Помоги проекту - поделись книгой:
Разведчики объяснили, каким путем следует выходить из окружения, и сообщили место, где на том берегу Турьи, в пяти километрах от разбитого железнодорожного моста, наши ждут их выхода.
Через два дня с позеленевшими от усталости лицами, страдающие от голода и истощения конники Романенко, ведомые разведчиками, вышли к большаку, пересекли его и повернули на восток.
Сознание того, что до места переправы оставалось не более восьми километров, прибавляло силы, вселяло уверенность. Люди подобрались, но вот головная застава напоролась на гитлеровцев, завязалась перестрелка. Фашисты переполошились, заняли оборону. Отряд Романенко поспешно отошел. И тогда майор разбил его на пять небольших групп, поставив перед каждой задачу самостоятельно выходить к переправе.
Группа, в которой оказались Таган и его расчет, удачно выбрала изгиб шоссе, что дало ей возможность перейти дорогу, не привлекая к себе внимания. Но дальше лес кончался и начиналась пашня, по обе стороны которой стояли деревни, занятые немцами. Командир группы решил идти в обход лесом.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите, — обратился Таган, — я так понимаю, в лесу как раз немец сидит, оборону держит. В деревне его меньше, должно быть. Лучше через деревню пробиваться.
— Пожалуй, правильно! Пойдем двумя группами, но за деревнями соединимся. Вперед! — распорядился старший лейтенант.
Ушедшие в лес во главе со старшим лейтенантом вскоре действительно натолкнулись на немцев, и завязался неравный бой. Три десятка человек, среди которых находился Таган, скрытно прошли задами почти всю деревню. Оставались хаты четыре, когда из-за угла хлева вышел гитлеровец. Увидев изголодавшихся, оборванных и небритых конников, он с криком «Партизанен!» бросился бежать назад. Таган обогнул хлев с другой стороны и, столкнувшись нос к носу с врагом, оглушил его прикладом карабина, в котором оставался всего один патрон. Схватил автомат, стоявший у стены, лег за колоду и меткой очередью уложил трех немцев, выскочивших на крик во двор.
Тем временем, обезоружив стоявшего на посту у последней избы солдата интендантской роты и прихватив «языка» с собой, его товарищи покидали деревню. Отстреливаясь, Таган стал отходить. За околицей он неожиданно споткнулся, захромал. Ораз, следивший за ним, побежал обратно.
— Ранен, Таган?
— Кажется. И опять в ногу. В ту же самую.
Кругом посвистывали пули. Ораз подхватил друга под руку и потащил в кустарник. Там они всей группой отсиделись до сумерек, а потом пленный солдат вывел конников к реке. На берегу уже было много конногвардейцев. У Тагана настолько распухла нога, что до нее нельзя было дотронуться. Он то и дело опускал руку в воду и поливал рану. Старший сержант видел, как мимо него к лодке пронесли Самсонова. Боец был без сознания от истощения и потери крови.
Справа и слева на западном берегу шла стрельба. Фашисты подтягивали свои подразделения к переправе, освещали местность ракетами. На восточном — конники 56-го полка радостно встречали своих. Протягивали хлеб, сахар, некоторые тут же ножами вскрывали консервные банки из «НЗ».
Однако медики подоспели вовремя, и раздалась команда:
— Угощение отставить! Всех в медпункт!
Полк соединился с дивизией и уже на рассвете следующего дня принял участие в бою за деревню Дулибы.
Раненый Байрамдурдыев полулежал на куче соломы, привалившись спиной к плетню, и маленькими глотками пил крепкий сладкий чай — это все, что было разрешено ему врачами. Рядом на носилках лежал солдат Самсонов. Он страдал тяжелой дистрофией. Вдруг персонал медсанэскадрона засуетился — во двор вошел комдив. Выслушав доклад подполковника медслужбы, комдив подошел к Тагану.
— Старший сержант Байрамдурдыев? — спросил Коблов.
— Так точно, товарищ гвардии полковник. — Таган попытался встать и не смог, кровь проступила через бинты.
— За проявленные смелость и находчивость в боях с немецкими оккупантами вы награждаетесь медалью «За отвагу», — произнес комдив. — И вы, боец Самсонов, медалью «За отвагу». Второй номер вашего расчета, солдат Чарыев, за храбрость и оказание помощи товарищам при выходе из окружения будет представлен к ордену Славы третьей степени. — Полковник приколол Тагану и Самсонову медали и пожал им руки.
— Поправляйтесь! Да скорей обратно. Будем ждать! — И, козырнув, полковник пошел дальше.
— Товарищ старший сержант, товарищ Байрамдурдыев, — помолчав, начал Самсонов, — а вы знаете, что Григорий Петрович Коблов был первым часовым у Ленина?
— Как так? — изумился Таган.
— И при жизни охранял его в Кремле. Сколько раз Ленин разговаривал с ним. А когда Владимир Ильич умер, наш командир первым у Мавзолея на часы встал, первым пост номер один охранял.
Байрамдурдыев посмотрел на свою вторую медаль. «Он с Лениным разговаривал и со мной тоже», — невольно подумал Таган.
Совсем рядом послышался гул танковых моторов. За плетнями замелькали башни и стволы машин. Лязгнули гусеницы, один из танков остановился, и во двор вбежал молодой лейтенант в новенькой форме.
— Ну, чего приуныли, хлопцы? — весело заговорил он. — Лучше скажите, где тут дорога на Берлин?
«Ага, на Берлин! Конец Гитлеру приходит. Теперь скоро домой. Как там Алтынджемал? Может, лук уже поспел. Редиска, картофель скоро пойдет. Теперь легче будет…» — размышлял Таган, глядя вслед прогромыхавшей мимо могучей стальной коннице.
В госпитале Байрамдурдыев пролежал почти два месяца: у него началось заражение крови. Однако удачная операция, а главное, сильный организм победили. Таган быстро пошел на поправку.
Настроение у него было хорошее. Знакомая уже госпитальная обстановка не волновала, и Таган твердо знал, что, как только встанет на ноги, обязательно попадет обратно в свой полк.
Как и в первый раз, Тагана встретили во взводе Щипанова тепло и радостно. И Байрамдурдыев, коротко рассказав, как его лечили и с кем он встретился в госпитале, полез в вещмешок, вынул конверт и достал из него аккуратно сложенный лист бумаги.
— Вот смотрите, что я привез. Кто хочет, прочти громко. Здесь про тачанку. Я с лейтенантом в одной палате лежал. Просил его для вас записать.
Лист взял сержант Юрий Кардашенко и стал читать:
— «История про тачанку. До войны к нам в дом, в гости к отцу, приезжал Буденный. Семен Михайлович нам рассказал, как однажды против их небольшого партизанского отряда белые бросили несколько полков казачьей конницы. Тучей надвигались белоказаки на высоту, за которой укрылись партизаны. Все понимали, что противник может раздавить отряд красных своей массой. Отходить было поздно. К тому же с отрядом находились раненые и беженцы — старики, женщины, дети. Со страхом и мольбой смотрели они на Буденного, ожидая его решения. А Семен Михайлович не знал, что предпринять. Наконец сообразил: приказал освободить повозку и поставить на нее единственный в отряде „максим“. Пулемет и ездовой должны были, не обнаруживая себя, переезжать с места на место и давать из-за гребня высоты короткие и длинные очереди. Они так и поступили. Белые начали считать „пулеметы“: один… три… пять… Остановились, потоптались и наступать не решились. Повернули обратно. Тогда-то и возникла мысль оставить пулемет на повозке. Потом стали закреплять пулеметы на более легкие, рессорные экипажи и фаэтоны, конфискованные у богачей. Но они быстро приходили в негодность при езде по бездорожью. Но вскоре в Конной армии появились свои артиллерийские мастерские, там стали делать настоящие тачанки, с прочными колесами, металлическими осями и более мощными рессорами. При помощи подвижных тачанок был обеспечен „максиму“ маневр — стремительная смена огневых позиций, внезапность огневого налета и обстрел значительного пространства в различных направлениях. Так в Красной Армии и появилась тачанка».
Выслушав со вниманием рассказ, друзья — Ораз, Чары и Дурды Бабаев, грудь которых украшали такие же, как у Тагана, боевые медали, — поведали ему обо всем, что случилось за время его отсутствия. Оказалось, что Самсонова как наиболее подготовленного откомандировали на учебу в Москву. Тагану было жаль, что Самсонов уехал: старший сержант привязался к нему, как к младшему брату.
В расчете у Байрамдурдыева ездовым теперь стал Юдин, а подносчиками кряжистый молчаливый сибиряк Ломакин и паренек, еще моложе Самсонова, которого все звали Костей.
Утром 14 июля полк спешно снялся и двинулся к линии фронта. Неделю назад был освобожден Ковель, и теперь войска левого крыла Первого Белорусского фронта развивали успех. Оказавшись в авангардном отряде дивизии, 54-й полк с ходу ворвался в крупное село Любомль, выбил из него противника и двинулся дальше вдоль железнодорожного полотна к Бугу, к советско-польской границе. Конникам предстояло форсировать реку и овладеть польским городом Хелм.
Таган, еще не узнав в деле ездового Юдина и новых подносчиков, действовал осторожно, не так, как обычно. Это заметил командир взвода Щипанов. За Любомлем, на марше, он поравнялся с конем старшего сержанта и сказал, указывая на тачанку:
— Таган, надо больше людям доверять. Они не подведут.
Байрамдурдыев хотел было объяснить, что Костя совсем еще мальчик, не обстрелян и поэтому зря может погибнуть, но только сказал:
— Сами знаете, товарищ лейтенант, все будет в порядке.
Кавалерийский полк вырвался к Бугу буквально на гусеницах отходивших «фердинандов», прямо к переправе, по которой отступали побитые фашистские части. Завязался жестокий бой. Гитлеровцев сбросили в реку, многих взяли в плен, но отходящим все-таки удалось взорвать понтонную переправу.
Минометчики-артиллеристы, заняв позиции, открыли обстрел западного берега, в то время как саперы и сабельные эскадроны 54-го готовились к форсированию реки. Таган вместе с Оразом и Ломакиным мастерил плот для своего «максима». Костя набивал ленты. Юдин тоже не терял времени. Чуть в стороне он обнаружил стог сена и, сняв с убитых гитлеровцев кителя, принялся наталкивать в них сухую траву, мастеря своеобразные плавательные «жилеты». Тагану понравилась выдумка Юдина, тем более что «жилеты» в какой-то степени могли заменить табельное переправочное имущество — мешки Иолшина.
Незаметно к старшему сержанту подошел политрук.
— Дурдыев, — окликнул он Тагана, — на том берегу после боя найди меня. Есть дело. — Политрук улыбнулся.
Полки Мозырской дивизии первыми из частей Красной Армии форсировали Буг и ступили на польскую землю. Противник стремился во что бы то ни стало удержаться на западном берегу, остановить наступление советских войск. Пехотные дивизии, активно поддерживаемые танками, перешли в контратаку.
Первый эскадрон 54-го поднялся в рукопашную. У Тагана замолчал пулемет. «Где Ораз? Почему не подает ленту?» Старший сержант обернулся. Ораз неподвижно лежал на спине в луже крови. Таган подполз к другу, приложил ухо к груди. «Жив! Надо скорее в медпункт!» И почувствовал, как кто-то дергает его за рукав.
— Лента готова, — услышал он голос Ломакина. — А я ему подсоблю.
Таган приник к пулемету, глазом нашел цель и начал стрелять. Израсходовав пол-ленты, обернулся — Ломакин, взвалив на себя Ораза, под пулями выносил товарища с поля боя.
«Молодец сибиряк! Друг на деле познается», — подумал Таган и, расстреляв ленту, закричал:
— Костя! Костя! Где ты?
— Тут! Тащу коробки. Не волнуйтесь. Все в порядке.
Полк выстоял и помог тем самым без потерь переправиться остальным частям дивизии, которые, посадив сабельные эскадроны на машины танкового полка, на большой скорости устремились к городу Хелм.
После боя, уже на рассвете, Таган разыскал политрука.
— Вот, — протянул тот конверт, — выполняю просьбу Самсонова. Просил передать, как ступим на чужую землю.
Таган вытащил из конверта тетрадный листок, исписанный знакомым почерком, и стал по слогам читать:
«Дорогой старший сержант, товарищ Таган Байрамдурдыев, спасибо вам! Я всю жизнь буду любить вас, как старшего брата, и никогда не забуду вашу доброту и заботу.
Это мои любимые стихи белорусского поэта Петруся Бровки:
Спасибо, товарищ Таган, желаю, вам счастья!
Таган вздохнул: «Легко знакомиться, да разлучаться трудно», но что сделаешь — война.
Овладев городом Хелмом, а затем Люблином и Демблином, конники к октябрю вышли на рубеж Вислы, где заняли по ее восточному берегу глубокую, стабильную оборону. Здесь старший сержант Байрамдурдыев и встретил 1945 год.
Зима стояла мягкая, снега лежало немного, и после ночного сорокакилометрового броска всем было жарко. Перед рассветом старший лейтенант Леонид Касков остановил эскадрон в лесу. О своем новом командире, который принял подразделение в августе под Демблином, кавалеристы второго эскадрона говорили: «Ростом не вышел, зато умом богат», «Ловкий джигит, обходительный и справедливый».
Касков выслал вперед разведчиков. Те вскоре возвратились и доложили, что Одер находится всего в двух километрах. Берег реки пологий, подходы к нему открыты, лишь кое-где кустарник подходит к воде. Лед на реке тонкий, то здесь, то там полыньи, полные шуги. На восточном берегу ни солдат, ни населения не видно, лишь жалобно мычат коровы и блеют овцы. Переправ поблизости не обнаружено. На западном берегу окопы, траншеи, дзоты и доты.
— Ну, так что скажешь, Дурдыев? Готов ступить на немецкую землю? — спросил Касков. — Немецкий язык изучил?
— Так точно, товарищ гвардии старший лейтенант. Хальт! Хенде хох! Камрад. Так что все в порядке, товарищ командир, — ответил Таган и вытер носовым платком гладко выбритую голову.
К шести утра 28 января 1945 года второй эскадрон 54-го гвардейского, дважды орденоносного полка 14-й Мозырской кавдивизии вышел к Одеру. Простояв в обороне весь конец осени 1944 года и начало зимы, полк затем с боями форсировал Вислу и в составе дивизии генерал-майора Г, П. Коблова развил наступление на Томащув-Мазовецки, принял участие в разгроме сильно укрепленной полосы «Зубы дракона», в освобождении городов Лодзь и Калиш. Город Яроцин конники взяли с клинками наголо. Теперь же, пройдя за две недели более четырехсот километров, полк стал чуть южнее города Кюстрина перед последней значительной водной преградой. Всего в 60 километрах от них был Берлин.
К полудню из штаба дивизии пришел приказ: ночью, в пешем строю форсировать реку; второй эскадрон был назначен головным.
Днем над позициями конников то и дело висели «рамы», появлялись «хейнкели» и «фокке-вульфы». Их отгоняли «яки». Завязывались воздушные бои, в которых наши летчики, как правило, брали верх. Конногвардейцы, укрывшись в лесу и соблюдая строжайшие меры предосторожности, готовились к предстоящей переправе.
К вечеру на черном небе ярко замерцали звезды, но к полуночи северный ветер нагнал низкие тучи, и посыпал мелкий снежок, вскоре перешедший в пышные хлопья. Бойцы радовались снегопаду. Видимость сразу упала до двадцати метров.
В 24.00 в боевых порядках эскадрона появились командир полка гвардии подполковник Б. И. Кобяков, его заместитель по строевой части гвардии майор И. К. Клименко и другие офицеры полка.
Пулеметный расчет Байрамдурдыева должен был двигаться вплотную по правую руку комэска Каскова. Для усиления расчета ему были приданы пэтээровцы.
— Ну, как говорится, ни пуха вам, ни пера, Иван Кондратьевич! — пожелал подполковник Кобяков.
— К черту! — ответил майор Клименко. — Каждый боец знает свою задачу. Народ в эскадроне смелый, смышленый. Справимся. Забота — дойти до того берега. Лед все-таки тонковат.
— Так точно, дойдем, товарищ подполковник, не волнуйтесь, — поддержал Кусков майора, который должен был руководить проведением разведки боем.
— Главное — берегите радию. Помните: нужны точные и наиболее полные сведения об обороне. Ясно? Ну, пошли! — Кобяков пожал руки Клименко и Каскову, обнял их. — Вперед!
Перед эскадроном, слегка прихваченный льдом, лежал Одер. Беря начало от горных родников на юге, река вырывается из теснин и полноводием своим раздвигает берега до трехсот и более метров. Обычно они пологие, покрыты лесом, однако южнее Кюстрина, в районе Штенау–Лебуса, левый берег холмист, высок и обрывист.
За плотной пеленай снега берег не виден, но бойцам он представляется сейчас как грозный противник. Ни тонкий лед, готовый треснуть в любую минуту, ни пули гитлеровцев, обороняющих позиции, так не волновали воображение, как этот невидимый клочок земли, который для каждого мог стать последним. Бойцы несли с собой самодельные лестницы. Маскировочных халатов на всех не хватило, темные шинели броско выделялись на заснеженном льду.
Ораз, недавно вернувшись из госпиталя, и Ломакин, привязав веревки к хоботу, тащат «максим», поставленный на легкую волокушу. Чуть правее идут Таган, Юдин и Костя — все трое нагружены патронными коробками. Костя первым замечает полынью и негромко говорит:
— Товарищ старший сержант, вода!
Таган подает команду брать правее, и в тот же миг слышится глухой хлопок, и в небе змеится ракета. По цепи конников пронеслось:
— Бегом, марш!
До берега, который теперь казался в белесой тьме волнистым черным забором, оставалось чуть более полусотни шагов. Застучал пулемет, к нему присоединились автоматные очереди. Эскадрон, не отвечая, бежал вперед. Лед под ногами трещал, раскалывался. Кое-кто из бойцов падал в воду. Послышались разрывы гранат, крики, ругань. Добежавшие карабкались на берег, подсаживая друг друга.
В передних траншеях завязалась рукопашная. Таган и Юдин первыми забрались на береговой откос, уходивший уступом в реку, и оказались как бы в тылу двух вражеских пулеметных гнезд. Забросав их гранатами, старший сержант и ездовой поймали брошенные им снизу веревки и втащили пулемет. Но он пока бездействовал. В окопах и траншеях шел рукопашный бой. Пулемет из дальнего дзота бил по левому флангу эскадрона, попавшего под губительный огонь. Приказав Оразу и Юдину подавить огневую точку противника гранатами, Таган установил свой «максим» на бруствере и стал стрелять, тем самым вызвал огонь вражеского пулемета на себя. Он продолжал стрелять и зорко следил за товарищами. Не успели Ораз и Юдин отползти, как гитлеровцы поднялись в атаку. Их надо было остановить во что бы то ни стало, иначе второй номер и ездовой будут захвачены в плен.
Одна меткая очередь за другой прижимает цепи атакующих к земле. Но по «максиму» Байрамдурдыева открывает огонь выдвинувшийся вперед крупнокалиберный пулемет. Таган укрывается в окопе. Рядом Рахманов Атаджан. Он устанавливает противотанковое ружье. Выстрел — и гитлеровский пулемет выведен из строя.
Немцы снова поднимаются в атаку, и снова старший сержант заставляет их залечь. И так шесть раз!
Снег уже не идет. Немецкие ракеты ярко освещают местность. Вот из окопа выскочил офицер и упал, сраженный меткой очередью.
— Сорок! — ликующе кричит Костя.
— Что «сорок»? — спрашивает Таган.
— Сорок врагов уничтожили, товарищ старший сержант. Ура!
Сражение затихло лишь к трем часам утра. Эскадрон занял небольшой плацдарм, о чем Клименко тут же доложил по рации и получил задачу продвигаться дальше.
Еще во время боя гитлеровцы, увидевшие, что на левый берег вышел незначительный отряд, перенесли огонь минометов и артиллерии на середину Одера: они полагали, что через реку наведены переправы, и стремились помешать форсированию реки. С наступлением рассвета противник, перегруппировавшись, пошел в атаку.
Расчет Байрамдурдыева находился впереди на левом фланге. На него двигались плотные цепи врага. Уже можно было различить лица гитлеровцев, погоны, пуговицы на шинелях, а пулемет молчал. Командир эскадрона, занимавший наблюдательный пункт в полсотне метров сзади по траншее, беспокоился:
Поделиться книгой: