Солдат двух фронтов

— Дурдыев, огонь! Стреляй, Дурдыев!

Таган сидел у пулемета, а враг был уже в сотне метров. Командир расчета не начинал стрелять.

— Под трибунал! Чего они молчат?! — в бешенстве закричал командир эскадрона.

Противник был уже менее чем в ста шагах от позиции Байрамдурдыева. Таган ждал, и лишь когда гитлеровцам оставалось секунд десять, не больше, чтобы добежать до «максима», швырнул гранату и крикнул:

— По гадам огонь!

Таган, Ломакин и Юдин бросали одну гранату за другой. Костя наводил мушку на грудь бежавшего ефрейтора. Ораз косил врага из автомата. Только теперь старший сержант припал к пулемету. Цепи врага залегли.

За первым эшелоном гитлеровцев в атаку поднялся второй. По окопам, захваченным конниками, стали бить из глубины обороны, должно быть, заранее пристрелянные орудия и минометы. В воздухе появилась авиация. С КП было видно, как на флангах обороны эскадрона скапливалась пехота противника, и тогда майор Клименко отдал приказ продвигаться вперед по окопам и траншеям к видневшемуся метрах в четырехстах населенному пункту Приттаг.

У деревни завязался бой с подъехавшей на автомашинах ротой фольксштурмовцев. Рассеяв ее, эскадрон двинулся дальше на запад, но уже без связи с полком: прямым попаданием мины радист был убит, а рацию разбило.

Перед вечером эскадрон вышел к тихому ландгуту[11], окруженному прудами с вековыми деревьями, низко склонившими ветви над водой. К каменному дому вели посыпанные битым кирпичом дорожки.

Два позеленевших от времени сфинкса сторожили вход, у которого стояли «хорьх» и «опель-капитан». В окнах горел яркий свет, но было тихо. Таган и комвзвода Щипанов увидели висящие на стенах чучела птиц с распростертыми крыльями, старинное оружие, картины в золоченых рамах. Посреди комнаты стоял огромный дубовый стол. За ним сидели с поднятыми рюмками седой генерал, майор в форме артиллериста рейхсвера, трое штатских, пожилая и две молодые женщины. У двери возвышалась гора чемоданов.

— Окружить дом! — отдал приказание лейтенант Щипанов, разбил оконное стекло и выставил автомат: — Прошу не сопротивляться! Вы окружены!

Сидевшие за столом аккуратно поставили рюмки и поспешно подняли руки. В гостиную вбежали кавалеристы.

— Не знал, что русские кавалеристы используют парашюты, — сказал майор Щипанову, и, когда тот перевел, Клименко ответил:

— Зачем парашюты? Скажи, что мы с боем ступили на землю тех, кто пытался огнем и мечом уничтожить нас.

Майор пожал плечами, кивнул.

— Но как вы прошли нашу оборону? Она неуязвима по Одеру.

— Уязвима! И вы, майор, нам покажете где. Предупреди, что только правда поможет ему остаться в живых.

Майор нехотя нанес на развернутой Клименко карте условные обозначения.

На следующий день майор вывел эскадрон к большому брошенному ландгуту. Там бойцы подкрепились провизией, оставленной в подвалах, и под вечер ушли к железнодорожной станции Альт-Кессель.

Клименко и Касков убедились, что гражданское население поблизости от Одера почти полностью бежало или эвакуировано, а на дорогах, ведущих к реке, увидели подходившие резервы.

У Альт-Кесселя эскадрон пересекал дорогу. На нее неожиданно выскочил взвод мотоциклистов. Завязался бой. Конники стали обходить гитлеровцев, отрезая им путь к отступлению, но за спиной у них показалась колонна грузовиков с пехотой. Она спускалась по шоссе в лощину. Не ожидая приказа, Таган развернул пулемет, крикнул Оразу и Косте: «Патроны бери!» — и бросился бежать к пригорку.

Только Таган успел установить пулемет — Ораз и Костя, тяжело дыша, залегли рядом, — как из-за поворота появилась голова колонны: «опель-адмирал» с офицерами и шесть автомашин с солдатами. Легковой автомобиль остановился, из него вышел капитан, огляделся, что-то приказал, снова сел в машину, и колонна спешно двинулась дальше, не заметив пулеметного расчета старшего сержанта.

Таган, пропустив «опель-адмирал» и первые два грузовика, взял на прицел третий и открыл огонь. Поднялась паника, машины остановились, сбились в кучу.

С передней на землю спрыгнул рослый обер-ефрейтор с фаустпатроном — новейшим немецким оружием. Патрон разорвался рядом. Тагана подбросило, в ушах пронзительно зазвенело, из носа потекла кровь. Он продолжал стрелять, но звука выстрелов не слышал. Уложил обер-ефрейтора и, быстро сменив ленту, стал бить по солдатам, которые залегли в цепь у обочины.

«Опель-адмирал» начал разворачиваться. Пока Таган сообразил, что офицеры собираются удрать, машина скрылась за грузовиками. Пустив длинную очередь, Таган повел ствол пулемета влево и, когда из-за последнего грузовика показался «опель», прицелился по его задним колесам.

— Врешь, шайтан! Не уйдешь! Попал! — кричал Таган. — Вот теперь Касков скажет: «Порядок, старший сержант!»

Немногим гитлеровцам удалось скрыться в лесу. Из легковой машины вышли с поднятыми руками генерал инженерных войск, капитан и лейтенант. Ораз и Костя, тряся головами, поднимались с земли. «Живы! Слава аллаху!» Таган тяжело пересек поляну и подошел к машинам.

— Семьдесят два фрица капут! — радостно доложил Нурсахатов и бросился обнимать Тагана.

— Молодец, Дурдыев! Какое дело сделал! Сагбол тебе, старший сержант, от всех нас. Ты просто герой, Дурдыев! Спасибо тебе! Генерала и офицеров связать! С майором не сводить! Пленных в сторону! Оружие и документы собрать и быстрее на станцию! А ты, батыр Дурдыев, иди рядом со мной! — позвал майор Клименко Тагана.

У станции эскадрон встретили разведчики. Они доложили, что пути забиты немецкими эшелонами с боеприпасами и войсками. По приказу в атаку на станцию пошли с двух сторон. Поднялась беспорядочная стрельба. Таган с трофейным автоматом в руках, увешанный подсумками с полными магазинами, выбежал на перрон вместе со Щипановым.

— Где пулемет?

— Патронов нет, товарищ лейтенант!

— Тогда за мной!

Вбежав в помещение дежурного, они увидели начальника станции. Толстый, в железнодорожной форме, белой фуражке и с пистолетом на боку, он с кем-то разговаривал по телефону раздраженно и испуганно.

Таган подошел к начальнику станции, у которого от удивления глаза полезли на лоб.

— Хенде хох! — произнес старший сержант и, обезоружив начальника станции, крикнул в трубку: — Гитлер капут!

Прихватив перепуганного толстяка и все имевшиеся у него документы, Щипанов и Байрамдурдыев догнали Каскова и Клименко. Конногвардейцы вывели из строя паровозы, взорвали два эшелона.

В лесу Клименко принял решение, что отряд задачу выполнил, и теперь ему следует уходить обратно. Немецкий майор повел колонну кратчайшим путем к берегу реки. По пятам эскадрона, изрядно израсходовавшего на станции свой боезапас, неотступно двигался отряд преследователей. Взвод, идущий в арьергарде, то и дело был вынужден отстреливаться.

Когда начало темнеть, конники увидели одинокую фигуру в маскировочном халате. Высланные вперед бойцы к удивлению и радости узнали в человеке, из последних сил тащившем за собой тяжелые санки, груженные патронами, старшину эскадрона Сметанина. Во время боя, еще в траншеях на берегу, старшина ушел за боезапасом на правый берег и теперь нашел своих.

Касков немедля начал раздавать патроны. Майор Клименко с переводчиком подошли к группе пленных.

— С вами говорит советский офицер не как победитель, а как гражданин великой Страны Советов, страны рабочих и крестьян, коммунист. Дело Гитлера проиграно. Фашизм будет уничтожен! Будет создана свободная Германия. Война окончится, и везде наступит мир и дружба между простыми людьми труда. — Майор не успел договорить, как поблизости послышались выстрелы — то дозоры охранения останавливали подошедшего противника.

На этот раз эскадрону не удалось оторваться, и он вынужден был принять бой. Пленные бросились врассыпную. Майор и гитлеровский генерал, увидев, что их охрана отстреливается от наседавших автоматчиков, тоже попытались уйти. Сержант Кайкин первым заметил их бегство. Он развернул пулемет и меткой очередью сразил беглецов.

В том сражении старший лейтенант Касков недосчитался многих бойцов. Погиб смертью храбрых и старший сержант Василий Кайкин. Он один остался у станкового пулемета и ценой своей жизни помог товарищам прорваться к берегу.

Но у реки возникла новая опасность — попасть под огонь своих. Пропуск и пароль никто не знал, а высылать вперед дозор не было времени, так как противник шел вплотную за эскадроном.

В воздух взмыли осветительные ракеты. Из дотов и дзотов застрочили пулеметы. С восточного берега, видя движение по реке, ответили минометным ударом, но, к счастью, быстро прекратили обстрел. Конники шли по тонкому, ломающемуся льду, унося с собой раненых. До своих оставалось всего две сотни метров. Последними на лед ступили пулеметчики Николай Щипанов, Таган Байрамдурдыев и Юрий Кардашенко.

На том берегу конногвардейцев встретили пехотные подразделения, которые помогли им добраться в полк. Там появление майора Клименко, старшего лейтенанта Каскова и остальных кавалеристов эскадрона вызвало неописуемую радость. В полку считали, что эскадрон погиб.

Таган первым делом принялся разыскивать свою тачанку. Нашел он ее у двора штаба. Проверил имущество и хотел было выезжать, как во двор костела, где размещался штаб полка, вкатила «эмка». Из нее вышел командир дивизии.

— Ну, с возвращением, герои! Докладывайте, что вы натворили.

Подполковник Кобяков кратко доложил, и комдив распорядился наиболее отличившихся представить к правительственным наградам.

В именинниках ходили пулеметчики. Подносчик Костя уже на другой день мог похвастать новенькой медалью «За отвагу», Ломакин и Юдин получили ордена Славы III степени, второй номер, Ораз Чарыев, был награжден орденом Красной Звезды. Байрамдурдыеву объяснили, что и он получит награду, соответствующую совершенному им подвигу. Таган ходил и думал, где это он совершил подвиг, — то ли, когда форсировал реку, то ли когда сражался в траншеях на берегу, то ли когда меткой стрельбой помешал удрать машине генерала…

Тем временем кавалеристы 7-го корпуса, получившего в эти дни наименование Бранденбургского, передали плацдарм подошедшим пехотным частям 8-й гвардейской армии и получили новую задачу.

* * *

Специальным деревянным ножом Байрамдурдыев расчищал копыто коню и что-то ему говорил. Буланая с золотистым отливом красавица Азбука, совсем недавно привыкшая к этому имени, уже чистая и сухая, подергивала головой, подбирая зерна овса со дна торбы. Трофейная полукровка ольденбург-гольштинской породы была, пожалуй, самой красивой лошадью в полку. Нарек ее и отдал Тагану в присутствии всего эскадрона замкомполка Клименко.

— Никто другой, как Дурдыев, так хорошо не понимает, что конь бойцу — товарищ в походе и друг в бою, — сказал при этом подполковник, поправляя на плече новенький погон. — Черт возьми, вы видели, как Дурдыев сражался за Одером! А возвратился в полк — первым делом спросил, где его лошадь и тачанка.

Покончив с лошадьми, Таган вместе с ездовым стал прилаживать новое колесо к тачанке. Ораз, Ломакин и Костя чистили пулемет.

Командир пулеметного взвода Щипанов, получивший очередное воинское звание — еще одну звездочку на погоне, — пришел от Каскова заметно взволнованный.

— Товарищи, час на подготовку, обед и отдых. Перед вечером выступаем. Проверить коней, особенно ковку. Предстоит дальний поход, — объявил он.

Конногвардейцы гадали. Поднимался весь корпус, со всем своим хозяйством. Предстоял поход. Но куда? Лишь перед самым рассветом, оставив за спиной более семидесяти километров, конники увидели на открывшемся небе перевернутый ковш. Над ним ярко мерцала Полярная звезда.

— Идем на север, — сказал Ломакин и, подумав немного, добавил: — А немец-то еще на востоке…

Солдат был прав. Огромное скопление войск 2-й ударной армии Гитлера находилось далеко от той кратчайшей прямой, по которой корпус двигался к Балтийскому морю.

Первый серьезный бой завязался у города Штаргарда. Полки 14-й Мозырской дивизии сбили противника, с ходу форсировали реку Ину и, совершив тридцатикилометровый марш-бросок, нависли вместе с танкистами и пехотинцами над городом Наугардтом. Противник быстро был смят, сильно потрепан и отброшен.

На подходе к городу Грайфенбергу 2 марта в дивизию прибыл командир корпуса генерал-лейтенант Михаил Петрович Константинов. Вместе с командиром дивизии он проехал в штаб 54-го. Полк остановился, был повернут фронтом на запад. Встреча с командиром корпуса была короткой, но торжественной, особенно для второго эскадрона. Шестерым из его состава за подвиги в рейде за Одер было присвоено звание Героя Советского Союза.

— Гвардии старший сержант Байрамдурдыев Таган, — громко произнес начальник политотдела корпуса полковник В. А. Степаненко.

Таган словно коснулся неба головой. Горло перехватило, стало трудно дышать. Но вот он взял себя в руки и, чеканя шаг, направился к генералу Константинову.

— Отвагой и доблестью вы прославили свое имя. Правительство высоко оценило ваши боевые заслуги перед Родиной и присвоило вам звание Героя Советского Союза! — Генерал говорил, и каждое его слово навсегда врезалось в память Тагана. — Поздравляю вас с высокой правительственной наградой. Уверен, что и впредь вы будете служить достойным примером для гвардейцев-кавалеристов. Помните, что в боях за полный разгром фашистской Германии Родина ожидает от вас новых славных дел. Еще раз поздравляю вас и желаю новых боевых успехов.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил старший сержант, и вновь перед глазами всплыло лицо отца.

Золотой Звездой и орденом Ленина наградили также гвардии старшего сержанта Кайкина Василия Матвеевича — посмертно; гвардии старшего лейтенанта Каскова Леонида Александровича; гвардии подполковника Клименко Ивана Кондратьевича[12]; гвардии старшего сержанта Кардашенко Юрия Борисовича и гвардии старшего лейтенанта Щипанова Николая Константиновича[13].

Полк двинулся дальше, а Таган то и дело доставал из-за голенища тюйдюк и, сжимая его в руке, тихонько напевал родные мелодии. Он вспоминал аул, молодую жену, поля, цветение весны, сладкие дыни.

* * *

Бой за Грайфенберг был тяжелым, но Байрамдурдыев сражался с еще большей отвагой. Таган теперь знал: войне скоро конец. На отдыхе, засыпая, он часто думал о встрече с родными после войны. А спать приходилось всего по два-три часа в сутки. Полк каждый день вел бои с гитлеровскими частями, пытавшимися прорваться на запад.

На рассвете 18 марта в полку был получен приказ двигаться на город Трептов, выбить из него противника и расчистить путь дивизии к городку и порту Дееп. Кровопролитным было сражение за Трептов. Многие боевые товарищи Тагана сложили там головы. Погиб и заместитель командира полка Герой Советского Союза И. К. Клименко. С востока к городу беспрестанно подходили в полном боевом составе все новые части, стремящиеся пробиться сквозь окружение, чтобы не остаться в «мешке».

Чуть в стороне, пытаясь обойти город с запада, эскадрон Каскова обнаружил концлагерь. Перебив охрану, конники освободили узников — это были люди разных национальностей. Многие из них тут же потребовали оружие. Было роздано более трех тысяч трофейных автоматов.

У первого дома рядом с «максимом» Байрамдурдыева залег француз, в галифе, сапогах немецкого офицера и в полосатой куртке узника. Маленький, с живыми глазами и подвижным ртом, он не переставал улыбаться. Когда ближайшие огневые точки были подавлены пулеметом Тагана, француз уставился на него и спросил, жестикулируя:

— Мосье, вы русский?

— Мосью нет. Я камрад русский.

— О да! Хорошо, хорошо! Товарищ есть русский? — И француз показал рукой на лицо — очевидно, имея в виду смуглую кожу Тагана.

— Я туркмен, русский, советский! Понимаешь?

Француз радостно закивал.

— Да, да! Понимаешь. Интернационал.

— Хё, хё! Интернационал, — ответил, смеясь, Байрамдурдыев, и они вместе — француз схватил худой рукой хобот — покатили «максим» за угол.

Глава VI. ПОБЕДА

Дул свежий ветер. Крупные белые волны обрушивались на бетонную дамбу, далеко уходившую от пляжа в море. Серые чайки кружили над водой, пикировали и взмывали ввысь, заглатывая на лету добычу. Неподалеку от берега покачивалось затонувшее немецкое судно.

Проворно соскочив с коня, Таган бросил поводья, вошел в полосу прибоя и опустил руки в накатившуюся шипящую воду. Зачерпнул ее ладонями, поднес к лицу, понюхал, попробовал на язык. Поглубже втянул в легкие напоенный соленою влагою воздух.

Нет, неповторимы и ни с чем не сравнимы родные запахи воды, земли, воздуха, солнца! «Дома уже удод прилетел — весна, цветут яблони, абрикосы, персики, на полях распустились ромашки и мак. Скоро пойдут тюльпаны», — думал Таган, а конь волновался, тревожно прядал ушами — Азбуке незнакомы были шуршащие в прибрежных камнях и песке морские волны.

Таган тоже видел их впервые в жизни. Чтобы успокоить коня, он сел в седло, тронул шагом, опустил поводья и погрузился в свои думы.

Впереди показались дюны. Скудная растительность напоминала родные пески Аралак-Кума зимой. Но вот на ветку молоденькой сосны вспорхнула с земли серая птичка. Тагану показалось, что на голове у нее хохолок.

«Молла-торгой, — подумал он и тут же усомнился. — Нет, ему не вынести такого холода, и кто видел, чтобы торгой садился на ветку?» Сколько раз молла-торгой был единственным спутником в тяжелых и изнурительных переходах по пустыне. Таган еще мальчишкой, лежа на горячем песке, мог часами наблюдать, как торгой свечой стремительно взмывал ввысь. Таган следил за полетом с затаенной мыслью: «Вот сейчас молла-торгой не забудет ни одного из богов и навечно останется на небе».

У туркмен есть легенда, давшая название торгою — птичке с хохолком, песочного цвета, размером чуть крупнее воробья. В поисках пищи, мошек и жучков торгой, часто махая коротенькими крылышками, поднимается в небо и будто бы перечисляет в это время имена мусульманских богов. Их тысяча, а торгой называет только 999, всякий раз забывая имя последнего, и поэтому вновь спускается на землю, чтобы его вспомнить.

Азбука осторожно переступила через бревно, выброшенное волнами на берег. А Таган размышлял. В последнем письме Алтынджемал писала, что в ауле придумали вместо чая заваривать кожицу, снятую с молодых веток цветущих яблонь. «Астагфурулла![14] Надо быстрее кончать войну!» Война… А как смешно он и его сверстники мальчишками играли в войну, бегали к развалинам древней крепости Шахры-Хайбар, окруженной песками Эмин-Кум, что подходят к аулу с северо-востока.

Азбука занервничала, затопталась на месте, забила копытом. Впереди, за дюной, показался колпак подорванного дота-великана. Из железобетонной глыбы торчали скрюченные стальные прутья. На одном из них развевался на ветру красный флаг. Вокруг дота валялись трупы в немецкой форме. «Они начали. Смерть, концлагеря, рабство. Их надо уничтожить, искоренить зло — это справедливо», — подумал Таган, удерживая коня, и повернул обратно.

«Туркмены раньше тоже много страдали. От разных набегов. Арабы, персы, татаро-монголы, снова персы. Отец помнил, как его отец спасал семью от набега иранцев в крепости Геок-Тепе. Набеги кончились, когда пришли русские. При царе, правда, хорошо жили только богатые. После революции народу стало хорошо. Советская власть раздвинула границы моего аула, моей Туркмении, и теперь я, туркмен, на берегу Балтийского моря защищаю свой дом», — рассуждал Таган, подведя Азбуку к кромке воды.

Таган вглядывался в волны, а видел себя рядом с площадкой, на которую колхозные бригадиры свозят с полей дыни. Пычак, едва коснувшись желтой, в прожилках корки своим острым лезвием, с треском рассекает спелую дыню. Сладкий сок, бархатная мякоть тает во рту. «Ай, вей! Сколько ни тверди „мед“, „мед“ — от этого во рту слаще не станет», — шепчет, сердясь на самого себя, Таган и невольно облизывает губы. Он только теперь чувствует, как солона вода Балтийского моря. «Надо войну быстрее кончать — будут и дыни, и мед, и моя Алтынджемал рядом». Услышав конский топот, Таган поднимает голову.

Среди приближающихся всадников он видит Чары Нурсахатова, Дурды Бабаева, Атаджана Рахманова. Его друг Ораз сидит на чужом коне. Они, увидев, как Таган отправился к морю, решили последовать за ним.

— Что делаешь тут один, Таган? — спросил Чары.

— Думаю. Туркмен всегда думает. Правда, думы теперь у него другие. Кто из наших отцов мог держать в мыслях, что мы, туркмены, пройдем на конях столько тысяч километров и будем мыть руки в этом северном море? А сколько отсюда до Геок-Тепе?

— Дней десять на поезде. Без остановки, — сказал Чары.