Солдат двух фронтов

— Держи веревку, — услышал он спокойный голос парторга.

С трудом передвигаясь в перемешанной с песком черной вонючей жиже и не чувствуя твердой опоры, Таган закрепил конец. Из лесу поднесли бревна, лапник. Бойцы налегли на веревки, вытащили из трясины Тагана и Репина, тачанку и выбившихся из сил коней.

Дальше дорогу пришлось прокладывать лесом.

На пятые сутки люди заметно осунулись, устали, но долг вел их вперед. С рассветом стало известно, что путь преградила обширная топь. Высланные вперед разведчики доложили обстановку. Они видели, как по незамерзшему болоту уходило на другую сторону небольшое стадо лосей. Солдаты пометили звериную тропу, и было решено использовать ее для продвижения в пешем строю, а рядом проложить гать. По ней должны были пройти три танковых полка, вся артиллерия, штабные и госпитальные автомашины, корпусной обоз.

Головная походная застава, ведомая разведчиками, пошла по дышавшей паром топи. За ней цепочкой, ведя навьюченных до отказа коней под уздцы, потянулись взвод за взводом. Таган, оставив пустую тачанку с Репиным до наведения гати, разобрал «максим», распределил части пулемета между бойцами расчета и ступил на тропу. Было непривычно и жутко идти — трясина плясала под ногами, чавкала, хватала за сапоги.

Нараставший гул вначале не насторожил — то мог подходить к переправе танковый полк. Но вот над болотом заметалась команда: «Воздух!» Те, кто был близко к твердому берегу, заспешили, а тем, кого команда настигла посреди топи, пришлось принять все меры, чтобы замаскироваться.

Молодой боец-казах шагнул в сторону осоки, оступился и тут же провалился в яму по горло. Никто не успел прийти к нему на помощь, и трясина поглотила его. Связист, тянувший провод, прыгнул на кочку. Тонкий ледок вокруг треснул, кочка пошла из-под ног и перевернулась. Боец выпустил из рук катушку, стал тонуть. Кто-то успел бросить ему жердь. Он вцепился в нее и замер.

Высоко в небе шли на восток звенья вражеских бомбардировщиков. Их сопровождали «мессершмитты».

Движение по болоту прекратили. Работали только саперы и те, кто помогал им валить деревья, укладывать поверх трясины бревна и обрубленные ветки.

Прокладку гати закончили вскоре после обеда, но движение по ней было запрещено. Ждали наступления сумерек.

Ближе к вечеру путь открыл повар Гриша. Кашевар прикатил с дымящимся ужином и принялся за свое излюбленное: «Раз-раз — следующий». Однако не успел он обслужить первый взвод, как со стороны охранения донесся собачий лай и тут же послышалась автоматно-пулеметная стрельба.

Эскадрон занял оборону. Выяснилось, что лес прочесывают цепи карателей с собаками. Завязался бой.

Таган, оставив Ораза у «максима», с которым в густом лесу тяжело было передвигаться, стал преследовать немцев. Уложив гитлеровца меткой очередью из ППШ, Таган помчался за ломившимся сквозь чащу здоровенным детиной в тулупе. Тот яростно отстреливался, а когда кончились патроны, поднял руки.

— Меня насильно взяли в полицию. Я не хотел! — прокричал парень.

— Молчи, сволочь! Руки на голову. Поворачивай обратно, — приказал Таган.

Пленный не двигался. Пристально глядел на старшего сержанта.

— Зачем? Ты ж нерусский! Отпусти. Что тебе? Чего ты их защищаешь? Ты ж нерусский? Отпусти, говорю. Тебе свою родину защищать надо. Идем со мной. Ты же нерусский, брат!

Таган не сразу понял, о чем шла речь, а когда сообразил, как кошка, прыгнул и сунул дуло автомата верзиле в живот. Человек согнулся, и Таган ударил его прикладом по спине.

— Это я нерусский? Ты нерусский! Ты предатель, сволочь! — Таган стал неумело ругаться, мешая русские и туркменские слова.

Взятый Байрамдурдыевым оказался заместителем командира отряда карателей, которые были посланы из Мытвы на подавление партизан.

Конники на своем пути еще не раз встречали карательные отряды — все они высылались на подавление действовавших в лесу партизан. Противнику не могло прийти в голову, что в диких, заболоченных лесах, с тыла к Мозырю продвигаются не партизаны, а в полном составе кавалерийский корпус.

К исходу 9 января соседний полк вышел в район крупной деревни Прудок. Мела сильная пурга. Разведчики подобрали в лесу замерзавшего старика. Одели его, накормили. Он проводил передовые подразделения полка к постам охранения немцев, указал, где размещались штаб и склады. Бесшумно сняв часовых, конники начали атаку. Она была настолько неожиданной, что гитлеровцы не смогли оказать сколь-нибудь серьезного сопротивления.

Второй эскадрон должен был захватить склады, оборудованные неподалеку от Прудка в лесу. У землянок, обнесенных колючей проволокой, к которым подошел Байрамдурдыев со своим расчетом, стояли танкетки.

Метель не унималась. Ветер с посвистом швырял хлопья мокрого снега в лицо, за голенища сапог, за ворот шинели. Автоматная очередь сразила часового. Таган принялся устанавливать свой пулемет.

— Разворачивай, заряжай! — скомандовал он.

На крыльцо избы, стоявшей перед длинными землянками, вышел офицер в наброшенной на плечи шинели. Он окликнул часового. Раз, другой — тот не отвечал. Тогда офицер схватил железный ломик и торопливо застучал им по висевшему рядом с дверью обрубку рельса. Одновременно со стороны Прудка донеслись звуки частых выстрелов и взрывов. Через минуту-две из избы и близлежащих землянок стали выскакивать солдаты с автоматами в руках. Конники открыли огонь, но Таган ждал. Он верно рассчитал, что главная сила в обороне складов — танкетки. К ним он не должен был допустить ни одного врага. И его очередь настала!

В Прудке и его окрестностях, где размещался штаб тыла 3-й немецкой армии, было захвачено 2500 пленных, 2000 лошадей, 500 грузовиков, танков и бронемашин. В лесных складах находились запасы трехмесячного довольствия 100-тысячной армии.

После похорон погибших в бою товарищей, уже перед самым выступлением на Мозырь, в полк прибыл гвардии полковник Коблов.

— Товарищи! Фашисты нос боятся высунуть на улицу — греются на печке. Мы и нагрянем им, как снег на голову, и будем бить так же, как били в Прудке. Вперед, славные конногвардейцы! До встречи в Мозыре! — Комдив произнес свою короткую речь, не слезая с коня.

Однако чтобы прорваться к городу, необходимо было преодолеть сильный заслон, который выставили гитлеровцы. С рассветом 14 января заработала полковая артиллерия и минометы, на позиции врага поползли танки и прозвучал призыв:

— Коммунисты и комсомольцы, за командирами… первыми… вперед!

Эскадроны ринулись в атаку. Сопротивление врага было сломлено, и конники устремились к Мозырю.

Опережая отступавшие в панике вражеские части, кавалеристы ворвались в город. Но на улицах им пришлось спешиться: то здесь, то там фашисты оказывали сопротивление.

Полк майора Романенко проследовал к железнодорожной станции. На вокзале под парами стояли не успевшие уйти эшелоны, груженные техникой и награбленным добром.

Таган со своей тачанкой вылетел на привокзальную площадь. Там он увидел, как пожилая женщина, плача, говорила что-то военврачу гвардии капитану Бабаджанову.

— Таган, гель! За мной! Мать говорит — за депо в сараях заперты люди! — крикнул тот Тагану.

В пакгаузы было согнано несколько тысяч советских граждан для отправки в Германию. Гитлеровские артиллеристы прямой наводкой били по баракам. Таган развернул тачанку, что-то крикнул по-туркменски Оразу, и они потащили «максим» в двухэтажный дом, стоявший рядом. Самсонов с патронными коробками поспешил за ними. Вскоре с чердака застрочил пулемет, кося орудийную прислугу. Пушки замолчали, и в пробоины от орудийных снарядов из бараков стали выбираться люди.

— Якши, Таган! Большое дело сделал. Сообщу командиру, — сказал Джума Бабаджанов отличившемуся пулеметчику.

Под вечер Таган сидел с Самсоновым на скамейке у разбитого вокзала, когда кто-то положил ему руку на плечо. То был парторг четвертого эскадрона 56-го полка Ашир Мурад Кошаев.

— Салам, Таган! Рад тебя встретить. Давно не виделись. Как поживаешь?

— Да все в порядке, Ашир Мурад. Сагбол. Вот, говорю, еще один город есть.

— Ты прав. Только много еще городов придется освобождать, Таган.

— Много-то много, но сколько еще?

— Сколько — не знаю. Все зависит, как пойдем дальше. Но год воевать еще будем! Готовься. Что из дому пишут?

— Да, слава аллаху, все хорошо. Моя Алтынджемал теперь в колхозе работает.

— И моя Айна. Как им там с мужской работой? Не знаю… Но письма хорошие пишет.

— Скорей бы победа, Ашир Мурад, — сказал срывающимся голосом Таган, впервые остро, до боли ощутив тоску по жене, детям, по родному аулу. — Сколько крови… Мы ведь его хорошо бьем, а он не сдается.

— Не жди, Таган. Пока Берлин не возьмем, воевать будем. — Кошаев повысил голос. — Знай и всем скажи — путь туркмена домой, как и каждого солдата, лежит через Берлин. Другого пути нет. Дойдем до Берлина — дом сразу станет близко.

К вечеру полк получил задачу двигаться на Туров. Гвардии майор Романенко перед походом был во втором эскадроне и поздравил бойцов с приказом Верховного Главнокомандующего. Байрамдурдыеву он сказал:

— Дурдыев, ты молодец! Большое тебе спасибо. Многим людям из бараков ты жизнь сохранил. Представим тебя к награде.

Старший сержант радовался, что о нем так говорят. Но еще большую радость он испытывал, слушая приказ Верховного Главнокомандующего:

«Войска Первого Белорусского фронта, в результате умелого обходного маневра, сегодня, 14 января, штурмом овладели областным центром Белоруссии городом Мозырь и крупным железнодорожным узлом и городом Калинковичи — важными опорными пунктами обороны немцев на Полесском направлении.

В боях за овладение городами Мозырь и Калинковичи отличились войска генерал-лейтенанта Батова, генерал-лейтенанта Белова, генерал-лейтенанта Крюкова, генерал-майора Константинова…

В ознаменование одержанной победы соединения и части, наиболее отличившиеся… представить к присвоению наименований Мозырских и Калинковичских и наградить орденами.

Сегодня, 14 января, в 21 час столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует нашим доблестным воинам, освободившим Мозырь и Калинковичи, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий.

За отличные боевые действия объявляю благодарность всем руководимым вами войскам…»

14-я гвардейская, дважды орденоносная дивизия получила наименование Мозырской.

Таган слушал и думал: «Вот бы Алтынджемал прочла и догадалась, что это обо мне тоже. Скоро! Скоро дойдем до Берлина, моя Алтынджемал, и я возвращусь домой».

Глава V. ПОДВИГ

В первой половине апреля 1944 года 7-й гвардейский кавкорпус должен был в районе населенных пунктов Пинвалье и Заглинки прорваться в тыл противника, отвлечь на себя и сковать действия его основных сил перед Ковелем.

Совместный удар 14-й и 15-й дивизий не принес успеха. Часть майора Романенко оказалась в окружении.

Бой нарастал. Неотвратимо, стремительно, угрожающе. С каждой минутой все плотнее становилась интенсивность огня, сильнее и чаще рвались снаряды и мины. Со стороны леса, в котором был укрыт противник, показались танки и самоходные орудия. Кавалеристы без поддержки артиллерии вели борьбу с бронированной техникой, используя противотанковые ружья, гранаты, бутылки с зажигательной смесью. Пехоту, идущую за танками и самоходками, встретили залповым огнем стрелкового оружия.

— Ручному пулемету — прямо кусты, на три пальца левее пулемет противника. Шесть. Короткими очередями. Огонь!

— Гранатомету — прямо холм, скопление групп противника. Дистанция триста, пять гранат. Огонь!

— Взвод, по наступающей цепи залпом. Огонь!

— Огонь! Огонь!

Со всех сторон, перекрывая гул боя, неслись команды.

Таган, вцепившись в ручку «максима», выжидал, подпуская цель поближе. В душе неудержимо закипала злоба.

— Гады! Звери! Получай! На! — Голос Тагана перекрыла дробь пулемета, наповал косившего врага.

Ораз открыл глаза — ему всякий раз казалось, что Таган играет со смертью, так близко подпуская противника. Лента змеилась из ящика, и второй номер успокоился. Рядом из автоматов стреляли Самсонов и Кондаков. Брошенная граната разорвалась в десяти шагах от их позиции, не причинив никому вреда.

— Эскадрон, за мной, в атаку! — прозвучал приказ комэска, поднимавшегося из окопчика. — Вперед, в атаку!

Пробежав с полсотни метров и увлекая за собой бойцов, старший лейтенант поравнялся с пулеметом Байрамдурдыева.

— Эскадрон, в штыки, за Родину! Ур-рра!

На поле завязалась рукопашная. В ход было пущено все: гранаты, приклады, штыки и клинки. Гитлеровцы дрогнули и стали отступать. За ними повернули танки и самоходки, и только тогда артиллеристы полка, развернув орудия, открыли огонь по отходящему врагу.

С рассветом 54-й полк, в составе около двух тысяч бойцов, оставшихся практически без коней, без должного количества артиллерии, опять вел неравный бой.

Не успели бойцы отбить первый натиск, смахнуть пот с обветренных лиц и перевязать раны, как фашисты снова поднялись в атаку. И она была отбита. Но, как только немцы начали откатываться, поступил приказ командира полка эскадронам отойти на более удобные позиции.

Заметив, что кавалеристы отходят, гитлеровцы остановились и начали преследование.

Таган, приказав товарищам отходить с пулеметом, сам остался, чтобы их прикрыть. Когда он побежал за последним взводом эскадрона, то почувствовал нестерпимую боль в ноге, захромал и остановился.

Гитлеровцы, полагая, что они сейчас легко захватят «языка», изменили направление и, не стреляя, бросились к нему.

Тогда Таган вскочил на ноги, развернулся в сторону немцев и швырнул в них связку гранат. Раздался взрыв, поваливший на землю не менее дюжины фашистов, а старший сержант бросился бежать к своим… в одном сапоге. Это было так неожиданно и смешно, что, как иной раз бывает в самые трагические минуты, в рядах конников раздался хохот.

Старшего сержанта встретил комвзвода Щипанов.

— Товарищ гвардии лейтенант, извините, сами знаете, нога болит. Натер, понимаете!

— Ничего, это пройдет! А ты молодец, Дурдыев!

— Почему в одном сапоге? Где второй? — строго спросил подошедший старшина эскадрона.

— Товарищ старшина, ногу натер. Бежать не мог. Не беспокойтесь. Имущество будет в порядке, сапог обязательно найду. — Все, кто слышал Байрамдурдыева, улыбались.

Однако подобрать свой сапог Тагану не удалось. В течение дня полк отбил еще не одну атаку врага, неся ощутимые потери, и было решено, дождавшись ночи, начать отход, чтобы к утру возвратиться на восточный берег Турьи. Ближе к вечеру Байрамдурдыев получил у старшины новую пару сапог.

Сумерки быстро приближались. Солнце, нехотя проглядывая сквозь рваные хмурые тучи, садилось за лесом. По полю потянулась легкая, чуть влажная дымка, предвещавшая ненастье. И действительно, не успели разведчики уйти на выполнение задания, как заморосил дождик. Теплый, весенний, но малорадостный.

Разведчики возвратились с плохими сообщениями. Пути отхода на восток, за Турью, были отрезаны, дороги перехвачены танками и мотопехотой до двух батальонов, располагающих бронетранспортерами нового типа, на которых стояли тяжелые восьмиствольные минометы.

Обстановка складывалась тяжелая. Прямо перед полком — превосходящие силы противника. Слева и сзади — болото, переправа через Турью блокирована, большак на Ковель оседлан крупной частью немцев.

Командование приняло решение — проложить по топи гать. За час до наступления рассвета полк ушел за болото, еще глубже в тыл противника, со всем оставшимся у него хозяйством.

На пятые сутки кавалеристов настигли и окружили жандармские части и истребительный батальон. Тишину по-весеннему дышавшего леса нарушил голос громкоговорителя — немецкое командование предлагало полку добровольно сдаться в плен и сулило всевозможные блага.

Предложение было зачитано на украинском, узбекском и туркменском языках.

— Лучше быть нищим на Родине, чем шахом — на чужбине! — сказал Байрамдурдыев стоявшему рядом парторгу Жулинскому. — За нас не волнуйтесь! Будем драться до последнего, а последний… сами знаете… Туркмен в плен не сдается!

Через трое суток фашисты попытались уничтожить полк, но он устоял и снова вырвался из окружения.

Перемещаясь днем и ночью, выдерживая бои с арьергардами жандармов, преследовавших конногвардейцев по пятам, полк ждал помощи.

В ночь на двенадцатые сутки была съедена последняя конина, поделены черные сухари. Дожевав свою долю, Таган посмотрел на Самсонова, полез за пазуху. Там в аккуратно завязанном уголке платочка лежал кусок колотого сахара. Таган раскрыл нож и позвал Ораза. Тот взглянул на сахар, на Самсонова, громко глотнул слюну и, только покачав головой, возвратился на свое место. Самсонов тут же убрал уже протянутую было руку, но Таган заметил, как юноша недовольно провел языком по пересохшим губам и, подумав: «Дитя сильнее шаха», — молча вложил в ладонь Самсонова весь липкий кусок. Тот, как ребенок мороженое, лизнул сахар языком, еще и еще раз. Надкусил. Сразу посерьезнел и вопросительно посмотрел на Тагана. Старший сержант одобрительно кивнул.

— Ешь. Тебе надо. Ты молодой…

Утром по позициям конногвардейцев ударили подтянутые минометы. Появились самолеты, и в который уже раз за эти тяжелые дни малыми силами, без боеприпасов пришлось разрывать кольцо и уходить еще глубже в лес. В полку оставалось менее пятисот бойцов, изнуренных бессонницей и измученных голодом. На каждого приходилось по два патрона.

Все эти дни полковое знамя, обернув его вокруг груди, нес начштаба гвардии майор И. К. Клименко, которого охранял специально выделенный взвод автоматчиков.

Еще только начиналось в высокой дубраве щебетанье птиц, как дозор охранения обнаружил немецкого офицера, который «вел» за собой пятнадцать нагруженных мешками с провиантом и боеприпасами, до зубов вооруженных кавалеристов из 14-й дивизии. То был отряд дивизионной разведки, отправленный полковником Кобловым на поиск 54-го полка. По пути конники захватили в плен вражеского офицера, и он указывал путь к полку, ночью проводил сквозь сторожевые посты, отдавая конногвардейцам приказы на немецком языке.