Помоги проекту - поделись книгой:
Две компоненты концепции Третьего Рима
Доктрина «Москва – Третий Рим» содержала два компонента: идею о мировом масштабе Римской империи (Московского царства) и о предапокалипсическом характере функционального назначения Московской Руси («четвертому Риму не быти»). Никониане и раскольники, апеллируя к одному и тому же источнику православной идеологемы, сделали акцент на разные ее части. Реформы Никона преследовали цель сближения с малороссами, греками и южными славянами, т. е. выражали космополитическую, мессианскую устремленность национальной идеи. Русская традиция приносилась в жертву «мировому царству». Военная экспансия императорской и даже советской России, отрекшихся от религиозного обличия, имела глубинные истоки в никоновской интерпретации православного учения.
Основополагающим постулатом старообрядческого православия являлась вера в «Святую Русь», т. е. в национальную традицию, отступление от которой равнозначно измене православию. Вера греческая считалась ложной, поскольку была заражена латинскими инновациями. Понятие «русский» оценивалось как тождественное термину «православный». Аввакум призывал восточных патриархов поучиться истинному православию на Руси: «Рим давно упал и лежит невсклонно, а ляхи с ним же погибли, до конца враги быша християном. А и у вас православие пестро стало от насилия турскаго Магмета, да и дивить на вас нельзя: немощни есте стали. И впредь приезжайте к нам учитца: у нас Божиею благодатию самодержство»[245]. Таким образом, старообрядчество выражало национально-традиционалистский аспект русской идеи. В противоположность староверам Никон заявлял: «Я хоть и русский, но вера моя и убеждения – греческие»[246].
Изобличение никонианства
как антихристовой ереси
Никониане обвиняли своих противников в обскурантизме, те, в свою очередь, усматривали за никоновскими нововведениями «латинскую ересь», а в более глубинном измерении – сатанинский культ. Троеперстие старообрядцы представляли как скрытую форму хулы на Бога в виде кукиша, атихристовой печатью, символизирующей лжетроицу: дьявола, Антихриста, лжепророка. Отрицание двуперстья трактовалось как еретическое сомнение по поводу догмата о двуединой природе Христа. Двусоставный четырехконечный крест никониан определялся как «латинский крыж», лишенный сакральности христианской символики. Четвертование ангельской песни аллилуйя рассматривалось как нарушение священной троичности. В изъятии из символа веры слова «истинного» старообрядцы усматривали сомнение никониан в истинности Господа, а удаленный из словосочетания «Рожденно, а не сотворенно» союз «а» мыслился как тот самый «аз», за который многие готовы были погибнуть. Амвон, перестроенный из четырехстолпного (четыре евангелия) в пятистолпный, расценивался как обозначение папы и четырех патриархов. Замена русского «белого клобука», перешедшего на Русь как реликвия святости духовенства из падших христианских царств на «рогатую колпашную камилакву», воспринималась как свидетельство подчинения официальной церкви рогатому дьяволу. В отказе совершения коленопреклоненной молитвы старообрядцы уличали грех гордыни и лености[247].
Никонианская иконопись обличалась Аввакумом как прельщение миром плотским против царства духовного: «Есть же дело настоящее: пишут Спасов образ Еммануила; лице одутловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бедры толстыя, и весь яко нем-чин брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не писано. А то все писано по плотскому умыслу: понеже сами еретицы возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя. Христос же Бог наш тонкостны чювства имея все, якоже и богословцы научают нас. Чти в Маргарите слово Златоустаго на Рожество Богородицы; в нем писано подобие Христово и Богородично: ни близко не находило, как ныне еретицы умыслиша. А все то кобель борзой Никон, враг, умыслил, будто живыя писать, устрояет все пофряжьскому, сиречь понеметцкому. Яко-же фрязн пишут образ Благовещения Пресвятыя Богородицы, чреватую, брюхо на колени висит, – во мгновении ока Христос совершен во чреве обретеся! Посмотри-тко на рожу-ту, на брюхо-то, никониян окаянный, – толст ведь ты! Как в дверь небесную вместиться хочешь! Узка бо есть и тесен и прискорбен путь, вводяй в живот. Нужно бо есть царство небесное и нужницы восхищают е, а не толстобрюхие. Воззри на святые иконы и виждь угодившия Богу, како добрыя изуграфы подобие их описуют: лице, и руце, и нозе, и всякие им находящия скорби. А вы ныне подобие их переменили, пишите таковых же, якоже вы сами толстобрюхих, толсторожих, и ноги и руки яко стулцы»[248]. Таким же образом порицалось античная премудрость: «Виждь, гордоусец и алманашник, твой Платон и Пифагор: тако их же, яко свиней, вши съели, и память их с шумом погибе, гордости их и уподобления ради к Богу»[249], Согласно Аввакуму, и Платон, и Пифагор, и Аристотель, и Диаген, и Гиппократ – все за свои мудроствования угодили в ад, что ожидает и их последователей[250].
Теологический спор продолжили историки: одни полагали, что ошибки совершили русские переводчики греческих рукописей, другие, что сами греки модифицировали древние тексты, которые в неизменном виде сохранились в русском православии. По-видимому, каноническими являлись обе формы православного богослужения. На востоке Византии наиболее распространенным был иерусалимский церковный устав, составленный святым Саввой Освященным, а на западе преобладал Студийский или Константинопольский устав, который в процессе христианизации греки экспортировали на Русь. Но в самой Византии со временем был унифицирован Иерусалимский устав, а атрибуты Студийского устава московской патриархии стали трактоваться как русские нововведения[251].
Три шестерки
По популярным на Руси пророчествам, гибель истинно православного царства должна была произойти в 1666 году, в связи с приходом в мир Антихриста, власть которого на земле продлится до 1669 года. Историософская старообрядческая концепция, построенная на основании профетических мотивов, таких произведений, как «Кириллова книга», предполагала поэтапное падение православия в мире. Через 1000 лет по приходу Христа оковы, наложенные на дьявола архангелом Михаилом, пали, и сатанинские силы повели массированное наступление на христианский мир. В 1000 году от Р.Х. пал Рим, принявший еретический догмат «филиокве». Еще через 600 лет погибло православие в малоросском крае, оказавшемся пораженным ересью униатства. Еще через 66 лет суждено было погибнуть последней православной державе – Московской Руси, что связывалось с приходом «сына погибели» в мире[252].
В ожидании апокалипсических событий люди на три года забросили пашенные работы, покинули избы, каялись друг перед другом в грехах, постились до смерти, одев белые рубахи и саваны, ложились при наступлении каждой ночи в гробы и ждали конца света.
Именно в 1666 году в Москве заседал Вселенский собор патриархов, который осудил старую русскую веру, что в понимании «ревнителей древлего благочестия» явилось свидетельством духовного прихода Антихриста в мир. Иные, во избежание Анти-христова плена, предпочитали сожжение на костре: матери сжигали себя с новорожденными младенцами, братья и сестры прыгали в пламя, взявшись за руки, сгорая, плакали от радости обретения вечного царства. До 90-х годов XVII века в гарях покончило с собой более 20 тыс. старообрядцев. Звучали призывы «спалить» всю Русь всероссийским пожаром[254]. Апологетика самосожжения представлена в посланиях Аввакума: «И оттоле двадесяте три лета и пол-лета и месяц по се время безпрестани жгут и вешают исповедников Христовых. Оне, миленькие, ради пресветлыя, и честныя, и вседетельныя, пренсисчетныя и страшныя Троица несытно пуще в глаза лезут, слово в слово яко комары или мушицы. Елико их бол-ши подавляют, тогда болши пищат и в глаза лезут: так же и русаки бедные, пускай глупы, рады мучителя дождались, – полками во огнь дерзают за Христа Сына Божия-света. Мудры блядины дети греки, да с варваром турским с одново блюда патриархи кушают рафленыя курки. Русачьки же, миленькия, не так, – во огнь лезет, а благоверия не предает! В Казани никонияня тридесять человек сожгли, в Сибире столко же, в Володимере шестеро, в Боровске четыренадесять человек, а в Нижнем преславно бысть: овых еретики пожигают, а инии, распальшеся любовию и плакав о благоверии, не дождався еретическаго осуждения, сами во огнь дерзнувше, да цело и непорочно соблюдут правоверие, и сожегше своя телеса, душа же в руцс Божии предавше, ликовствуют со Христом во веки веком, самоволны мученички, Христовы рабы. Вечная им память во веки веком! Беда миру бедному пришла: не пить чаша – в огонь посадят и кости пережгут; а пить чаша скверная сия – в негасимый огнь ввержену быть и в век нескончаемый в плачь. Ну, как же христианам нам быть? Приклони-тко ухо-то ко мне и услыши глаголы моя, – право не солгу. Чево себе ищу, тово ж желаю и тебе. Аще не хошещь в стень сию итти Господа ради своего, а в существо пойдешь же. Сиречь: стень – огнь сей онаго огня, иже хощет поясти сопротивныя: сей огнь плоти снедает, души же не коснется; оный же обоя язвит в неистление»[255]. Чтобы избежать греха суицида, самосожженцы ставили на засов зажженную свечу и застилали пол соломой таким образом, что при первом же толчке в дверь падающая свеча приводила к пожару.
Обнаружение Антихриста
Лжетроица – змий, зверь и лжепророк – столковывалась как триумвират, соответственно, дьявола, Антихриста («царя лукавого») и патриарха (или папы). Факт прихода Антихриста в 1666 году не вызывал сомнения, но затруднение вызвал вопрос о его персонифицированном воплощении. Иногда в старообрядческой среде под таковым подразумевался Никон[256]. Но большинство сошлось на мысли, что Никон – лишь предтеча Антихриста («Хобот Антихриста»[257]), соответствующий третьей ипостаси в лице лжепророка. Аввакум приходил к заключению: «А о последнем антихристе не блазнитеся, – еще он, последней чорт, не бывал: нынешния бояре ево комнатныя, ближний дружья, возятся, яко беси, путь ему подстилают, и имя Христово выгоняют. Да как вычистят везде, так Илия и Енох, обличители, прежде будут, потом антихрист во свое ему время. А тайна уже давно делается беззакония, да как распухнет, так и треснет. Еще после никониян чаем поправления о Христе Исусе, Господе нашем»[258].
Восторжествовало мнение, что с 1666 года Антихрист царствует духовно. Но, как доказывал дьякон Федор, Писание говорит о его чувственном приходе, которому еще только предстоит осуществиться. Иные (как инок Авраамий) усмотрели в христианских расчетах старообрядцев ошибку, заключавшуюся в ведении отсчета от Рождества Христова. Сатана был скован на тысячу лет в день Христова Воскресенья, следовательно, пришествию Антихриста предначертано состояться 33 годами позже, что соответствовало 1699 году. Апокалипсические ожидания оказались не напрасны. Накануне наступления 1699 года из-за границы после трехлетнего отсутствия явился Петр I. Стрельцы безуспешно пытались преградить ему дорогу в первопрестольную и истребить со всей немецкой свитой. По приезду в столицу царь, вопреки древнему обычаю, чудодейственным иконам не поклонялся, к гробам предков не припал (старообрядцы объясняли, что сила Господа не допустила бы окаянного до святого места), а отправился прямиком в немецкую слободу, организуя там оргиастические празднества. Таким образом, чувственное пришествие Антихриста было, вне всякого сомнения. Брадобритие (проклятое в очередной раз незадолго до того патриархом Адрианом и грозившее отлучением от церкви), пропаганда курения табака («безовского зелья»), выдача паспортов («антихристовой печати») пародия церковной обрядовости («всешутейший, всепьянейший собор»), изменения календаря, системы летоисчисления и т. п. лишь укрепляли народ в уверенности об антихристовой сущности царя.
Ассоциации с антихристовой печатью вызвали рекрутские знаки. В письме к Якову Долгорукому от 1712 года Петр I изобразил крестообразный знак, который надлежало накалывать солдатам на левой руке и натирать порохом. Об этих знаках, вводимых в целях облегчения поимки беглых рекрутов, упоминалось и в указе Сената 1718 года. Старообрядцев не смущало то обстоятельство, что рекрутский знак, в отличие от Антихристовой печати, накладывался не на правую руку, как сообщается в Откровении Иоанна Богослова, а на левую[259].
Титул императора интерпретировался как сокрытие Петром I своей антихристовой природы за буквой «М», поскольку, за ее вычетом, цифровая сумма данного слова будет равняться 666 – числу апокалепсического зверя. Керженский проповедник Козьма Андреев, обличая Петра Великого, писал: «В самой плоти его, на лице, и на челе, и на всех удех его, даже до ногу его, образ и начертание мерзости запустения, латынства, якож брадобритие богомерзкое, и чело оголение, и покровение на главе, по обычаю поганых немцев и люторцов, и прочая вся одежда его латынская, паче же бесовская. Еже есть сатана и преисподней бес сиречь дух лукавый, латынский и римский»[260]. Царству Антихриста предсказано просуществовать три с половиной года (3,5 лет равняется 42 месяцам, т. е. числу, прописное написание которого латинскими шифром, при его цифровом выражении, равняется 666). По истечении указанного времени в 1703 году Петром I закладывается императорская столица – С.-Петербург. Не случайно в русской литературе Петербург изображается как город демонический, враждебный русскому национальному духу. Но как мог Антихрист явиться из рода православных царей русских, помазанников божьих? Данное затруднение разрешалось посредством апробации легенды о подмене истинного царя не то при самом рождении сыном Лефорта, не то во время заграничного путешествия неким немцем[261]. Потребовался авторитет Стефана Яворского, доказывавшего на основании библейских текстов, что антихристовы приметы не соответствуют образу Петра. Антихрист должен быть выходцем из еврейского рода, и иудеи поклонятся ему, по внешнему облику он напоминает Христа, царствовать будет лишь 3,5 года и т. п.[262] Впрочем, на Руси имело хождение и иное летоисчисление, согласно которому рождество Христово произошло восемью годами прежде, и потому эсхатологические ожидания, сопровождаемые гробоположениями и старообрядческими гарями, приходились также и на 1658 год, и на 1691 год[263].
Один из исследователей русской эсхатологии К. Г. Исупов пишет: «Коль скоро внешние враги нации принимают обличье Антихриста, носители внутренней угрозы также воспринимаются в аспекте чужого. Обыватель думал: Петр наводнил Россию иностранцами; упразднил исконные обычаи, одежду, домашний быт; выстроил иноземный град на опасном краю отечества; говорит не по-нашему; унизил веру и якшается с басурманами; по всей державе снуют шпионы; святая Русь, видевшая в своих землях Андрея Первозванного, край святых подвижников и предстоятелей, из твердыни отчей веры обращена в застенок православия. Социальная практика Антихриста есть, прежде всего, переименование и торжество чужих имен над традиционной знаковой реальностью. Поэтому царь-Антихрист-лжеименной царь. Феномен самозванства, составивший в отечественной истории самостоятельный сюжет, органично вплетен в ее эсхатологические перспективы. Из какого бы пространства ни приходили самозванцы на царствие, из «латынской» Польши или с Урала, они опознаются по признаку чуждости»[264].
Типичное житие монаха-старообрядца, отражающее эсхатологические умонастроения периода петровского правления, представил С. М. Соловьев в биографическом очерке, посвященном Самуилу (тамбовскому дьячку Осипу Вылкоркову). Соловьев обратил внимание, что на фигуру Петра были перенесены доводы, приводимые прежде, при обличении как Антихриста римского папу. Историк привел несколько старообрядческих версий о подмене православного царя Антихристом. Согласно одной из них, царевич Петр был подменен при самом рождении сыном Лефорта. Некий тамбовский монах Феларет сообщал, что Алексей Михайлович желал рождения сына, и царица, родившая дочь, боясь гнева супруга, подменила ее отпрыском Лефорта. По другой легенде, царя подменили уже в зрелом возрасте во время пребывания заграницей, а в Россию вернулся имевший с ним внешнее сходство немец. Третьи объявляли, что настоящий царь был арестован в Стокгольме, где и пребывает в заточении. Распространялись слухи, что находящаяся в Суздальском монастыре бывшая царица Авдотья Федоровна не признавала в прибывшем из-за границы государе своего мужа. Иные полагали, что если Петр не антихрист, то, по крайней мере, его предтече. Среди нижегородских старообрядцев популярностью пользовался взгляд, что Антихристом является епископ Питирим, особо прославившийся на ниве преследования приверженцев старой веры. Соловьев не видел в старообрядческой оппозиции Петру ничего иного, кроме церковного обскурантизма. Согласно его интерпретации, Самуил имел негативное отношение к императору в силу лености к усвоению наук, навязываемых им[265].
П. С. Смирнов обратил внимание на династический вопрос, как на важный катализатор обличения православным народом Петра I. Принимая православие, Екатерина Скавронская имела в качестве крестного Алексея Петровича, следовательно, самому Петру в духовном родстве приходилась внучкою. А надо отметить, что духовное родство на Руси почиталось выше кровного. Поэтому брак Петра и Екатерины эпатировал православное население. Последовавшая затем казнь Алексея придавала делу инфернальный характер[266].
Память о царе-Антихристе оставила в народном сознании столь глубокий след, что даже четверть века спустя после его смерти Елизавету Петровну называли антихристовой дочкой.
Раскольническо-эсхатологические корни русской революции
В дальнейшем апокалипсические мотивы в сознании старообрядцев ослабевали, возрождаясь вновь в периоды социальных потрясений, как, к примеру, при нашествии Наполеона (французского императора восприняли в отдельных случаях в качестве Антихриста, в других – мессией) или введения всеобщей воинской повинности в 1874 году (многие старообрядческие толки полагая императорское государство коллективным Антихристом, отказывались от службы)[267]. Секта еноховцев в конце XIX – начале XX века идентифицировала с пророком Илией, которому предназначалось выступить одним из трех разоблачителей Антихриста наряду с Енохом и Иоанном Богословом, Иоанна Кронштадтского. Но были и те, кто полагал живым свидетелем первого пришествия Л. Н. Толстого[268].
Сама дихотомия Армагеддона – сила Христа и сила Антихриста (у духоборов – дети Каина и дети Авеля) – была сохранена старообрядческими общинами, от которых заимствована в целом русской историософской мыслью, дуалистической и конспирологической по своим формам.
Вульгаризированным приемом представляется проведение параллелей и обобщений между русским расколом и европейской реформацией, отождествлению беспоповского старообрядчества и протестантизма. Если протестантское отрицание таинств и института церкви имело в основе рационалистическую парадигму, старообрядческое – мистификацию апокалиптической экзальтации. По учению Иоахима Флорского наступающее вслед за эпохами Отца и Сына царство Святого Духа будет земным обретением Эдема. Напротив, одни из видных противников ритуала в старообрядческой среде немоляки интерпретировали царство Святого Духа через историософию эсхатологического заката. Историческая схема представлялась им в виде цикла четырех времен года: от сотворения мира до Моисея – весна (век праотеческий); от Моисея до Христа – лето (век отеческий); от Рождества Христова до 1666 года – осень (век сыновий); с 1666 года – зима (век Святого Духа). Поскольку в последние времена благодать пресеклась, остается одна надежда на спасение души в подвиге духа, но никак не в обрядовой (вещественной) или молитвенной (словесной) практике[269].
Гонения официальной церкви на старообрядцев в случае победы последних (такая победа была реальностью, к примеру, во время старообрядческого стрелецкого мятежа князя Хованского в 1682 году) предполагали бы не меньшие гонения на никониан. Аввакум призывал Алексея Михайловича: «Еретиков никониян токмо любишь, а нас, православных християн, мучишь, правду о церкве Божей глаголющих ти. Перестань-ко ты нас мучить-тово! Возми еретиков-тех, погубивших душу твою, и пережги их скверных собак, латынников и жидов, а нас распусти, природных своих»[270], а Федору Алексеевичу давал совет: «Перво бы Никона-того собаку, разсекли бы начетверо, а потом бы никониянтех»[271]. Не жаловал Аввукум не только патриарха, но и самого царя: «Я еще, даст Бог, прежде суда тово Христова, взявше Никона разобью ему рыло, блядин сын, собака, смутил нашу землю. Да и глаза ему выколупаю, да и толкну его взашей; ну во тьму пойди, не подобает тебе явиться Христу моему свету»[272].
На том основании, что чувственного воплощения Антихриста не произошло, возникло направление эсхатологических оптимистов-поповцев. Для них «Святая Русь» жива, но она есть «град Китеж», скрытое царство, ушедшее в скиты, раскольничьи поселения. Поповцев отличала крайняя аскеза, моральный и обрядовый ригоризм, обличенные в консервативные рамки старой веры. Из их среды вышло впоследствии подавляющее большинство русских миллионеров (Морозовы, Рябушинские, Третьяковы, Солдатенковы, Рахмановы, Шелапутины, Гучковы и др.), которые создавали капитал посредством трудолюбия и жертвовали его в благотворительных целях.
Впрочем, зачастую происходило стирание граней между консерватизмом и ретроградством. Секта адамантовых (идентифицирующих себя таким названием как особо твердых последователей старой веры, т. е. традиции Адама) отвергала вообще все нововведения Антихристовых времен. Их строгость отрицания модернизационных тенденций доходила до запрета ходить по каменным мостовым, как изобретения эпохи царства Зверя. Адамантовым запрещалось проживание в городах и селениях, дабы не осквернить себя общением с Антихристовыми прислужниками. Тем более сатанинскими созданиями трактовали многие из сектантов, такие как пасхальники, железную дорогу, телеграф, автомобили. Скрытники считали дьявольскими продуктами картофель, помидоры, кофе. Галстук интерпретировался старообрядцами как «иудина удавка», символ христоотступничества. Неканонические покрои одежды (например, с открытыми руками или плечами) и формы причесок (например, волосы, спадающие ниже мочек ушей) оценивались еретичеством[273].
В понимании беспоповцев с приходом Антихриста традиционные институты и обрядовые нормы оказались лишены сакральности и благодати, поскольку на каждый их атрибут возложена «печать дьявола». Православному человеку в апокалипсические времена надлежит действовать нетрадиционно. Радикализм беспоповцев простирался от практики самосожжений до пути «святотатственной святости», т. е. борьбы с грехом посредством греха.
Русское революционное подполье было генетически связано со старообрядческими братствами. Генетическую связь раскола с русской революцией показал, в частности, в своих исследованиях безвременно ушедший из жизни историк А. В. Пыжиков[274].
Старообрядцы составляли харизматическое ядро в воинстве Разина, Булавина, Пугачева. К ним как к революционной силе апеллировали лидеры российской оппозиции, начиная от А. И. Герцена и заканчивая Лениным. Степан Разин был связан с главным центром старообрядчества Соловецким монастырем, куда совершил паломничество в период, предшествующий восстанию. Чтобы не оказаться под Антихристовой властью, требовалось бежать с Руси. Руководствуясь этим соображением, Разин отправляется в персидские походы, представляющие собой попытку прорваться в старообрядческое Беловодье (мистическую страну, потаенный «Град Китеж»). По прошествии трехлетнего срока Антихристова господства, в предверии наступления нового 1669 года, разинцы сочли возможным вернуться в Россию. Военная компания 1670 года рассматривалась ими как борьба по низвержению Антихристова трона. Остатки разгромленного воинства Разина пытались пробиться к Соловецкому монастырю, стен которого удалось достичь некоторым из разинских сподвижников. Степан Разин предписывал своим казакам церквей не строить, на церковные службы не ходить, церковное таинство брака заменить венчанием около вербы, что аналогично стереотипу поведения некоторых толков беспоповского направления старообрядчества[275].
С. А. Зеньковский обратил внимание на массовое участие старообрядцев в мятежах конца XVII – начала XVIII века. Стрелецкие бунты, астраханский мятеж, восстание К. Булавина и др., согласно Зеньковскому, были, прежде всего, конфликтом старообрядцев с официальной властью. Участниками народного движения всерьез рассматривалась задача реставрации старой веры в качестве идеологической доктрины России. Более всего это имело шансов на успех в период «Хованщины»[276]. Г. П. Федотов даже определяет стрелецкие бунты как русскую войну[277].
В старообрядчестве пребывало фактически все казачество. Даже приближенный ко двору атаман Донского войска М. И. Платов являлся активным старообрядческим адептом. По-видимому, через парадигму старой веры следует объяснять дихотомию бунтарского духа и воинского служения отечеству казаков[278].
А. И. Герцен намеревался создать в Лондоне старообрядческий церковный центр и возвести собор, роль старосты в котором отводил себе. Он вынашивал замысел связать старообрядчество с революционным движением интеллигенции, что и пытался практически осуществить, установив связи с некрасовскими общинами. Для революционной агитации старообрядцев А. И. Герцен, Н. П. Огарев и В. Н. Кельсиев учредили издававшийся в Лондоне журнал «Общее вече». Последний из названных лондонских эмигрантов даже был возведен в должность «казак-баши» у некрасовцев. В своих прокламациях, адресованных к казачеству, он призывал создавать старообрядческое ополчение: «Не сегодня, так завтра и христианское воинство наше пойдет на Москву выборных от народа на земский собор скликать со всей земли, а лиходеев за границу к немцам прогонять. Принимайте же воинство с честью…»[279]. Вождь польской эмиграции князь А. Чарторыйский вербовал диверсионные отряды из казаков-старообрядцев, с помощью которых предполагал поднять восстание в казацких регионах России[280].
Реакцией на манифест 1861 года явилось оформление идеологии секты «неплательщиков», призывавших не платить податей и не нести повинностей. Ведущей свое происхождение от Антихриста гражданской власти, по их учению, нельзя повиноваться ни в чем. Осуществлять платежи или нести воинскую службу означает умножать силы беззакония. Среди доводов против платы за землю была религиозная аксиома, что та принадлежит лишь Господу, а потому никому из людей персонально[281].
В исторической литературе много писалось о хождении в народ 1874 года, завершившемся фиаско[282]. Но ведь Д. С. Мережковским был выдвинут призыв «второго хождения». Причина неудачи первого усматривалась в том, что интеллигенция, обращаясь к народу, игнорировала его религию, каковой является старая вера. В результате этого религиозного хождения многие видные представители российской общественной мысли и культуры оказались посвящены в старообрядческие общины.
Культовое народническое произведение «Кому на Руси жить хорошо» было написано по мотивам раскольничьих сюжетов. Крупнейшим знатоком и апологетом русского сектанства, особенно хлыстовства, являлся В. Д. Бонч-Бруевич[283]. Даже В. И. Ленин на II съезде РСДРП указывал на сектантские братства как идеальную форму революционных сообществ. У Н. А. Клюева, серьезно изучавшего старообрядческое движение и принадлежавшего к бегунскому толку, имелись такие строчки:
Принадлежность к старообрядческой культуре В. И. Сурикова нашло преломление в инфернализации, по принципу инквизиторского цезаризма, императорской власти («Утро стрелецкой казни»), апелляции к старой московской Руси и антиподам «Антихристова трона» Романовых из раскольничьей среды – противостоятелям никонианству XVII века («Боярыня Морозова»), стрельцам, казакам. Через религиозный фактор объяснение получает динамика трансформации искусства от салонного «академизма», злоупотреблявшего сюжетами языческой мифологии, к реализму, пытавшемуся постичь основы народной ментальности, питаемые традицией старой веры. Становится понятным, почему миллионер-старообрядец П. М. Третьяков субсидировал работы В. И. Сурикова и других передвижников.
По-видимому, русофильский характер изложения истории в трудах Б. А. Рыбакова имел истоки старообрядческого семейного воспитания. Его отец являлся первым директором учрежденного в 1912 году Московского старообрядческого учительского института. В Старообрядческой народной академии читали лекции Е. Трубецкой, А. Кизеветтер, С. Булгаков. Не вступая непосредственно в общины староверов, они обнаруживали в них более мощный духовный потенциал, чем в РПЦ[284].
По учению одной из наиболее радикальных сект «Спасова согласия», или «нетовщины», в мире царствует Антихрист, и, принимая законы мира, человек попадает под его влияние. Поэтому следует восстать как против государства, лишившегося сакральности, так и против церкви, потерявшей благодать, находящейся на антихристовой службе. «Спасовым согласием» был выдвинут принцип «святотатственной святости» – борьбы с грехом посредством греха. Поэтому нетовцы, как и хлысты, сжигали иконы, устраивали оргии и т. п. По их представлениям, в апокалиптические времена требовалось отказаться от всей религиозной догматики и обрядовости, сохранив лишь веру в Спаса.
По календарю секты перевертанцев церковь они посещали в будничные дни по-праздничному, в праздники – по-будничному, в пост как в мясоед, а в мясоед – как в пост. Они полагали, что в апокалиптические времена следует действовать от противного к традиционным обрядовым нормам[285].
Оргиастические мистерии, как преодоление Антихристова плена, практиковались в культах акулиновщины, любушкина согласия, малеванщины, хлыстовства, нетовщины, паниашковщины, подгорновцев, прыгунов, бегунов, телешей и др. Одно перечисление говорит о том, что феномен дионисийского сектантства представлял собой крупномасштабное явление в дореволюционной России. Оргии, чинимые Г. Распутиным, эпатирующие интеллигенцию, видевшую в них лишь проявление греховности и лицемерие старца, вполне коррелирутся с его принадлежностью к хлыстовской секте (практике «радений»).
Судебное разбирательство 1897 года по делу крестьян Шуйского уезда Владимирской губернии подтвердило многочисленные слухи о практике ритуальных убийств у бегунов. Небезынтересно, что ритуал именовался «красной смертью», жертва «красносмертником», а палач – «подпольником»[286].
Не потому ли большевики громили православные храмы? Совершая это не в силу неверия, а выступая за очищение веры. Не случайно В. С. Соловьев пришел к выводу, что ныне дух Божий находится не с ортодоксами, а с нигилистами. Н. А. Клюев писал: «Убийца красный святей потира!», а А. А. Блок, также интересовавшийся проблемой раскола, поставил в «Двенадцати» впереди отряда красногвардейцев (12 апостолов) Исуса Христа (знаменательно, что у Блока написание имени Мессии не ортодоксальное «Иисус», а именно старообрядческое «Исус»). Становится понятным, почему С. Т. Морозов, как и другие богатейшие старообрядцы, давали деньги на революцию. Это не являлось капризом, а напрямую проистекало из их религиозного мировоззрения[287].
Теория коммунистического общежития еще до революции апробировалась в различных направлениях русского сектантства. Особенно значительный успех подобные эксперименты имели среди молокан[288]. Кстати, архив Департамента полиции свидетельствует о пристальном внимании охранки к старообрядческому следу в революции, хотя этот аспект сыскной деятельности пока также не нашел своего исследователя[289].
Теория «симфонии» духовной и светской власти на Руси была дискредитирована попыткой Никона учреждения теократической государственности по католическому образцу. Победа Алексея Михайловича привела к окончательному торжеству цезарепапистской системы, квазиангликанского суррогата, разрушившего миф о русском «катехоне». На вселенском соборе 1666–1667 гг. духовным представителем Руси выступал сам царь, где он с патриархами из стран, покоренных иноверцами, судил русскую веру. Богословскими авторитетами провозглашались иноземцы, редакционной правкой книг ведали авантюристы типа грека Паисия Легарида, не раз менявшего вероисповедание в зависимости от материальных выгод. Никоновская религиозная русофобия была предвозвестником тотальной русофобии Петра I. Цезарепапистская модель Романовых XVII века являлась преамбулой к учреждению синодального строя в императорской России.
«Святая Русь» действительно погибла, утратив цельность бытия. Государство – «царство Кесаря» стало выступать антитезой общества. Государственная правда («закон») и народная правда («справедливость») оказались субстанционально противоположными понятиями. Космополитическая культурная ориентация правящей элиты вступала в противоречие с национальной традицией народной культуры. Официальная церковь оказалась формальным институтом, лишенным паствы и авторитета. Правящая элита симпатизировала западным учениям, народная Русь тайно или явно рассредоточивалась по раскольничьим общинам. «Русский порядок» – государство и официальная церковь – содержали некоторые внешние аспекты бытия «Святой Руси», составившие консервативную традицию императорской России. «Русский бунт», утратив форму, сохранил отдельные внутренние стороны жизни «Святой Руси», и, прежде всего, претензию на справедливость, создав преемственность революционной России. С раскола русская идея разделилась на две полуистины.
Эсхатология коммунизма
Социализм торгашеский и социализм героический
В мировой истории известно несколько сот вариаций коммунистического и социалистического движения, и не меньшее количество трактовок, что понимать под истинным коммунизмом и социализмом. Мы рассмотрим лишь те версии, которые предполагают эсхатологическую проекцию, т. е. построение некоего идеального общества будущего, при отрицании несовершенного настоящего.
Находящиеся у власти в ряде западноевропейских стран социал-демократические партии бернштейнианского толка ориентированы на конъюнктуру современности, что выхолащивает из их теоретического арсенала саму социалистическую идею, несмотря на формальную приверженность ей. Идеологема Э. Бернштейна «Цель – ничто, движение – все» сближала социал-демократию с партиями буржуазного характера. Для подлинных коммунистов коммунизм есть не этический идеал, а осознанная цель программы максимум. Коммунистическая историософия основывается на вере в конец истории, как разрешении базовых общественных противоречий.
Еще В. Зомбарт противопоставлял социализм меркантильный, торгашеский социализму героическому[290]. Советские идеологи раннего большевизма оценивали социал-демократию даже более опасной силой, чем откровенных приверженцев капиталистического уклада, так как считали, что они скрывают буржуазную сущность под псевдосоциалистической вывеской и в решающий момент готовы нанести удар в спину. Теория о социал-фашизме основывалась именно на эмоционально-эстетическом отрицании социал-демократического ханжества. Даже Гитлер оценивал коммунистов выше социал-демократов, заявляя, что из первых могут выйти герои нации, а из последних – никогда.
Эсхатологические версии коммунизма имеют многочисленные различия по основным аспектам моделирования будущего устройства.
Путь построения социализма. М. А. Бакунин полагал, что необходимо всеобщее народное восстание, на которое легко откликнется славянское население, являющееся имманентно бунтарским[291]. Но и в консервативной, по бакунинской оценке, немецкой среде, теория революционного восстания масс находила сторонников в лице, к примеру, В. Вейтлинга. С точки зрения Г. Бабефа и О. Бланки, социализм достигается посредством заговора узкой группы лиц[292]. Имена обоих мыслителей стали этимологической основой понятия политического заговора, определяемого в политологии либо бабувизмом, либо бланкизмом. Русский вариант бланкистской теории представляли труды П. Н. Ткачева. В социалистическом движении имелся также широкий спектр адептов построения социализма реформаторским путем, к каковым, например, относились английские чартисты. Другие, как последователи Ш. Фурье и Р. Оуэна, полагали, что социализм достигается не переворотом и даже не реформами, а агитацией посредством морального примера. Фурьеристские фаланги или оуэновская фабрика (на которой ее хозяин в ущерб своим доходам устроил 30-летний коммунистический эксперимент) рассматривались в качестве наглядной социалистической пропаганды. «Что делать» Н. Г. Чернышевского, несмотря на революционную интерпретацию народниками ее содержания, также агитировала за добровольное учреждение социализма (филантропический синдром Веры Павловны)[293].
Социализм и политический режим. Распространенной версией трактовки социализма являлось его отождествление с подлинной демократией. Другое дело, что в реальном опыте социалистического строительства за титулярной ширмой народовластия создавались авторитарные системы. Но, к примеру, Ж. Сорель считал демократию порочным принципом, несовместимым с социалистической идеей[294]. В утопии Т. Кампанеллы «Городом Солнца» управляла когорта ученых, регламентирующих на основе науки поведение населения вплоть до частных бытовых потребностей[295]. С именем Т. Карлейля связано парадоксальное для марксистского слуха направление «феодального социализма»[296]. Данная версия основывалась на трактовке взаимоотношений феодалов и крестьян как гармоничной, патриархальной семьи. К. Н. Леонтьев, отчаявшись в вероятности реставрации традиционалистской системы, предлагал соединить социалистическую и монархическую доктрины. В сменовеховском спектре русской эмиграции была выдвинута формула «царь + советы».
Социализм и государство. В социалистическом движении существовал ряд идеологов, таких как Л. Блан, предполагавших сохранение в обществе будущего института государства[297]. Из сталинского тезиса об усилении классовой борьбы по мере строительства социализма следовала задача укрепления механизмов государственного принуждения, апогей могущества которых достигался бы непосредственно при вхождении в коммунистическую фазу. Имелся также широкий круг мыслителей, включая такие несхожие фигуры, как Ш. Фурье, В. Кондеран, П. Ж. Прудон, М. А. Бакунин, считавших отмирание государства первостепенным условием социалистического строительства. Анархизм представляет собой одно из преломлений социалистической идеи. Работа Э. Вандервильде «Социализм против государства» стала квинтэссенцией антигосударственных умонастроений[298].
Социализм и община. Общеизвестна дискуссия между сторонниками марксистской и народнической версий социализма на природу русской общины (феодальный анахронизм или ячейка социализма). Еще Т. Мор был вдохновлен информацией о феномене славянской «задруги». Одним из наиболее убежденных коллективистов являлся Г. Бабеф, что фиксировалось в наименовании возглавляемой им организации – «Община равных». Но среди социалистов имелись и приверженцы принципов индивидуализма. К таковым относились, к примеру, Ш. Фурье и Л. Фейербах, трактовавшие социализм как реализацию антропоцентристского подхода[299].
Социализм и частная собственность. Не только в советском идеологическом катехизисе, но еще у Т. Мора и Ж. Мелье отрицание частной собственности являлось основополагающим принципом конструирования общества будущего[300]. Напротив, К. А. Сен-Симон не находил дихотомического противоречия в социальном статусе буржуазии и пролетариата, объединяя обе категории в единый класс – «индустриалы». Институт частной собственности сохранялся в моделях социалистического устройства Ш. Фурье, Р. Оуэна, П. Прудона. Хотя последний притом заявлял, что «любая собственность есть кража», и усматривал в ее генезисе этическую несправедливость. Прудон также разрабатывал проект отмены денег (мютюэлизм). Им был даже предпринят эксперимент по созданию банка, выплачивающего трудящимся специальные боны, предназначенные заменить собой денежные знаки[301].
Социализм и национальный вопрос. Оппонентом К. Маркса, отстаивавшего интернационалистское понимание природы коммунизма, выступил Ф. Лассаль, придерживавшийся национальной версии[302]. В продолжение линии последнего А.М. ван ден Брук заявлял, что каждый народ строит свой собственный социализм[303]. В рамках истории ВКП (б) интернационалистскую парадигму олицетворял Л. Д. Троцкий, национал-большевистскую – И. В. Сталин. По мнению М. С. Агурского, дифференциация народом коммунистов и большевиков отражала реальное соперничество соответственно интернационалистского и почвеннического крыла партии[304].
Социализм и религия. Если Л. Блан, К. Маркс, П. Прудон являлись воинствующими атеистами, то многие другие представители социалистической мысли апеллировали в обоснование социализма к религиозной традиции. Даже Ф. Энгельс, имевший по сравнению с К. Марксом более толерантное отношение к религии, обнаруживал много общего в коммунистической и христианской идеологии. Еще более определенно высказывались на этот счет как представитель социалистического движения К. Каутский, так и клира от обновленческой церкви А. И. Введенский, оценивавшие Христа как революционера-коммуниста[305]. Вполне коррелируется с социалистической фразеологией высказывание Иоанна Златоуста: «Всякая сбереженная вещь отнята у нуждающегося, ибо не может быть один богат, без того, чтобы другой был непременно беден»[306]. Утопизм позднего средневековья Т. Мора, Т. Кампанеллы, Т. Мюнцера, Д. Уиклифа восходил к истолкованию в социалистическом духе текста Евангелия. В новое время П. Леру, которому общественная мысль обязана самим термином «социализм», идентифицировав его с христианством, стал основателем распространенного в Западной Европе движения «христианского социализма»[307]. В новейшей истории коммунистическая идея подверглась модификации в рамках сложившегося внутри католической церкви направления – «теологии освобождения», получившего особую популярность в Латинской Америке[308]. Обычным явлением партизанской войны в Сальвадоре, Гватемале, Никарагуа было нахождение во главе «красных» отрядов католических священников.
Социалистический атеизм не являлся безверием, а представлял собой квазирелигиозную утопию. Марксистская циклическая триада ««пещерный коммунизм» – эксплуататорское общество – посткапиталистический коммунизм» представляла собой трансформацию схемы историософии грехопадения от «золотого века» к новому обретению царства духа святого, должному стать завершением истории. Без эсхатологической перспективы коммунистическое движение лишено смысла. Теория революции является сублимацией архетипа мечты обретения рая. Неслучайно Т. Кампанелла назвал свою утопию Городом Солнца, что должно было вызывать ассоциации с солнечной мистериальной метафизикой «золотого века». Даже К. Маркс, бывший принципиальным противником христианской атрибутики, создал свой имидж в соответствии с образом Зевса, что отвечало провозглашенному еще в эпоху Великой Французской революции намерению заменить мистическую религию потусторонней сферы рационалистическим культом материального мира. Если традиция христианского апокалипсиса представляла собой правую, то коммунистический утопизм – левую эсхатологическую перспективу. Последнее не в меньшей степени, чем первое, является ценным вкладом в арсенал истории человеческой мысли.
Навязываемый СМИ современный стереотип сводится к оценке коммунизма как профанического и абсурдного учения. Популярным приемом антикоммунистической критики служит цитирование О. Бисмарка, заявившего: «Социализм в одной стране построить можно, но надо выбрать страну, которую не жалко». На практике склонный к метафорическим высказываниям канцлер построил государственную систему со значительными квазисоциалистическими элементами. О. Уайльд обращался к социализму, поскольку находил его эстетически привлекательным[309]. Французские экзистенциалисты видели в нем бунт против объективизации, необходимости, законов, «прыжок в царство свободы». Они признавались, что сначала объявляли себя коммунистами, а лишь затем начинали читать литературу коммунистических теоретиков. Но если не акцентировать внимание на частных случаях, коммунизм, начиная с социальной утопии Платона, возник как замысел организовать общественное устройство на принципах Разума. Дихотомия капитализма и коммунизма проецировалась как антитеза хаоса и космоса. Плановая система являлась метафизическим выбором в пользу разума. По этой причине даже группа русских космистов во главе с К. Э. Циолковским и В. И. Вернадским усматривали в коммунистической системе силу, способную реализовать выдвинутые ими планетарные проекты[310]. Большой популярностью в 1920-е гг. пользовались федоровские общины, представители которых идентифицировали религиозную философию общего дела, обретения человечеством бессмертия и освоения вселенной с коммунистической идеологией[311].
Коммунизм как религия интеллектуалов
В разное время в рядах компартий состояли такие видные представители мировой интеллектуальной элиты, как М. Андерсен-Нексе, Л. Арагон (один из руководителей французской компартии), А. Барбюс, М. Бенавидес, И. Р. Бехер, Ж. Блок, П. Вайян-Кутюрье (редактор «Юманите»), Я. Гашек, Н. Гильен, Р. Гуттузо (член ЦК итальянской компартии), Т. Драйзер, А. Камю, П. Ланжевен, П. Неруда, П. Пикассо, Дж. Родари, Ж. П. Сартр, Г. Фает, Ю. Фучик, Н. Химкет, П. Элюар и др. Много пишется о антикоммунистической пражской весне 1968 года и гораздо менее о том, что в том же году под коммунистическими знаменами в Париже развернулись массовые студенческие беспорядки, переросшие в баррикадные бои. Уже в первые десятилетия реализации советского исторического эксперимента коммунистическая идея пользовалась большой популярностью, доходящей до апологетики СССР, в среде интеллектуальной элиты мира. Вопреки мнению ряда современных авторов, в Гражданскую войну в интернациональных формированиях Красной Армии сражались не только бывшие военнопленные, но и граждане, сознательно отправившиеся в Россию для участия в революционной борьбе. Кроме интернационалистов из стран Четверного союза и самоопределившихся регионов Российской империи, на стороне большевиков воевали группы выходцев из Франции, Бельгии, Канады, Италии, Югославии, Румынии, Персии, Китая, Индии, Кореи, Монголии, Вьетнама. При РКП (б), наряду с объединениями, сформированными из бывших пленных, были организованы французская, англо-американская, итальянская, румынская группы. В связи с празднованием 50-летия Октябрьской революции орденами и медалями СССР были награждены 3409 иностранных граждан – участников Гражданской войны.
Далеко не один Дж. Рид оказался под впечатлением мессианского масштаба задач Октябрьской революции. Стихи И. Бехера «Привет немецкого поэта РСФСР» являлись типичной формой рефлексии западной интеллектуальной элиты российских событий. Уже в 1920 году вышла книга Б. Рассела «Теория и практика большевизма», написанная под влиянием размышлений во время путешествия по Советской России, она содержала как критику, так и указания достоинств социализма. Выдающийся философ, математик, лауреат Нобелевской премии по литературе рассматривал социализм как необходимую ступеньку прогресса человечества.
Несмотря на критику советского эксперимента, содержащуюся в «России во мгле» (1920), Г. Уэллс называл Октябрьскую революцию «одним из величайших событий в истории», которая «кардинально изменила все мировоззрение человечества». Великий английский фантаст писал: «Именно в России возникает кусочек того всемирного планового общества, о котором я мечтал»[312]. Уэллс выступал с резким осуждением антисоветизма У. Черчилля и стал одним из инициаторов движения «Руки прочь от Советской России!».
По другую сторону евразийского континента японский новеллист Акутагава Рюноскэ заявлял: «Правота социализма не подлежит дискуссии. Социализм просто неизбежность»[313]. Свое жизненное кредо он формулировал следующим образом: «Я… по характеру – романтик, по мировоззрению – реалист, по политическим убеждениям – коммунист»[314].
Активный адепт Октябрьской революции И. Дон-Левин, посетив Россию в 1923 году и собрав сведения о расстрелах и пытках в местах заключения, был одним из немногих, кто изменил свое отношение к советской власти. Он вывез письма 323 заключенных, обратившихся с призывом к ряду видных представителей западной интеллектуальной элиты выступить с отзывом на их публикацию. Показательно, что данное обращение вызвало непонимание и раздражение большинства духовных вождей Запада, представивших следующие ответы. Р. Ролан: «Это позор! Кто-то ломает себе руки, в отчаянии, от омерзения! Я не буду писать предисловия, о котором Вы просите. Оно стало бы оружием в руках одной партии против другой. Я обвиняю не систему, а Человека». Г. Уэллс: «Сожалею, что не могу судить о подлинности Вашего собрания писем; равно я не понимаю, почему Вам так хочется получить от меня комментарий к книге». Э. Синклер: «Я признаю право государства охранять себя от тех, кто действительно совершает насилие против него. Я надеюсь, что правительство рабочей России утвердит уровень гуманности более высокий, чем то капиталистическое государство, в котором я живу». К. Чапек: «Я не позволю себе быть несправедливым ни к жертвам, ни к гонителям. Я отдаю себе отчет в том, что в той или иной степени весь мир участвовал в создании положения, при котором человеческая жизнь, законность и человечность имеют столь малый вес». Б. Шоу отвечал в шутливой форме, обвинив Дон-Левина в антисоветизме[315].
А. И. Солженицын обнаружил, что задолго до публикации «Архипелага ГУЛАГА» на Западе существовала обширная литература по исследованию советской пенитенциарной системы. Но западная общественность эту информацию игнорировала, как пасквиль, до того времени, пока коммунизм не потерял в ее глазах романтический ореол и не стал ассоциироваться лишь с советской номенклатурой, геронтократией. Только тогда пробил час разоблачений в духе «Архипелага ГУЛАГА».
Апология коммунистического эксперимента исходила не только из уст сторонних наблюдателей, что могло быть объяснимо искаженным восприятием через призму комфортабельного капиталистического быта, но и от представителей богемы, окунувшихся в омут советских реалий. К таковым относилась А. Дункан, жившая и работавшая в Советской России в 1921–1924 годах. Находясь в Москве, дистанцировавшаяся прежде от политики танцовщица заявила для французской прессы: «Дорогие товарищи! Вы спрашиваете меня о впечатлениях от путешествия, но все, что я могу вам сказать – это впечатления артиста, потому, что в политике я не разбираюсь. Я оставила Европу, где искусство гибнет от коммерции. Я убеждена, что в России свершается величайшее человеческое чудо за последние две тысячи лет. Мы скоро увидим не просто материальный эффект, нет, те, кто будет жить в ближайшие сто лет, убедятся, что человечество благодаря коммунистическому режиму сделало большой шаг вперед. Мученичество, через которое проходит Россия ради будущего, принесет такие же плоды, как и мученичество Христа. Лишь братство всех народов мира, лишь Интернационал могут спасти человечество»[316].
Как А. Дункан считала СССР идеальной страной для развития искусства танца, таким же образом непременный участник московских шахматных турниров Х. Р. Капабланка оценивал перспективы развития в нем шахмат. Экс-чемпион мира выступал одним из адептов советского эксперимента.
Посетивший СССР периода зари сталинизма в 1930 году великий индийский писатель Р. Тагор обнаружил в нем свершение своих заветных замыслов общественного устройства. Восприятие советского мессианства элитой Востока отражает привезенное Н. К. Рерихом в Москву послание тибетских лам, оценивавших социалистическую революцию как свет освобождения и прозрения всего человечества. Эсхатологические мотивы ожидания Майтрейи – красного Будды трансформировались в коммунистическую апологию.
Скептически относившийся к коммунистическому эксперименту Б. Шоу, после визита в СССР в 1931-м изменил свою точку зрения, организовав в Великобритании кампанию в защиту Советов. По оценке Палма Датта, исследователя творчества драматурга: «Если он и отвергал концепцию социалистической революции, как иллюзии, пока 1917 год не открыл ему глаза, он отвергал ее не с самодовольством ренегата, а с отчаяньем лишенного наследства… Теперь Шоу приветствовал большевистскую революцию»[317]. Шоу преклонялся перед гением В. И. Ленина, называя его «величайшим государственным деятелем Европы»[318].
Совершавший в 1933 году путешествие по только что сданному в эксплуатацию Беломорско-Балтийскому каналу датский писатель М. Андерсен-Нексе делился своими впечатлениями: «Прекрасна эта поездка по каналу. Истинное наслаждение плыть сотни километров по местности, преображенной человеческими руками». Подобным же образом отзывался о советской жизни А. Мальро, посетивший Москву в 1934-м как гость съезда писателей. Некоторое время одним из наиболее ярких популяризаторов на Западе советского социалистического строительства выступал А. Жид. На литературном конгрессе 1934 года в Париже, лейтмотивом которого был триумф советской идеологии, аплодисментами собравшиеся встретили писателя: «СССР теперь для нас – зрелище невиданного значения, огромная надежда. Только там есть настоящий читатель…»[319].
На обращение уже упоминаемого И. Дон-Левина подписаться под протестом группы общественных деятелей против репрессий в СССР, развернувшихся после убийства С. М. Кирова, А. Эйнштейн отвечал: «Дорогой г. Левин. Вы можете себе представить, как я огорчен тем, что русские политики увлеклись и нанесли такой удар элементарным требованиям справедливости, прибегнув к политическому убийству. Несмотря на это, я не могу присоединиться к Вашему предприятию. Оно не даст нужного эффекта в России, но произведет впечатление в тех странах, которые прямо или косвенно одобряют бесстыдную агрессивную политику Японии против России. При таких обстоятельствах я сожалею о Вашем начинании: мне хотелось бы, чтобы Вы совершенно его оставили. Только представьте себе, что в Германии много тысяч евреев-рабочих неуклонно доводят до смерти, лишая права на работу, и это не вызывает в нееврейском мире ни малейшего движения в их защиту. Далее, согласитесь, русские доказали, что их единственная цель – реальное улучшение жизни русского народа; тут они могут продемонстрировать значительные успехи. Зачем, следовательно, акцентировать внимание общественного мнения других стран только на грубых ошибках режима? Разве не вводит в заблуждение подобный выбор?»[320] В 1935 году Р. Роллан написал романтический портрет «святого в миру» наркома НКВД Г. Ягоды.
Ни раскулачивание, ни репрессии против «буржуазных специалистов» не ослабили коммунистическую эйфорию. Некоторое недоумение таких представителей западной культуры, как Г. Уэллс, вызвали лишь внутрипартийные судебные процессы. Автор «России во мгле» вопрошал у советского посла в Англии И. Майского: «Что у Вас происходит? Мы не можем поверить, чтобы столько старых, заслуженных, испытанных в боях членов партии вдруг оказались изменниками!»[321] Но и те немногие, у которых возникали сомнения в верности партийного курса, разрешали их, как правило, в пользу признания высшей истины генеральной линии. Сомнения подобного рода иллюстрируют стихи посетившего СССР периода чисток Б. Брехта:
Друзья же не только не сомневались, но создавали оды советскому правосудию. Даже депутат английского парламента лейборист Н. Маклин заверял: «Все присутствующие на процессе иностранные корреспонденты, за исключением, конечно, японских и германских, отмечают большое впечатление, произведенное весомостью доказательств и искренностью признаний»[322]. Английский юрист Д. Коллард, которого трудно заподозрить в левацких воззрениях, на страницах «Дейли геральд» констатировал, что процесс Пятакова-Радека юридически безупречен. Еще более определенно высказывались представители западных компартий, как например, П. Тольятти, писавший: «В мире есть лишь один суд, состав которого, закон, который он применяет, и процедура, которой он следует, дают полную гарантию справедливости не только формальной, но и по существу: это советский, пролетарский суд»[323]. В резолюции Коммунистической партии Германии на московский процесс 1937 года заявлялось: «КПГ присоединяет свой голос к требованиям преисполненного возмущения и гнева 170-миллионного народа Советского Союза о беспощадном искоренении человеческой накипи – троцкистско-зиновьевской банды убийц. Вынесенный советским судом смертный приговор и его приведение в исполнение – заслуженная кара за неслыханные преступления этих бандитов»[324]. Те же западные интеллектуалы, которые не могли признать справедливой расправу над революционерами ленинской генерации, кооптировались большей частью не вокруг социал-демократии, а в группы IV Интернационала Л. Д. Троцкого.
Знаковым произведением семиосферы западной интеллектуальной субкультуры являлась дневниковая книга Л. Фейхтвангера «Москва 1937». Эмигрировав из гитлеровской Германии, как воплощения тотального рабства, писатель противопоставлял ей свободу советской системы. Фейхтвангер отвергал слухи о пытках, угрозах, наркотиках как методе достижения признаний подсудимых на показательных процессах. Он констатировал убедительность предъявляемых следствием улик, описывая здоровый вид обвиняемых. Представленный им портрет И. В. Сталина как противника создания культа его имени сопоставим с апологией генерального секретаря, проводимой советскими авторами. Цитируемые Фейхтвангером слова Сократа точно отражают характер восприятия западными интеллектуалами парадоксов строительства социализма: «То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно». Резюмировал свое произведение писатель словами, сливавшимися в единый хор славословия богемы по отношению к советскому эксперименту: «Как приятно после несовершенства Запада увидеть такое произведение, которому от всей души можно сказать: да, да, да!..»[325]
Многолетний председатель фракции Социал-демократической партии Германии в рейхстаге Г. Венер, вспоминая о своих впечатлениях периода работы в немецкой редакции Московского радио предвоенных лет, писал: «Хотя я всячески избегал участия в церимониальном славословии Сталина, хотя я внутренне отвергал назоцливую официальную пропаганду, я считал необходимым поддерживать проводившуюся от имени Сталина политику, направленную на развитие и защиту социализма в России, ибо в конечном счете СССР был решающей опорой мирового пролетариать в его борьбе против реакции. С принятием этой реальности я связывал свое неприятие маниакальной агитации, которую вели отколовшиеся от Коминтерна группки и секты, в чьей аргументации я явно чувствовал затаенные обиды неудачливых и отвергнутых претендентов на власть. Я не строил себе иллюзий относительно того, что СССР является идеальным государством социализма и демократии: я был знаком с его развитием после Октябрьской революции и не пытался убеждать себя либо кого-нибудь еще, что именно таким и никаким иным должен быть путь к социализму. Однако тупая непримиримость казенной социал-демократии по отношению к живому социализму, равно как и жуткая действительность фашистской диктатуры и аналогичные тенденции в других странах, казались мне основанием стоять на стороне Советского Союза, хотя бы ради того, чтобы дать отпор антибольшевизму нацистской и империалистической реакции»[326]. Характерно, что созданный в период Веймарской республики пионерский лагерь под Берлином носил имя Ворошилова.
Модной современной темой является проблема эмиграции российских граждан за рубеж. Вместе с тем обходится вниманием факт не менее массовой иммиграции иностранцев в Советскую Россию. По словам одного из исследователей истории Коминтерна А. Н. Григорьева: «В СССР буквально одна за другой ехали делегации рабочих и интеллигентов, «красных спортсменов» и «красных фронтовиков», актеры уличных театров, вроде знаменитого «Красного рупора», режиссеры, музыканты, инженеры, врачи»[327]. Так, после прихода к власти национал-социалистской партии в Гер мании в Советском Союзе нашло убежище целое поколение видных представителей немецкой культуры, включая поэтов И. Бехера и Э. Вайнер-та, писателей В. Бределя, А. Куреллы, Ф. Вольфа, режиссеров Э. Пискатора и М. Валлентина, шахматиста Э. Ласкера, певца Э. Буша, актера Э. Гешоннена и др. Не менее обширна была колония испанских республиканцев. Коминтерновскими политэмигрантами в СССР являлись тысячи общественных деятелей левого политического спектра, среди которых представители Германии – В. Пик, В. Ульбрихт, Г. Эберлейн, Э. Вайнерт, В. Флорин, Ф. Геккерт, Г. Венер, Г. Реммеле, Г. Нойман, Ф. Шульте; Югославии – М. Горкич, М. Филиппович, В. Чопич; Венгрии – Б. Кун, М. Ракоши, Ф. Байаки, Д. Боканои, Й. Келен, И. Рабинович, Ш. Сабадош, Л. Гавро, Ф. Карикаш; Польши – Э. Прухняк, Я. Пашин, Ю. Ленский, М. Кошутская, Е. Чешейко-Сохацкий; Швейцарии – Ф. Платтен; Греции – А. Каитас; Ирана – А. Султанзаде; Румынии – А. Добраджану-Герея; Финляндии – А. Куусинен, К. Маннер, Т. Янтинсейнен, Г. Ровио, А. Шотман, Э. Гюллинг; Болгарии – Г. Димитров, А. Раковский, Р. Аврамов, Б. Стомоняков; Италии – Ф. Мизиано; Чехословакии – К. Готвальд; Индии – Г. Лухани; Испании – Х. Р. Диас, Д. Ибаррури; Дании – М. Андерсен-Нексе; Франции – М. Торез; Бразилии – Л. Х. Престес; Японии – С. Катаяма и др. К примеру, из болгарских коммунистов, согласно данным Т. Живкова, политэмиграция в СССР периода с 1917 по 1944 год составляла более 3 тысяч человек. Большинство из перечисленных политических персон пало под топором партийных чисток, что тем не менее не стало настолько весомым фактором, чтобы отвратить их соотечественников от коммунистической идеи. Кроме нашедших прибежище в СССР иностранцев, процесс реэмиграции охватил русскую диаспору за рубежом, идейным обоснованием которому служила доктрина сменовеховства. В 1920–1930-е годы возвращаются в СССР столь различные в творческом отношении фигуры, как А. М. Горький, А. Н. Толстой, А. И. Куприн, С. Г. Скиталец, И. Г. Эренбург и др.
Если современная рыночная конъюнктура предопределяет миграционные потоки движения высококлассных сотрудников в Западную Европу и США, то в 1920–1930-е годы значительное число специалистов Запада направлялось на заработки в СССР. Это осуществлялось несмотря на многочисленные препятствия. чинимые такого рода контрактникам на родине. Ряд западных специалистов, помимо денежных выплат, награждался советскими орденами и медалями. Одним из них был американский инженер Купер, ставший за участие в строительстве Днепрогэса кавалером Трудового Красного знамени. По свидетельству журнала «Дженерал Электрик Ревью», на Днепрогэсе «работа русских инженеров и всех рабочих завоевала уважение и восхищение американских специалистов»[328].
Под влиянием романтики советского эксперимента оказались даже финансисты и представители истэблишмента западного мира. Так, специальный представитель «Дженерал Моторс» в СССР отмечал: «Несмотря на ужасающие трудности со снабжением, недостаток обученных рабочих, неразвитость смежных отраслей промышленности и транспорта, автомобильная промышленность в Советском Союзе, возможно, созидается более быстрыми темпами, нежели в любой другой стране мира»[329]. Даже вице-президент США Г. Уоллес, посетивший в 1944 году Магадан, сравнивая условия труда и материальное положение американских работников компании Гудзонова залива и трудящихся Дальстроя, отдавал безусловное предпочтение в определении социального статуса последним. З. Бжезинский утверждал, что по меньшей мере 95 % индустриальной инфраструктуры СССР были созданы при американском содействии. Согласно исследованию Э. Саттона, подобно экономике Третьего Рейха, советская хозяйственная система была целиком построена на основе западных капиталовложений. Безусловно, что подобные оценки гиперболизированы, но тем не менее отражают закономерность, заключающуюся в преимущественном вливании инвестиций в ту модель, которая на данное время представляется наиболее перспективной. Западные финансовые магнаты помещали капитал в советские предприятия, идя на риск потери его вследствие очередной волны национализации. Следовательно, риск оправдывался масштабом получаемых дивидендов[330].
Со временем мировая элита отвернулась от СССР. Тезис Л. Д. Троцкого о «преданной революции» стал лейтмотивом ее отношения к кремлевской политике[331]. Т. Манн зафиксировал перелом настроений западных интеллектуалов в своем дневнике: «Можно было с симпатией принимать новый, в известном смысле коммунистический мир, каким он вырисовывался вначале. Но в руки каких негодяев попало осуществление его дела!»[332] Одним из последних неортодоксальных мыслителей Запада, апеллировавших к опыту коммунистического строительства СССР, выступал бельгийский теоретик, лидер радикального движения «Юная Европа» Ж. Тириар (ум. 1992). Он разработал проект создания Евро-советской империи от Владивостока до Дублина и предпринимал попытки довести свои взгляды до кремлевского руководства. Тириар добился встреч с Г. Насером, Ч. Эньлаем и югославскими лидерами. Но в Москве его предложения по организации подпольных «отрядов европейского освобождения» для ведения террористической борьбы с «агентами атлантизма» были отвергнуты.
Некоторые из левых мыслителей, как например, Ж. П. Сартр, переориентировались от Советского Союза к маоистскому Китаю. Именно Китай периода большого скачка и культурной революции, а не СССР стал символом для левого спектра интеллектуальных элит. Показательно, что постмаоистский Китай данный ореол безвозвратно утратил.
Бюрократические дрязги и погружение в конъюнктуру хозяйствования привели к выхолащиванию революционной романтики. Утратив эсхатологическую перспективу, коммунистическое движение в СССР переродилось в вариант буржуазного конформизма, что обусловило и политический крах советской системы. Будущее коммунизма возможно лишь в контексте левой эсхатологии. Коммунизм есть религиозное учение левого толка, и вне апокалипсической одержимости, телеологической историософии, фанатичной веры, служителей культа, святых героев и мучеников он не возможен.
Процесс исторической коррозии коммунизма, как следствия прагматизма и потребительского ожирения номенклатурных псевдокоммунистов, выразил метафорическим языком С. Э. Кургинян: «Аристократизм коммунистической идеи, воспринятой дворянством нашей страны именно как «высший пилотаж духа», был чудовищно принижен и скажен теми, кого Мережковский назвал «грядущим хамом»: лавочниками и люмпенатами от коммунизма, его Санчо Пансами, теряющими остатки связи со своим Дон-Кихотом и вследствие этого постепенно обращающимися в свиней, презрительно хрюкающих по поводу «бескультурья» рыцаря Печального Образа, готовых подрывать корни могучего дуба, даже рискуя лишиться «желудей», необходимых для продолжения их «свинской жизни». Да, коммунисты виновны перед культурой. Виновны прежде всего тем, что произвели на свет своих отпрысков, настолько диких, что у них хватает бескультурья на то, чтобы в самой холуйской форме «продать первородство». Они виноваты, далее, и в коммунистическом варварстве, в том, что их нашествие было равносильно разгрому ранними христианами культурных ценностей античного язычества. Однако мы настаиваем на том, что это было варварство оплодотворяющее, варварство омолаживающее, хотя это мало что меняет для жертв варварства. Но у истории свой счет, свои мерки, свои законы»[333].
Но наряду с эсхатологией «прыжка в царство свободы», воодушевлявшую мировую интеллектуальную элиту, содержалась в советском проекте и эсхатологическая линия, уходившая в глубины российской истории. И в этом смысле большевизм успешно соединил две эсхатологические модели.
Цивилизационные истоки большевизма
Еще Н. А. Бердяев полагал, что русская версия марксизма есть модификация православного учения, от которого были восприняты черты мессианства, телеологизма и эпической биполярности мира[334]. Действительно, идеи о целенаправленном движении и об антагонистической структуре мира сближали в методологическом отношении советскую историографию и православное видение исторического процесса.
У поэта Николая Клюева имелись такие строчки, датируемые 1918 годом:
Поделиться книгой: