Солдат двух фронтов

— А если на коне?

— С год, а то и больше, — ответил Дурды.

— Да, но пока нам еще не домой, на Берлин идти надо, — сказал Таган. — Поехали в эскадрон.

— Не спеши! Поиграй! — в один голос попросили Дурды, Ораз и Атаджан.

Друзья спешились, собрали сухих веток, развели костер. Таган полез в подсумок, достал тюйдюк, заиграл… и перед ним возник двор родного дома.

* * *

К исходу марта — началу апреля ударные части 1-го Белорусского фронта, в состав которых входил 7-й гвардейский Бранденбургский кавкорпус, разгромили сильную группировку «Висла», подавили сопротивление гитлеровцев в Померании и сокрушили их оборону по всему верхнему течению Одера. Советские войска широким фронтом стали по Одеру и Нейсе от Циттау до Свинемюнде и готовились к последней, завершающей битве.

Гитлер поэтому спешно снимал с Западного фронта дивизии, даже целые армии и двигал их на Восток. Советским армиям предстояло прорвать и преодолеть оборону, которая, по данным разведки, состояла из трех глубокоэшелонированных полос по двадцать-тридцать километров в глубину, да еще одолеть особый оборонительный пояс вокруг Берлина.

Конногвардейцы 7-го корпуса двигались от Балтийского моря в район Кюстрина. На ходу проводили учения. Пулеметчики 54-го кавполка обучались стрельбе трофейными фаустпатронами.

16 апреля 1945 года город Кюстрин пробудился от грохота тысяч орудий и тяжелых минометов. Не успел еще стихнуть гром артиллерийской подготовки, как на рубеж немецкой обороны посыпались бомбы. Над линией фронта повисло плотное облако пыли, дыма и яркого пламени, видное на десятки километров.

Едва взошло солнце, как части 47-й армии и 129-го стрелкового корпуса поднялись в атаку, чтобы «подобрать ключи» к воротам в линии обороны по западному берегу Одера. За спинами пехотинцев наготове стояли танковые и кавалерийские корпуса.

Три дня и три ночи не смолкал грохот сражения. Нетерпение конников, ожидающих наступления, передалось их лошадям. Приказ поступил на рассвете, и полки дивизий 7-го кавкорпуса немедленно втянулись в горловину прорыва.

Не ввязываясь в бой, обходя населенные пункты, 14-я Мозырская стремительно двигалась на северо-запад, вырываясь на оперативный простор. Конногвардейцам 7-го корпуса предстояло обойти Берлин и блокировать все коммуникации, чтобы не дать возможности гитлеровским войскам подойти к немецкой столице ни с севера, ни с запада.

Рядом двигались 61-я общевойсковая армия и 1-я армия Войска Польского. К 20 апреля конники вышли к Гогенцоллерн-каналу. Все мосты и переправы были взорваны и уничтожены, плавсредства угнаны на противоположный берег, одетый в гранит. Канал защищали разрозненные регулярные части и отряды фольксштурмовцев. Каждый дом на другой стороне был превращен в огневую точку. Успех дела решали воинская смекалка, внезапность и стремительность действий.

Командиры 54-го полка в бинокли рассматривали острые шпили кирх, здание ратуши, трубы заводов городка Заксенхаузен. Расчет Байрамдурдыева сгоряча продвинулся к самому краю канала, укрылся за грудой камней, но тут же оказался под сильным минометным огнем. Ломакин был ранен, по лицу Ораза текла кровь. Выручил посланный по просьбе Каскова танк, под прикрытием которого расчет отошел в более безопасное место.

В ожидании подхода артиллерии и понтонеров с мостовиками кавалеристы собирали вокруг все, что способно плавать, и мастерили подсобные переправочные средства.

Полковые, дивизионные батареи и гвардейские минометы обрушили на позиции защитников западного берега огневой шквал, и ночью после четвертой попытки отдельным подразделением удалось зацепиться за ту сторону канала. Саперы навели переправу. Полк расширил плацдарм и пошел в атаку. Пока сооружали мост для танков и орудий, кавалеристы, взаимодействуя с пехотными частями, продвинулись к концентрационному лагерю Заксенхаузен и захватили находившийся рядом военный завод «Дойче Аусрюстунгверке» и оружейный склад войск СС.

Байрамдурдыев упросил командира взвода Щипанова назначить его в наряд. Когда парторг эскадрона Жулинский спросил старшего сержанта, почему он не пошел смотреть лагерь, Таган ответил:

— Товарищ парторг, сами знаете, ненависти у меня много. Больше нельзя! Когда зверь человека рвет, смотреть нельзя — стрелять надо. Понимаете, они не люди. Мне на это больно смотреть, знаете? И еще скажу — у нас говорят: «Кровь кровью не смоешь». Правда, товарищ парторг?

* * *

За последнюю неделю боев с деморализованным, но еще до конца не разбитым противником 54-й полк, перерезал железную дорогу Берлин–Штральзунд, автобан Берлин–Росток, передал позиции пехотным частям и продвинулся дальше, теперь уже на юго-запад, охватывая Берлин, перерезал движение поездов Любек–Берлин и транспорта по автомагистрали Гамбург–Берлин.

На подходе к городу Ратенов 14-я дивизия перехватила эшелон Шверин–Берлин с 25 тысячами фаустпатронов новейшего образца. Столько же их было захвачено на воинском складе. Не успели полки разобрать ценный трофей, как в тылу дивизии начался бой. Потрепанная, но далеко не сокрушенная немецкая танковая дивизия, отходившая на запад, наткнулась на конногвардейцев. Одновременно войска, оборонявшие подступы к Ратенову, предприняли контратаку. Завязалось жаркое, кровопролитное сражение. Полки дивизии дрались с противником, втрое превосходившим кавалеристов в живой силе и в шесть раз по количеству танков. Особенно тяжело было в тылу дивизии. Около сотни танков, стремясь прорваться к Эльбе, навалились на конников с тыла. Примеры мужества подавали артиллеристы. Они под губительным огнем выкатывали орудия на прямую наводку и крушили танки врага, сражавшегося еще упорнее от сознания близкой, неминуемой гибели.

Вражеская дивизия была уничтожена, ее командир убит. Понесли серьезные потери и полки 14-й Мозырской. Погиб заместитель командира дивизии Д. Е. Романенко. Байрамдурдыев похоронил ездового, «максим» его был разбит, Азбуку разорвало снарядом.

Получив пулемет и нового коня, Таган на марше оказался рядом с командиром взвода Щипановым. Эскадрон двигался в голове полка по дороге на Ратенов.

— Товарищ старший лейтенант, теперь-то уже скоро конец?

— Как наступит, тогда и будет! А пока смотри в оба. Обидно ведь сейчас умирать.

Перед Ратеновом конники спешились и пошли в атаку. Гитлеровцы согнали на защиту города всех, кто мог держать оружие. Каждый чердак, каждое окно, каждый подъезд и подвал встречали конников стрельбой.

Эскадрон Каскова попал в зону губительного огня и понес потери. Сам старший лейтенант был ранен в руку. Из окон массивного серого здания, скорее всего военного училища, наступавших поливали автоматно-пулеметным огнем. На глазах у старшего лейтенанта упал один боец, за ним второй, третий… Касков сокрушался о товарищах, не скрывая слез.

— Что же я? Не уберег! Перед самым концом войны не уберег! Родные мои, как же так?..

Подошел командир полка Кобяков. Подполковник положил руку на плечо командира эскадрона.

— Не горюй так, Касков! Это война! Война, брат, и она еще не кончилась! Сейчас подошлю тебе подкрепление.

Байрамдурдыев увидел бойцов, оставшихся без взводного, скомандовал им следовать за ним и крикнул:

— Я сейчас, товарищ Касков!

Таган еще не знал, что ушедших за боеприпасами Ломакина и Костю наповал сразила автоматная очередь, пущенная из подвала.

Обежав здание и влетев во двор, Таган прикрыл бойцов, дал им возможность проникнуть внутрь помещения. Тем временем Ораз привел с собой еще людей, те полезли в окна училища, внутри которого уже шла жаркая перестрелка.

Эскадрон двинулся дальше. Байрамдурдыев свернул за угол, попал на площадь, густо обсаженную липами. В центре ее на массивном постаменте возвышалась бронзовая статуя Фридриха II — кумира германской империи. Таган на миг остановился, и тут же рядом разорвался фаустпатрон. Лицо обожгло, резануло по щеке, свело челюсть. Шинель залило кровью, голова разламывалась. Второй фаустпатрон не долетел, но Таган заметил окно, из которого стреляли. Он отодвинул Ораза от пулемета и, пустив длинную очередь, заставил врага замолчать.

— Отходи, Таган, — сказал Ораз, — ты ранен, отходи. Потеряешь сознание — погибнешь. Отходи, Таган-джан!

У старшего сержанта кружилась голова, перед глазами возникали и расплывались разноцветные спирали.

— Будь здесь! Сейчас поднесут ленты! — крикнул Таган другу и стал отползать за угол, утираясь красным от крови платком.

Подбежавший санинструктор отвел его в медпункт.

Там военврач Кравченко осмотрел Байрамдурдыева, сделал перевязку и с первой оказией отправил старшего сержанта в медсанэскадрон. Вскоре Таган был уже в полевом госпитале.

Ожидая, когда его осмотрит хирург, Таган мучился от головной боли, но молчал. Военврач, пробегавший мимо, случайно заметил, как из-под шинели Тагана блеснула Золотая Звезда.

— Товарищ старший сержант, что же вы не скажете? Вы же знаете, что вас мы можем посмотреть вне очереди.

— Спасибо вам, товарищ военврач, — превозмогая боль, тихо сказал Байрамдурдыев. — Я потерплю. Я — как все.

Через несколько дней старший сержант настоял, чтобы его отпустили в полк. Там он узнал, что 30 апреля в 13 часов 50 минут был взят рейхстаг. Накануне, еще в госпитале, Таган слышал по радио, что советские войска достигли Эльбы.

В эскадроне Тагана встретили особенно тепло и радостно. Полк стоял в Ратенове — все ждали сообщения об окончании войны. Байрамдурдыев был удостоен ордена Отечественной войны I степени.

Таган писал письмо домой, когда в полк прибыл генерал-майор Коблов с известием о подписании акта о капитуляции Германии. Но окончательно все поверили в победу, только когда по радио услышали выступление Сталина. Кругом поднялась такая пальба, что можно было подумать — снова началась война. Нет, то армия победителей салютовала сама себе.

Таган ушел в соседнюю пустую, разбитую снарядами комнату. Там, повернувшись лицом на юг, он опустился на колени, не в силах сдержать набегавших слез. Он победил! Он одолел смерть! Он, сын туркмена, — в Берлине! Азраилу не пировать. Перед Некиром и Мункиром ему не держать ответа. Он — победитель и прославлен на веки веков!

Через неделю пришел приказ — лучшие солдаты полка поедут в Москву на торжественный Парад Победы. Эскадрон представляли Николай Щипанов и Таган Байрамдурдыев.

Друзья и командир Касков заботливо собрали в дорогу и дружески проводили в Москву прославленных пулеметчиков, лучших представителей второго эскадрона, 54-го, четырежды орденоносного полка, 14-й Мозырской дивизии, 7-го гвардейского Бранденбургского кавалерийского корпуса.

Глава VII. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Мелкие капельки моросящего дождя покрывают лицо, скатываются на грудь, собираются на фуражке, стекают на плечи, попадают за ворот парадного мундира. Утро 24 июня 1945 года выдалось хмурым, но этого никто не замечает. Всеобщее ликование делает его счастливым, неповторимым, незабываемым.

Гвардии старший сержант Байрамдурдыев, правофланговый в ряду, стоит с шашкой наголо в развернутом фронтом к Мавзолею кавалерийском полку.

Таган видит, как трибуны Красной площади заполняются нарядными, счастливыми людьми, знает, что такие же ликующие толпы запрудили центр и все прилегающие к нему улицы. За месяц — он жил и готовился к параду в Военной академии имени Ворошилова — Байрамдурдыев познакомился с москвичами, узнал их доброту и хлебосольство.

Сейчас пробьют куранты, и на площади появится прославленный полководец земли Советской — маршал Георгий Жуков. «Не в пешем строю и не на танке — на коне», — думает Таган. Другой знаменитый полководец, маршал Константин Рокоссовский — «Мой командующий! Сейчас проедет совсем близко!» — отдаст рапорт, и сводные полки победоносных фронтов с развёрнутыми боевыми знаменами начнут торжественный Парад Победы на Красной площади. На той самой, с которой соединения — участники ноябрьского парада 1941 года — уходили прямо на передовую.

Чеканят шаг роты и батальоны сводных полков, несут перед собой 360 победоносных знамен. Рядом с Таганом в тесном строю шагают люди разных национальностей, коммунисты и комсомольцы.

Под бурные аплодисменты трибун оставляют Красную площадь последние шеренги моряков, по традиции вот уже двадцать восемь лет замыкающих парадные шествия, и гигант оркестр смолкает. Над площадью повисает короткая, наполненная ожиданием чего-то особенно значительного тишина. Трибуны, освещенные на миг пробившимся сквозь тучи солнцем, затихают. Внезапно тишину взрывает барабанный бой. На Красную площадь вступает специальная рота. В руках каждого солдата склоненное долу знамя поверженного врага. Концы полотнищ скользят по мокрой брусчатке, по следам, только что оставленным на ней победителем.

Таган это знает, он видел роту на генеральной репетиции. И сейчас, удаляясь от храма Василия Блаженного к Москве-реке, он каждым нервом ощущает, как замирают в волнении трибуны.

Но среди победителей нет Кулиева, нет Мурада, нет Арзуманова, Репина, Клименко, Ломакина, Кондакова, Романенко, нет совсем еще юного, только начавшего жить Кости. «Они — цена нашей Победы», — думает Таган.

Тем временем специальная рота равняется с Мавзолеем. Четкий поворот направо — и герои войны, шеренга за шеренгой, на камни, к подножию Мавзолея, швыряют захваченные в боях знамена поверженных полков и частей.

Среди знамен — личный штандарт Гитлера. Акт символичен — что еще так точно и выразительно могло подвести итог второй мировой войны?!

* * *

По мере приближения поезда к станции Геок-Тепе старший сержант Байрамдурдыев, получивший после Парада Победы двухмесячный отпуск, волновался все заметнее.

В Москве, да и в пути, парадный мундир, специально для него сшитый особым портным, и сверкающая Золотая Звезда были причиной того, что Таган постоянно оказывался в центре внимания. И потому держался степенно и с достоинством. Но когда за окнами вагона замелькали знакомые поля, Таган забегал по вагону, как мальчишка.

О своем приезде он не сообщил, и поэтому на станции его никто не ждал. Байрамдурдыев сошел на перрон с чемоданом в руках. Он поворачивался к людям так, чтобы меньше было видно Золотую Звезду. Не успел он осмотреться, как услышал сзади чей-то голос:

— Вай, вай! Смотрите, Герой! Из наших? Ты не узнаешь?

— Нет. Что-то не припоминаю, — ответил старческий голос, настолько похожий на голос отца, что Таган невольно обернулся.

— Эс-салам-алейкум, всем вам!

— Алейкум-салам! — ответил яшули, почтенный старик. Остальные закивали. — Ты откуда будешь, славный джигит?

— Мне кажется, я узнаю его, — сказал, не ожидая ответа Тагана, работник райкома партии. — Он из колхоза «Большевик».

— Вот теперь и я узнал. — Добрая улыбка озарила лицо седобородого яшули. — Ты сын Байрама Дурды.

Таган и не заметил, как вокруг него собралась толпа. Посыпались вопросы. Яшули спросил:

— А в Берлине ты был, сынок?

— В Берлине был только после Победы. Наша часть окружала его с северо-запада. Мы на конях от Сталинграда до немецкого города Ратенова прошли, — рассказывал Таган.

В это время все руководство райкома уже собралось на станции. Даже совсем незнакомые люди приглашали Тагана в гости. Он отказывался — ему так хотелось как можно скорее попасть домой, увидеть свою Алтынджемал, но его не отпустили. По дороге зашли в райисполком.

Домой Таган попал лишь к заходу солнца. Его подвезли на райкомовской автомашине. На этот раз вопреки пословице «Дурные вести крылья имеют, а хорошие ногами ходят» в родном ауле каждый уже знал о его приезде. Мальчишки, караулившие на бугре, еще издали увидели машину и с криками помчались по домам предупредить старших.

Таган сразу же заметил, как в нескольких домах одновременно задымились тамдыры[15], выбрасывая вверх высокие столбы пламени и огненных искр, тут же превращавшихся в легкий дым.

Подъехав к дому, он не узнал его. Все было убрано по-праздничному. От самой дороги до порога дома разложены ковры, кругом уже собирался народ, разодетый, как в день новруза — новогоднего праздника. Все горячо жали Тагану руки, обнимали его, поздравляли с высоким званием Героя, с возвращением домой.

Алтынджемал вышла навстречу с мокрыми от слез счастья глазами. Одета она была в платье из красной кетени и пуренджик[16] без украшений. Таган обнял жену, и тогда из глаз Алтынджемал неудержимо, как весной вода в арыке Секизяп, полились радостные слезы.

Той, устроенный колхозниками, длился до позднего вечера, и Таган снова и снова рассказывал о Победе. Было очень шумно и весело. Один только раз наступило замешательство. Дальний сосед, родом из аула, но ушедший из колхоза работать в Геок-Тепе, хитро прищурившись, неожиданно спросил:

— Таган-джан, а скажи нам, какие трофеи ты привез с собой из Германии? Чем Алтынджемал порадовал?

— Безопасную бритву, — ответил Таган просто, еще не подозревая подвоха в заданном ему вопросе.

— Вах, вах! Что я слышу? С войны одну бритву привез?

— Подарки привез, но все в Москве купил. А в Германии мне только бритва понравилась. — И, переменив тон, строго сказал: — Я ведь не какой-нибудь аламанщик[17]. Я — советский солдат, который богатство любит своими руками делать.

…За время отпуска вместе с партийными и советскими руководителями Таган побывал во всех тридцати двух колхозах района. Он рассказывал о том, как воевал, как получил Звезду Героя, о Параде Победы, о Москве. Во время этих поездок Таган понял, сколько надо еще сделать, чтобы колхозы, которые война лишила мужских рук, встали на ноги, обрели прежнее благополучие.

Вот отчего старший сержант Байрамдурдыев после демобилизации отклонил лестные предложения остаться работать в Ашхабаде.

— Из колхоза на войну ушло сто пятьдесят пять мужчин, вернулось около сорока, и многие инвалидами, — объяснил он свой отказ в ЦК. — Я думаю, долг каждого из нас помнить о погибших и работать в колхозах так, чтобы их родным жилось хорошо.

«Молва изо рта в рот, как ветер идет». Поэтому, как только Таган возвратился домой, колхозники решили в тот же вечер сойтись на общее собрание. Таган не успел и глазом моргнуть, как его единогласно избрали башлыком — главой колхоза.

«Нелегкое дело легло на плечи. Собирался работать обыкновенным колхозником, а стал председателем. Колхоз за время войны здорово обеднял. В домах мало что осталось: драгоценности, украшения, ковры сданы в фонд Победы. Шерсть ушла на носки, валенки, варежки для солдат», — думал Таган в ту ночь. Он знал, что на той, устроенный по случаю его возвращения, люди приносили кто курицу, кто петуха, кто фунт муки, а кто и последнюю миску риса.

Просидев несколько дней подряд с бухгалтером, изучив документы, познакомившись с несложным хозяйством колхоза, поговорив с яшули аула, Байрамдурдыев принял первое решение.

Возвращающиеся с работы домой колхозники увидели председателя, бухгалтера и счетовода… в фартуках у дымящихся котлов. Вспоминая эскадронного повара Гришу с его неизменным «раз, раз — следующий», Таган пригласил к котлам людей и объявил, что отныне и до лучших времен каждый, кто выйдет на работу, будет получать за счет колхоза пиалу пшеничной каши.

Затем на общем собрании колхозники узнали о втором решении нового председателя — сократить посевную площадь под зерновыми и на освободившихся землях выращивать овощи. Все понимали, как это было выгодно. Но с еще большей радостью колхозники приняли предложение председателя временно использовать приусадебные участки, где когда-то рос вырубленный за эти годы на топливо виноград, под пшеницу. Осенью в каждом доме появился хлеб.

Председатель Байрамдурдыев вместе со всеми работал в бригадах, ходил по полям. Знакомая с детства земля заставляла Тагана сейчас думать о ней совсем по-другому. На юге, как и прежде, лежали темные громады гор Эрек-даг, Улидене, Гиё-уджик, увенчанные белыми тельпеками[18], на востоке и севере тянулись барханы Аралык и Эмин-кумов, между ними простирались колхозные угодья. Все, как и прежде, до войны, кроме дум — думы были новыми, они волновали, увлекали. Таган искал, как можно заставить ту же землю родить лучше, приносить людям больше пользы.