело место слишком близкое сведение друг к другу царствия и царства, приведшее к квазирелигиозному коммунистическому утопизму[78].

Происхождение слова «богослужение», обозначаемого буквально «служба Господа», указывает не только на жреческую литургию, но и на религиозный смысл политической деятельности. Основой мировоззренческой революции Нового времени являлась «теория двух истин», чья решающая роль в уничтожении традиционного общества пока еще недостаточно выяснена. Прежде политический режим являлся одним из уровней единой космологической иерархии. Бог венчал пирамиду государственности. Высшую власть в Древней Руси представлял не князь, а непосредственно Велес (к имени божества восходит происхождение самого слова власть). Князья и жрецы выступали лишь полномочными представителями небесного повелителя. «Теория двух истин» в политическом смысле вела к отрицанию небесных уровней иерархии. В результате земные полномочные представители провозглашались верховными правителями. Таким образом, «теория двух истин» являлась идейной предпосылкой формирования абсолютизма.

Русское самодержавие не являлось, как считают многие авторы, системой цезерепапизма, ибо в нем светский компонент отнюдь не превалировал над духовным. Царь, прежде всего, выступал в качестве религиозной фигуры, а уже затем светским повелителем.

Слова Христа «Не вы меня избрали, а я вас избрал» стали политической аксиомой построения православного государства. В письме константинопольского патриарха Василию I утверждалось: «невозможно христианам иметь Церковь, а царя не иметь» (впрочем, современные российские христиане без него каким-то образом обходятся). Византийский иериарх напоминал московскому князю о царских обязанностях созыва соборов, поддержки церковных правил и борьбы с ересями[79]. Религиозная принадлежность указывалась в титулах августейших особ: французский король титуловался «христианнейшим», испанский – «католическим величеством», английский – «защитником веры», австро-венгерский – «апостолическим», а московский царь – «православным». Сорок вторая статья Основных законов Российской империи определяла вероисповедальный принцип монархов: «Император, яко Христианский Государь, есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры и блюститель Правоверия и всякого в Церкви Святой благочестия». Таким образом, неправославный император был бы попросту незаконен. По народным представлениям, «Без Бога свет не стоит, без Царя земля не правится»; «Нельзя земле без Царя стоять»; «Без Царя земля – вдова»; «Государь бать-ко, земля – матка». Исходя из представления о невозможности православным обходиться без царя, после расстрела в 1918 году императорской семьи, крестьяне Костромской губернии выдвигают нового царя из собственной среды.

Согласно толкованию византийского права, император совмещал в себе все прерогативы епископов, на основании чего его церковные распоряжения имели каноническую силу. Уже Константин Великий разъяснял священнослужителям свой статус: «Вы, епископы, – заведующие внутренними делами общества верующих, я – поставленный Богом епископ вне его». Император Лев Иконоборец подчеркивал папе Григорию II, что выступает одновременно и священником, и светским владыкой[80]. В праздничные и воскресные дни василевс восседал на левой стороне трона, оставляя место справа Христу, присутствие которого символизировал положенный на сидение крест. Ритуал миропомазания при коронации монархов также указывает на их священнический сан. Российский император входил в алтарь особыми царскими вратами и причащался перед святым престолом наряду с прочими священнослужителями. А. С. Пушкин поведал забавный анекдот о том, как вошедший в алтарь Е. И. Пугачев сел на церковный престол, полагая, что он и есть престол царский[81]. Мистический статус царской власти отражали народные пословицы: «Бог батько, государь дядько»; «Царь от Бога пристав»; «Правда Божья, и суд царев»; «Одному Богу государь ответ держит»; «За царское согрешенье Бог всю землю казнит, за угодность – милует»; «Коли царь Бога знает, Бог и царя, и народ знает»; «Народ согрешит – царь умолит». Прав был, по существу, Наполеон, сказавший Александру I: «Вы сами у себя поп»[82]. Почитанию царского чина отводилось одно из ведущих мест в православной богослужебной практике. По рассказу Н. Черняева, одна итальянка, посетившая в шестидесятые годы девятнадцатого века обедню в русской церкви, вынесла характерное резюме: «Я ничего не поняла. Мне казалось, что все время молилась о царе». А. И. Герцен ссылался на другой эпизод, свидетельствующий о царистском характере православного культа. Когда Николай I задал московскому митрополиту Филарету вопрос о резервах для сокращения длительности литургии, иерарх отвечал о возможности такого шага, «если сократить число молений о Вашем Величестве и о Царствующем доме»[83].

В народном же сознании царь, вопреки всему христианскому богословию, выступал даже не помазанником Божьим, а непосредственно земным божеством. «Светит одно солнце на небе, а царь русский на земле» – гласила пословица. Почитание царя Богом имело столь широкое распространение, что Александр I в одном из своих указов налагал запрет на подобное обращение к себе в приветственных речах духовенства[84]. В свое время удивление европейских колонизаторов вызывало то обстоятельство, что и «великий инка», и китайский богдыхан считали всех прочих правителей мира своими вассалами. Но о том же заявляла «Голубиная книга», провозглашавшая Белого Царя над царями царем. Удивительно, как критики Петра I прошли мимо строк его «Духовного Регламента», в которых царь прямо именовался «Христом Господним»[85]. Христом именовались русские государи в словах молитвы в день священного коронования. Широкое распространение в России имели иконы, изображавшие Христа с лицом здравствующего императора. Портреты действующих императоров имели обыкновение помещать наряду с иконами святых в красном углу крестьянских изб. И после безуспешной попытки Александра I пресечь традицию теократического восприятия фигуры царя рекрутский набор при Николае I проводился под девизом службы во исполнение святой воли «земного бога»[86].

Смысл царской власти в православии раскрывался через учение о теофании[87]. Еще в IV веке христианами гностического направления образ монарха отождествлялся с первоангелом – эоном, вечным первосвященником уровня Моисея. Ряд иудейско-христианских толкователей отождествляли его с небесным ангельским прототипом вечного священника Мелхиседека[88]. На эллинской почве, удобренной многочисленными легендами о божественном нисхождении в мир, ангел трансформируется в божество. Согласно интерпретации Т. Гэстера: «Царь – это Бог в настоящем моменте, но не в его протяженности»[89]. В фигуре царя объединялись две встречных мифологических идеи – обожествление человеческой и очеловечение божественной природы. Когда грань между двумя началами царской власти стиралась, происходили политические катаклизмы. В. Г. Короленко рассказывал, как один из сектантов противопоставлял русского Великого Государя и царя Польского, князя Финляндского, полагая, что первый стоит в православной вере, а второй пребывает в беззаконии. Еще в Древнем Египте ритуалом разделения божественной и человеческой природы власти фараона являлось его поклонение самому себе (т. е. фараон-человек поклонялся фараону-богу)[90]. Царский и императорский титул российского государя указывал на различные его ипостаси, соответственно, жреческий и воинский уровни. В народном сознании царь и император разделялись между собой. «У нас, мужиков, Царь, а у солдат Император», – говорили русские крестьяне. В народном гимне пелась слава православному царю, но не императору. При множестве народных пословиц о царях, пословицы об императорах у русского народа не существовали. Недовольство монархической общественности вызывало отсутствие в полном титуловании русских государей звания царь Всероссийский (в титуле присутствовали лишь царь Казанский, Астраханский, Польский, Херсонеса Таврического и Грузинский), тогда как правитель Московской Руси величался Царем Великия, Малыя и Белыя России[91]. Для раскрытия политических воззрений русских императоров показательно отрицательное отношение к царскому титулу Александра II и благосклонное Александра III.

Кроме сакрализации посредством обращения к мифологическому прошлому, освящение образа царя имело смысл в футурологической перспективе. Царь являлся антиподом князя мира сего. Обращает внимание, что дьявол носил княжеский, но не царский титул. Царем будет провозглашен узурпатор божественного престола – Антихрист. Православная империя являлась последним препятствием наступления антихристовых времен. В католической традиции восприятие власти было лишено такого содержания. Истоки различия заключались в том, что предание об установлении предапокалиптического тысячелетнего христианского царства католики переносили в будущее, а православные – в прошлое. Последние понимали под ним тысячелетнюю эпоху существования Византийской империи – от разрушения Рима вандалами в 455 г. до взятия Константинополя турками в 1453 г. Если для католиков приход Антихриста представлял отдаленную перспективу, которой еще должен предшествовать христианский мировой порядок, то для православных он «близ есть при дверех»[92].

Несмотря на то, что под самодержавной властью понималась независимость царя от чьего бы то ни было волеизъявления (русские цари презирали западных монархов за разделение ими властных полномочий с представительными органами), его правление ограничивалось религиозной традицией. Византийское право предписывало царю целый спектр поведенческих стереотипов. Запрещались любые политические предприятия, противоречащие правилам церкви. Светские законы, расходившиеся с церковными канонами, объявлялись недействительными. Как царь символически связывал божественную и человеческую природу, византийское право соединяло в единой системе законы и мысли // Армагеддон: актуальные проблемы истории, философии, канон. Для иллюстрации тезиса о нравственной ограниченности власти византийского императора Л. А. Тихомиров ссылался на историю правления императора Маврикия. Василевс не предоставил вовремя подкреплений одной из наиболее своевольных частей своей армии, попавшей вследствие того в плен, а затем долго торговался о выкупе пленных, пока тех неприятели не перерезали. Казалось бы, в политической истории известны и более греховные поступки, но страх кары Божией предопределил аномальное с точки зрения современных государственных деятелей поведение. «И вот, – повествует Л. А. Тихомиров, – начинается эпизод, которому нет примеров в истории. Маврикий пишет ко всем патриархам, епископам, святым пустынниками, и всех просит, чтобы они молились Богу о том, чтоб Он покарал его, императора, в здешней жизни, а не в будущей. Наступает зрелище невиданное и неслыханное. Вся церковь торжественно молится о наказании благочестивейшего императора достаточно сильно для искупления его греха. И вот, наконец, отдаленные восточные пустынники извещают императора, что молитва церкви услышана. Один отшельник имел видение об этом. «Господь, – извещали монахи, – принимает твою покаянную епитимью. Он допускает тебя и твою семью к вечному блаженству, но в этом мире ты потеряешь царство со скорбью и позором». Император, получив уведомление, воздал благодарение Богу и стал ждать наказания. Ждать не пришлось долго. В войсках вспыхнуло нелепейшее возмущение Фоки, ничтожнейшего по чину и негодяя по жизни. Император был схвачен со всей семьей… Да он – один из лучших полководцев армии – даже и не защищался… Кровожадный Фока приказал немедленно обезглавить всю царскую семью. По избытку жестокости все дети, семь человек, были казнены на глазах у отца. Маврикий видел, как слетали одна за другой головы сыновей его и только повторял за каждым ударом топора: «Праведен Ты, Господи, и справедливы суды Твои»… Последней слетела голова самого Маврикия…»[93].

Другой византийский император, Михаил Палеолог, национальный герой, освободитель Константинополя, не мог быть даже похоронен сыном, поскольку патриарх Арсений отлучил его от церкви за ослепление предшественника на престоле – василевса Ласкариса. Незаконное же отстранение иериарха привело к расколу арсенитов, не признававших патриаршее достоинство священнослужителей, поставленных на место низложенного патриарха[94]. Ограничение власти императора религиозными нормами, а не политической волей иных субъектов В. С. Соловьев определял как «диктатуру совести». В России также канонизировались царские обличители – митрополиты Филипп (Колычев) и Арсений (Мациевич)[95].

Согласно монгольской правовой традиции, оказавшей наряду с византийской существенное влияние на формирование русского политического сознания: «Все мог сделать хан, только не мог отменить Ясы Чингисхана», при возведении в сан его сажали на войлок и говорили, что в случае хорошего управления он будет счастлив, а при дурном – у него не будет и войлока[96].

Даже Иван IV совершенно не в деспотическом смысле понимал собственную власть. В ответе А. Курбскому он пояснял, что Русская земля управляется, во-первых, Божественным промыслом, во-вторых, представительством Богородицы, в-третьих, покровительством национальных святых, в-четвертых, традицией предков, и только в-пятых – великими государями. Царь не мог изменить традицию, почитаемую выше политической власти. Именно она освящала его самодержавный статус. Поэтому царь не вмешивался в компетенцию традиционных институтов, каковой, к примеру, являлась крестьянская община[97].

Ритуалом, возводящим царя к жреческому уровню, являлось приближение к престолу фигуры пророка. Образ предсказателя – мага выполнял иную мифологическую функцию, чем жрец (патриарх в русском варианте). Трудно отыскать российского монарха, не обращавшегося к услугам ясновидцев или астрологов. Пророческие функции при Иване IV выполняли Василий Блаженный и Бомелий, при Алексее Михайловиче – Симеон Полоцкий, при Федоре Алексеевиче – Артамон Матвеев, при Софье – Сильвестр Медведев, при Петре I – Брюс, при Александре I – Авель, Никита Федоров и баронесса Крюдингер, при Николае I – Иван Корейша и гадалка Марфуша, при Александре III – Серафим Саровский, при Николае II – Филипп Вашод, Папюс, Распутин и др. Пара «царь – мудрец» в советской политической мифологии обнаруживается в связи фигур Ленина и Горького. Важную роль в сакрализации образа Сталина как национального монарха, наследника православных царей сыграли пророчества во время Войны митрополита Ливанских гор Илии[98].

Сакральные функции царицы

Важное предназначение в политической мифологии отводилось фигуре царицы. Колониальный характер Римской империи восходил к образу волчицы – мачехи, вскормившей мифических основателей вечного города.

Иными знаковыми чертами наделялась христианская царица, являвшаяся земным подобием Царицы Небесной – Богородицы. С ней символически совмещались образы языческой Родины-матери (сакрализованной Земли) и христианской церкви (невесты Христовой). Преломлением в народном сознании первой символической традиции являлось провозглашение царя отцом, а земли – матерью. Второй из подходов сформулировал еще во II веке святой Киприан Карфагенский: «Кому Церковь не мать, тому Бог не отец».

В концепции христианского домостроительства это оценивалось как женская узурпация прерогатив Отца. К тому же женщина, согласно православной традиции, не могла быть возведена в священнический сан, каковым являлось царское звание. Аргумент о невозможности женщины осуществлять царские религиозные обряды Нарышкины использовали в борьбе по низложению Софьи. Многие старообрядцы отказывались принимать присягу Екатерине II, заявляя, что пусть ей женщины и присягают.

Надо сказать, что жены русских царей не всегда соответствовали высокой планке народных представлений о царице, и через них падала тень на саму самодержавную власть. Образ Марины Мнишек, колдуньи и воровки, демонизировался в большей степени, чем фигуры самих самозванцев. Десакрализационную тенденцию восприятия царской власти отражал мифологический сюжет о неправедном браке. Распространялись слухи о католическом венчании Марины и Лжедмитрия I. Екатерина Скавронская, по православным представлениям, не могла стать супругой Петра I, так как доводилась крестной дочерью сыну последнего Алексею, а духовное родство почиталось даже выше природного. Факт пребывания императриц на русском престоле противоречил взгляду на царя как на икону Христову, образ и подобие Божье.

Лютеранское воспитание большинства русских императриц затрудняло их адекватное следование национальному политическому ритуалу. Попытка Александры Федоровны добиться соответствия образу православной царицы привело ее к псевдохристианскому культу, состоящему из эклектики магических суеверий. «Не забудь перед заседанием кабинета министров подержать в руке образок и несколько раз расчесать волосы. Его (Распутина. – Прим. авт.) гребнем», – советовала Александра Федоровна супругу[99]. Народ усмотрел в поведении императрицы лжеподобие образу православной царицы и вынес свой приговор: «немецкая шпионка». В имидже Н. К. Крупской как организатора пионерского движения, т. е. покровительницы детей, угадывались некоторые черты материнской символики царицы. Женским символическим соответствием «отцу народов» И. В. Сталину служил образ Родины-матери. Место Христовой невесты – церкви занимала новая женская сущность – партия. Одной из главных причин падения политического рейтинга М. С. Горбачева явилось выпадение из национального ритуала его супруги. Раиса Максимовна пыталась соответствовать чужеродному образу первой леди (земной проекции женского образа Свободы), но не русской царицы.

Престолонаследие – наследование Божественной харизмы

Весьма упрощенным является представление о наследственном принципе передачи власти в монархических системах. Пока еще недостаточно оценено влияние мистической практики выборов вождя – «потлач» – на формирование политической традиции архаических сообществ. Власть переходила к лицу, демонстрировавшему наиболее аномальные и иррациональные формы поведения (уничтожение имущества, половые неистовства, физическую бесноватость). Вождем не мог быть признан человек-прагматик, мыслящий установленными стереотипами, а лишь божественно одержимый, т. е. обладающий особой харизматикой. Большинство знаковых персон античности и средневековья, таких как Александр Македонский, Юлий Цезарь, Августин, Мухаммед, Жанна д’Арк, Христофор Колумб, слышали потусторонние голоса, воочию воспринимали сверхъестественные образы или вступали в иные спиритические контакты. Иудейские судьи назначались Господом, но не выбирались. Зороастрийцы утверждали, что царь получает особую, свыше данную санкцию правления, воплощенную в особой световой энергии – хварено[100]. В исихатской традиции, оказавшей существенное влияние на выработку политического сознания Московской Руси, энергия, возводящая в священнический, а соответственно, и царский сан, именовалась «фаворским светом». Высшая власть определялась не общественным соглашением, а божественным установлением, осуществляемым мистическим способом. Смысл же политического ритуала заключался в имитации передачи божественной харизмы. Для легитимизации передачи харизматического посвящения в Римской империи был изобретен механизм усыновления. Из всех преемников Августа только Коммод был рожден от отца-императора. Константин Великий пытался установить иной принцип наследования, дававший право на престол только «порфирородным», т. е. рожденным в особой порфирной комнате дворца, но его мало придерживались. Непрекращающиеся дворцовые перевороты в Константинополе являлись оборотной стороной идеи о харизматическом наследовании (кровные преемники могли не наследовать харизмы «сверхчеловека»). В монархической Византии из ста девяти царствовавших императоров было убито семьдесят четыре[101]. На монгольском курултае 1206 года Темуджин также не избирался, а был провозглашен. Чингисхан, обосновывая свои полномочия, ссылался на небесную харизму: «Вечно Синее Небо повелело мне править народами… Моими устами говорит Вечно Синее Небо. В девятиножное белое знамя вселяется гений-хранитель рода Чингиса, это знамя будет оберегать войска, водить их к победам… Чингис царствует «Силою Вечного Неба»[102].

И Петр Великий, и Екатерина Великая стали правителями России в силу харизмы, а не происхождения. Петр взошел на трон отнюдь не на основе первородства, принадлежавшего его сводному брату Ивану. Ветхозаветная легенда о переходе первородства от Исава к Иакову служила обоснованием корректировки наследования престола по принципу харизмы. Тем более никаких кровнородственных оснований не имелось для восшествия на престол Екатерины II. Но она обладала Божественной харизмой, отсутствовавшей у ее супруга Петра III. Вообще, эпоха дворцовых переворотов в России в политическом смысле восходила к харизматической традиции наследования. К концу XVIII века она уже давно профанизировалась, а потому была упразднена «указом о престолонаследии» Павла I. Следствием десакрализованного юридическими нормами нового принципа наследования явилось восшествие на престол совершенно лишенного царской харизмы Николая II, приведшего империю к гибели (а была еще и перспектива стать императором физическому инвалиду Алексею Николаевичу).

Царская харизма не пресекается. Она наследуется по принципу единой цепи[103]. Трансформацию представления о том, что правящий монарх является очередной реинкарнацией прародителя народа, выражали европейские политические формулы: «Король никогда не умирает» или «Король умер, да здравствует Король!»[104] К той же традиции политического восприятия восходит православная формула: «Царь – это Христос сегодня».

Лжецарь

Несоответствие национальному ритуалу вело не к отрицанию монархической власти, а к конструированию образа лжецаря. Таким отступлением, например, являлось петровское брадобритие, разрушающее восприятие царя как земного образа Христа. Надо сказать, что Петр, вопреки современному художественному стереотипу, долгое время не решался остригать бороду[105]. Другим разрывом с национальной политической традицией стал перенос резиденции царя в Петербург, лишавший тем самым столицы статуса «третьего Рима». Не случайно, что определение Петра I в качестве Антихриста имело в России повсеместный характер. Но поскольку Антихристом не мог явиться православный царь, родилась легенда о его подмене не то при рождении, не то при заграничном путешествии неким немцем. Ряд радикальных старообрядческих общин связывали с чередой реинкарнации Антихриста всех последующих императоров из династии Романовых[106]. Увлечение тех западными политическими теориями (а фамилия Романовы, т. е. римские, служило для народа указанием на их латинское еретичество) лишь усиливало тенденцию десакрализации царской власти. Достоверно известно, что Павел I, Александр I, Александр II и Николай II имели масонское посвящение, противоположное посвящению православному. Хотя русские масоны, за исключением лож Великого Востока Франции, являлись преимущественно монархистами, но они обосновывали монархическую власть посредством пантеистической, а не христианской философии[107]. Татуировка зеленого дракона на плече Николая II и спиритические сеансы вызова им духа Александра III не соответствуют конструируемому ныне образу православного царя, мученика за веру. В постромановские времена антихристами провозглашались разрушители традиции – Керенский и Горбачев.

Поскольку царская харизма не прерывается, антиподом лжемессии, согласно православному сознанию, должен являться истинный, скрытый до урочного часа царь. Не было ни одной персоны на русском царском престоле, именем которой не прикрывались бы самозванцы, выдававшие себя либо за самого государя, либо за его отпрысков[108]. Самозванческую лихорадку Смутного времени удалось остановить только посредством канонизации Димитрия (хотя при жизни отрок задатков святого не обнаруживал). Малоизвестно, к примеру, что среди закавказских христиан был распространен миф о чудесном спасении царя-освободителя Александра II при покушении 1 марта 1881 года. Грузинские и армянские крестьяне открывали трапезу с тоста за здоровье императорского величества Александра Николаевича, будто бы он оставался среди живых[109]. А. Безансон в «Убиенном царевиче» выводил русскую мифологию самозванства из традиции средиземноморского земледельческого культа страдающего и воскресающего Бога[110].

Демонизация есть противоположный полюс сакрализации. Разоблаченные самозванцы и царские противостоятели наделялись в народном сознании демоническими чертами, как маг, получивший власть посредством колдовских чар. Колдуном, обреченным в силу церковного проклятия на бессмертие и вечные муки, преподносился Стенька Разин. Сатанинская харизма также наследовалась, а потому в народе полагали, что Емельян Пугачев и есть Стенька Разин[111]. Демонизация сталинского противостояния Троцкого в советской политической мифологии происходила через совмещение его образа с фигурой Иуды (Иудушка Троцкий).

Царистский культ в России

Длительное сохранение традиции сакрализации власти в России было обусловлено царистскими воззрениями народа. Хронологически неточно считать, что Александр I отказался он реформаторских идей, столкнувшись с дворянской оппозицией. К разработке конституционных проектов он обращался и после записки Н. М. Карамзина от 1811 года. Переломом же для его мировоззрения послужило путешествие по России в 1817 году, во время которого крестьяне бросались под карету царя, полагая за честь быть раздавленными земным Богом[112].

Поднять народ на антицарские выступления возможно было лишь посредством откровенной лжи о поддержке царем этого движения. На такую ложь, как известно, пошли декабристы, возбуждая солдат к восстанию сообщением о заточении императора Константина в крепость и поясняя, что Конституция есть жена Константина[113]. Одной из народнических групп был составлен подложный текст царского манифеста об освобождении крестьян, дарующий тем землю безвозмездно. Л. Д. Троцкий свидетельствовал, что большевики не смогли бы удержать власть, подними белые на щит лозунг «Кулацкого царя». Но белые, т. е. монархисты, на практике не соответствовали белой идее.

Впрочем, сакрализация образа русского царя проводилась не только в православной традиции народов, населявших империю[114]. Для Востока белый царь сам выступал олицетворением сакральности, мистического полюса. Понятие цаган-хан (белый царь) входило в титул богдыханов. В восприятии народов Центральной Азии власть русского царя легимитизировалась в качестве наследника харизмы Чингисхана. Потомок ханов киргизской орды Чокан Валиханов разъяснял поэту А. Н. Майкову свое понимание философии истории следующим образом: «Всемогущий Бог даровал мировое владычество моему предку Чингисхану; за грехи оно отнято у его потомства и передано Белому Царю. Вот вам моя философия истории»[115]. Даже для мусульманских подданных русский царь являлся сакрализуемой на собственный манер фигурой – Ак-падишахом (паччахом у ингушей)[116]. Воплощением Белой Тары, одного из величайших бодхисатв, почитали русского царя ламаисты. Если традиционалисты Запада провозглашали свет с Востока, то на самом Востоке верили в световую энергию с Севера (каковым для них выступала Россия). Оттуда должен прийти новый мессия, пятый будда, – Майтрейя[117].

А. Безансон пытался выявить истоки царистских воззрений русского народа на основе психоанализа, в частности, дешифровки Эдипова комплекса. На Западе разрешением психоаналитического противостояния сына с отцом стало формирование сверхчеловека – протестанта, преобразователя общества и экономики. В России же комплекс вины перед отцом вылился в культ страдания. Осознание греха отцеубийства, т. е. умертвление царя, трансформировалось в возмездие репрессий и преклонения перед новым образом восставшего отца[118].

Пребывая у руля управления государством, Сталин, по-видимому, осознал царистские умонастроения русского народа и стал пытаться соответствовать ему на уровне национального ритуала. Преображение Кобы, т. е. отцеубийцы, в «отца нации» весьма показательно. Из материалов переписи 1937 года следовало, что более половины граждан СССР оставались верующими, а следовательно, должны были смотреть на власть через призму религии. Царистский культ Сталина отражал религиозный характер политического сознания народа. Эпитеты «великий учитель», «генералиссимус», «отец народов» выражали все основные аспекты традиционной политической мифологии. XX съезд явился приговором не только для Сталина, но и всей Советской империи.

Чиновники-оборотни

В русской общественной рефлексии сложилось парадоксальное своей двойственностью отношение к государству. С одной стороны, государственность воспринималась как высший смысл бытия. Без государства не работала и не считалась легитимной ни одна институция. Но, вместе с тем, нигде так радикально не отрекались от государства как в России. Чиновник оказывался не просто бюрократом, но врагом онтологическим, человеком, продавшим душу дьяволу, а то и самим чертом.

Показательно в этом отношении проведение сравнительного анализа представления образа дьявола в литературе разных культурных общностей. В европейской литературе дьявол принимал зачастую образ священника. Тема священника-оборотня являлась важнейшей компонентой в нарративе Реформации. Для католической общности священник-оборотень был частью семантики карнавала: инверсия сакрального в инфернальное. В литературе американской, а далее – в традициях Голливуда был найден новый образ – дьявол, воплощающийся в бизнесмена. Успешность в деле оказывалась связываема с использованием инфернальной силы. Такое истолкование представляло собой вызов кальвинистской системе представлений, сообразно с которой денежный успех являлся свидетельством богоизбранности, и также объяснимо логикой формирования контркультуры.

В русской литературе дьявол мог оказаться чиновником и иметь даже конкретное место службы. Чиновник-оборотень носит мундир и получает жалованье. Праведное государство подменяется Антихристовой империей.

О сути произошедшей подмены государственности в Российской империи рассуждал В. М. Острецов: «Петр оформил своей волей лишь то, что от него уже давно ждали верхи – боярство и канцелярщина, – он разрывает с Церковью и переносит всю полноту суверенитета на Левиафана Государство. Вследствие этого вся административно-канцелярская власть повисает в воздухе, становится беспочвенной, ибо ее законность, ее полномочия лежат только в Церкви и могут осуществляться только в согласии с Нею. Сам самодержец становится законным государем только через таинство помазания. Разрыв с Православием автоматически означал, что власть ставит себя в положение незаконной, тиранической, чужеземной. Так чиновник в сознании крестьянина и будет до самого крушения самодержавной России восприниматься как фигура враждебная, иноземная, как «немец»». …В этой новой системе мировоззрения появляется абстрактный, отвлеченный человек, лишенный всякой конкретной содержательности, некая «отрицательность всякого содержания», это и «иероглифы» масонских сочинений, и некий «человеческий фактор». Социальной основой такой идеологии стало чиновничество, в то время как чувственную сторону метафизики приняла интеллигенция, то есть те, кто усвоил кабба-ло-масонскую идеологию… Сам бюрократизм – начало, безусловно метафизическое, а чиновник – монист по убеждению… Все уравнять, сравнять и привести к единому «гиероглифу» египетской тьмы – цель бюрократических усилий. Единообразие дорого стоит. Оно неэкономно и только тормозит дело. Закабаление народа, всего, всех сословий на основах полицейской «опеки», с дикими понуканиями, требовало и создания корпуса безразличных к нуждам народа чиновников»[119]. Царство заменила бюрократическая секулярная империя, вместо государства-катехона утвердилось государство циркуляров.

От теократии к абсолютизму:

идеологические тренды

Властный дискурс императорской России был задан дрейфом от модели теократической государственности к модели абсолютизма по западноевропейскому образцу. Подражание Западу приводило шаг за шагом к подмене цивилизационных оснований российского государства и к его кризису. Еще в семнадцатом столетии в кругах московской элиты распространяется полонофильство, подразумевающее политическое преобразование России по аналогии Речи Посполитой с соответствующими вольностями для аристократии. Петр I, отвергнув эту перспективу, которую можно условно назвать латинской, двинулся в направлении западничества. Формируется перенесенный из европейской мысли концепт государства «общего блага». Он задавал в противоречие с прежней теократической традицией легитимизацию власти не сверху вниз от Бога, а снизу вверх – от общества. Концепт государства «общего блага» был дополнен теорией «регулярного государства». В противоположность прежней традиции приоритетности благодати перед законом внедряется установка всеобщей бюрократической регламентации.

Репрезентационный миф русских царей с Петра I был построен на их уподоблении римским языческим богам. Безусловно, это была аллегория, но вносимый ею диссонанс в христианскую сакрализацию власти очевиден. Разрывом с традицией теократизма являлась светская коронация супруги Петра Екатерины. Император сам ей возложил на голову царский венец. Это была вторая в истории России коронация женщины, тогда как первой короновалась Марина Мнишек. Екатерина II будет репрезентоваться как Русская Минерва, а вовсе не как царица с христианскими апелляциями женских добродетелей[120].

Серьезный удар по модели симфонии властей – базовой опоре прежней системы государственности – был нанесен упразднением патриаршества и переходом к синодальной системе управления Церковью. Феофан Прокопович в «Духовном регламенте» проводил мысль, что управлять Церковью имеет право сам император, а потому Синод каноничен. Но во главе Синода была поставлена светская фигура – обер-прокурор, что уже точно не имело под собой канонических оснований. Синодальное управление, по оценке многих исследователей, списывалось Петром с протестантской системы управления религиозными общинами. Церковь переставала в новом понимании быть «телом Христовым» и становилось не более чем собранием верующих[121].

При преемниках Петра вновь актуализируется проект «шляхетской монархии». Он едва не привел к успеху в 1730 году при принуждении Анны Иоанновны к подписанию Кондиций. Идеи шляхетского аристократического правления также вступали в очевидное противоречие с моделью православного монархизма.