Помоги проекту - поделись книгой:
Таган приподнялся на локтях.
— Доктор, — позвал он виноватым голосом, но сестра уже закончила перевязку, и военврач распорядился:
— В палату!
Весь день сержант размышлял над тем, как он завтра объяснит врачу, что вовсе думает не о доме, что хочет как можно быстрее возвратиться к себе в полк. Он боялся, что ему это не разрешат, если он скажет, что рана приносит нестерпимую физическую боль.
К вечеру в школу, где расположился госпиталь, приехали артисты. Они выступали в раздевалке на первом этаже. Класс, в котором лежал Таган, находился рядом. И хотя он не видел артистов, хорошо слышал все, что они читали и пели. После концерта показывали «Чапаева».
— Так вы из казахов или узбеков будете? — спросил сосед, младший лейтенант, с простреленным плечом.
— Я, товарищ младший лейтенант, из Туркмении: Ашхабад слышали? Рядом Геок-Тепе. Там наш колхоз, — ответил Таган.
— А, Туркменистан! Знаю. Мой дядя, брат отца, текстильщик из-под Твери, в тридцатом году как двадцатипятитысячник работал в туркменском колхозе.
— Ваша фамилия Фетисов?
— Нет. А что?
— У нас в районе Геок-Тепе был один из них. Фетисов его звали. Из этого самого города Тверь. В аулах Янги-Кала, Изгант и Бабараб работал. Много сделал. Хороший человек.
— Расскажите, пожалуйста, как это было.
Таган смутился, провел языком по губам.
— Если устали или болит, не надо, тогда в другой раз.
Но Таган уже унесся воспоминаниями в прошлое и неожиданно для самого себя бодро заговорил:
— В старой Туркмении многие бедно жили. Аул наш почти в песках лежал. Воды мало, а беднякам ее всегда недоставало. Все говорили: «Дороже золота дитя, но воды — дешевле». В аул вода шла из речушки Секиз-Яп, по одному из восьми арыков. Воды мало, и аульчане деньги собрали и кяриз[4] рыли. А воду распределял арчин Муратли-Докма — старшина. У него единственный в ауле кирпичный дом был.
— Это в каком году происходило-то?
— Уже в Туркмении Советская власть была. А мы все по-прежнему жили. Немного лучше стало летом двадцать шестого. Земельно-водную реформу провели. Батраки стали на собственных полях работать. Коммунистам аула полегче стало. Но богатые еще сильные были.
Таган хотел было повернуться на бок, но нога не повиновалась. Казалось, на живот поставили котел с кипящей водой. Отдышавшись, он продолжал свой рассказ.
Сержант поведал соседу о том, как осенью 1926 года на верблюдах в аул прибыли две женщины — Мария Георгиевна Наберкина и Хатфия Тайбулина, чтобы организовать в ауле ясли и детсад. Коммунисты и комсомольцы Гокчаев Сальпи, Аннабердыев Атамурад, Меляев Мамеддурды, Довлатов Паша реквизировали дом арчина Муратли как имущество, нажитое за счет чужого труда, и отдали его под ясли и детсад. Не сразу женщины аула поверили в новое. У многих улыбку и неверие, а у иных и издевку вызывал внешний вид Хатфии — пятнадцатилетней девушки, хрупкой, как тростинка, слабой, как летний ветер. Но когда Хатфия одна, маленькая и, казалось, беспомощная, бесстрашно выступила против бая, купившего себе в жены двенадцатилетнюю девочку, и помешала этой сделке, женщины стали уважать ее и начали понемногу доверять ей своих детей.
— Уже в двадцать восьмом — в тот день у нас в ауле колхоз организовывался, у бая Мамятча-Молла часть земли и лавку в Геок-Тепе отобрали, — тогда он на Айсулу (мы так прозвали Хатфию — «Красавица луна») с ножом бросился. Ему помешали, и он в Иран ушел. Батраки и самые бедные дайхане объединились. Плуги были только деревянные. Три верблюда и две лошади в колхозе оказалось. Отец мой шорник — чарыки[5] шил, уздечки и хомуты ладил.
— А вам сколько лет тогда было? — спросил сосед, протягивая здоровой рукой Тагану стакан воды.
— Девятнадцать. Я с отцом сразу в колхоз пошел. Трудно было. Мало кто грамоту знал. Все же в колхозе урожаи лучше, и колхозникам легче жилось. А когда первый трактор появился, совсем дело хорошо пошло. Старики, правда, говорили: «Там, где трактор пройдет, травы не будет, вода иссякнет, урожаев не будет, земля родить перестанет».
— И вы не боялись?
— Как не боялись? Очень боялись. Но в других местах ничего не случалось, а мы тоже хотели по-новому жить. Тракториста — первым у нас Чарыяр был — грешником звали, Хартеджалом[6]. А мы продолжали работать.
В Туркмении в те годы, с 1930-го до середины 1933-го, новое в борьбе со старым одерживало верх. Баи, духовенство, торговцы, лишенные прежних прав, чувствовали, что проходят годы, а дела молодой республики крепнут. Вот отчего басмачество тогда вспыхнуло с новой силой.
В колхозе «Большевик» был создан ополченческий отряд «Кизыл-таяк»[7]. Он выступил против басмачей Дурдымурда, которые нападали на колхоз, не раз громили правление, школу, детсад, ларьки, грабили колхозников, уводили с собой в пески скот и лошадей. Новое одерживало победу.
Обо всем этом и рассказал Таган в ту ночь своему соседу.
На следующий день Таган, краснея от усилий и от стыда, сказал врачу правду. Тот подробно расспросил его о характере боли.
— Вот теперь мне ясно, — сказал полковник медицинской службы, поглаживая бородку, — а то сами напортили бы дело, молодой человек. Кстати, скажите, Байрамдурдыев, что это у вас, туркмен, за обычай такой — не позволяет стонать, просить о помощи? Вашего брата туркмена пилишь, режешь, а он молчит, только губы кусает. Это как понимать: жаловаться — у вас значит признавать слабость, так, что ли?
— Не знаю, товарищ военврач. Я-то не стонал — скорей в полк хотел.
— А ведь мог без ноги остаться.
Лечение заняло два месяца. Тагану дважды делали операцию. Для окончательной поправки он был направлен в выздоровительный батальон, стоявший в селе Старый Дуб Орловской области.
С каждым днем Таган чувствовал себя лучше. Но у него вдруг стал пропадать сон. Его терзали сомнения. Куда отправят? Как попасть к своим? С этими просьбами Байрамдурдыев по три раза на день обращался к командиру батальона. И не напрасно. Однажды на плацу перед казармой появился офицер в кубанке, представитель тыла Белорусского фронта, собиравший по выздоровительным батальонам кавалеристов.
Сержанта Байрамдурдыева он взял с собой.
Глава IV. РЕЙД
Спрыгнув с подножки полуторки, Таган поправил ремень, поудобней пристроил вещмешок и направился к крайнему дому.
Во двор он вошел бесшумно, и первое, что увидел, заставило радостно забиться его сердце. Рядом с крыльцом хаты, крыша которой была когда-то тронута пожаром, на расчищенном от снега «пятачке» закипал черный от сажи кофейник. Оджак — очаг, отрытый в земле, так могли устроить только руки туркмена.
— Хей, земляки, кто тут есть? — крикнул Таган, и тут же из-за угла хаты с винтовкой наперевес выскочил часовой.
— Чего орешь? А ну, покажь документы!
Таган с готовностью полез в карман. На крыльце появились командир минометного расчета сержант Омар Курдов и боец Чары Нурсахатов. Обоих марыйцев Таган хорошо знал.
— Эс-салам-алейкум! — поздоровался с ними Таган, протягивая документы часовому. — Думал, никогда не найду.
— Хыдыр[8] милостив, — сказал Чары, спрыгнул с крылечка и дружелюбно протянул Тагану обе руки. — Понимаешь, друг, он ранен был, сильно ранен. Думал, своих не найдет, а нашел… — Туркмен обернулся к часовому.
— Ну, и я говорю, пусть проходит, раз свой. Но орать-то чего не по-нашему?
— Проходи, Таган. — Омар жестом пригласил сержанта в дом. — Поздравляю с возвращением. Сачак[9] полон еды. Сейчас и свежий чай будет.
— Сагбол, Омар-джан, — ответил Таган. — Сначала в штаб полка надо. Потом, если время позволит, обязательно зайду.
— Я провожу, — с готовностью предложил Чары, связной командира эскадрона.
Таган приветливо кивнул часовому, внимательно слушавшему непонятную речь.
— Спасибо, друг, — сказал Таган по-русски. — Сагбол.
— Да не за что. Раз свой, добро, что возвратился.
Таган улыбнулся. Стоявший на часах солдат ответил тем же — ему была понятна радость встречи туркмена с земляками. По дороге в штаб Чары рассказал о событиях, случившихся за три месяца отсутствия Тагана.
Во взводе пулеметчика тоже встретили тепло. Командир, гвардии лейтенант Щипанов, подробно расспросил сержанта о ранении, о том, как его лечили, и в заключение сказал:
— Отлично, Дурдыев! Принимай расчет. Будем и дальше воевать вместе. С такими, как ты, легко.
Друг Ораз и комсомолец Самсонов не знали, как выразить Тагану радость по поводу его возвращения.
Самсонов переписал стихи поэтов, побывавших у них в полку за время отсутствия Тагана.
— Вот, товарищ сержант, вам на память. Поэт Лев Ошанин. — Самсонов прочел стихи вслух.
Ораз не сразу вспомнил, что он хранит письмо для Тагана. Спохватившись, полез в мешок и с извинениями передал другу треугольничек. Таган, получивший весточку от родных в госпитале, не стал читать при всех и спрятал письмо в нагрудный карман гимнастерки.
Тогда Ораз развернул свое:
— У меня все живы, здоровы. Довольны, что в колхозе хорошо закончили год. Мужчин нет, одни старики и женщины, а план выполнили.
— У вас земля богатая — воды много, — вздохнул Таган и подумал, что у них в Ахале добывать воду из-под земли, рыть артезианские колодцы не под силу старикам и женщинам.
— Вот смотри, в последнем письме прислали.
Таган дважды прочел текст письма-наказа туркменского народа своим воинам: «Помни, кизыл-аскер! Помни, джигит! На берегах Азовского моря, в степях Украины, в русских равнинах и под Ленинградом ты защищаешь солнечную Туркмению, родной аул, мать, жену и детей своих. Пусть это сознание укрепляет силу руки твоей и повышает меткость твоего глаза. Родина требует, чтобы каждый из вас в жестоких боях с врагом показал себя храбрецом, презирающим смерть».
Через два дня после возвращения Байрамдурдыева в полк прибыл начальник политотдела дивизии гвардии полковник Узаков. Часть построили на площади перед штабом. Командир полка гвардии майор Романенко торжественно сообщил, что советские войска успешно продолжают начатое в сентябре наступление и что командование высоко оценивает действия 7-го гвардейского корпуса, особенно «дела нашего 54-го кавполка».
В торжественной тишине бойцам и командирам были вручены боевые ордена и медали.
Когда Таган услышал свою фамилию, он не поверил. Полковник Узаков повторил:
— Гвардии сержант Таган Байрамдурдыев, пулеметчик, за боевые заслуги и проявленную храбрость под Черниговом награждается медалью «За отвагу». — А когда Таган подошел, полковник добавил: — Исход крупного сражения, в котором вы отличились и были ранены, в нашу пользу решила конница. В этих боях вы лично проявили храбрость. Поздравляю вас.
Таган от смущения произнес положенное «Служу Советскому Союзу!» по-туркменски и тут же по-русски. Все заулыбались. В ту минуту Таган больше всего сожалел, что отец не мог видеть эту медаль на груди сына.
Вечером в эскадроне только и говорили, что о полученных наградах. Ораз, Самсонов, Чары поздравляли и вспоминали бой под Куликовкой, а когда комвзвода лейтенант Щипанов сказал: «Достойно заслужил, Дурдыев. Молодец!» — Таган подумал о друге Мураде, который погиб под Сталинградом и за которого он должен отомстить.
В те последние дни 1943 года 7-й гвардейский кавкорпус занимал оборону на правом крыле Белорусского фронта, войска которого в тяжелых сражениях стремились продвинуться вперед. Однако следовало преодолеть мощную глубоко эшелонированную оборонительную полосу, созданную противником по реке Припять, на линии городов Ельск–Мозырь–Калинковичи.
Древнейший белорусский город Мозырь, основанный еще в XII веке Юрием Долгоруким, речной порт, важный узел шоссейных и железных дорог, лежал на возвышенном правом берегу, как на ладони. С левого берега хорошо были видны отдельные здания — Дома Советов, театра, речного вокзала; поблескивали в солнечных лучах купола трех городских церквей: соборной Михайловской, Спасской и Николаевской. Узловатые, искореженные войной, тянулись к небу из охваченной тонким ледком Припяти фермы разбитых трех деревянных и одного железнодорожного мостов.
Город был совсем рядом, но каждая пядь равнинной земли перед ним простреливалась ураганным артиллерийско-минометным огнем. По данным разведки, гитлеровское командование продолжало стягивать к линии своей обороны крупные резервы. Судя по всему, оно намеревалось с плацдарма Мозырь–Калинковичи нанести мощный контрудар.
Вот тогда-то у командующего фронтом генерала армии К. К. Рокоссовского и возникла мысль использовать кавалерию. 7-й кавкорпус подняли по тревоге, и он ускоренным маршем двинулся с севера на юг, от станции Нахов к городу Наровля. Рокируясь, конники продвигались ночью. У Наровли корпус получил боевую задачу.
Перед самым выступлением в 54-й полк приехал новый командир 14-й дивизии полковник Григорий Петрович Коблов.
Морозило, дул холодный северный ветер, в лесу было сыро, и от этого холод прохватывал с удвоенной силой.
— Товарищи бойцы и командиры, — обратился полковник Коблов к полку. — Нам предстоит выполнить очень серьезное задание командования. От этого зависит успех действий всего нашего фронта! Мы, кавалеристы, должны показать, на что способны мы, наши кони и наши сабли. Я уверен, что каждый из вас умело проведет предстоящую операцию, проявит смелость. Бесстрашием мы одолеем врага.
Не успели конники разойтись к лошадям и выкурить по цигарке, как зазвучали команды:
— По коням! В строй становись! — Командир эскадрона показывал рукой, где строиться, и отдавал распоряжения о высылке походного охранения.
Через час, перед самыми сумерками внезапно, совсем, казалось, рядом, заговорила артиллерия. Это наши пехотные части расчищали путь для наступления. Второй эскадрон вышел из лесу на дорогу, но тут же от хвоста колонны к голове пронеслась команда: «Повод вправо».
На полном ходу к расположению передовых позиций пехоты двигались танки, которым предстояло взломать рубеж противника и увлечь за собой пехотинцев.
На опушке, за которой редел лес и открывалась заброшенная пашня, эскадрон был остановлен. Канонада слышалась и слева и справа. Гул боя нарастал. К двадцати двум часам противник дрогнул, начал отступать, и тогда в горловину прорыва устремились дивизии кавкорпуса. Преодолев глубину тактической обороны, корпус резко повернул направо и стал уходить в лесные дебри, по бездорожью, на север.
К утру, подтянув за ночь резервы, гитлеровцы организовали контрудар. Наши пехотные части, сохраняя живую силу и технику, отошли на свои прежние позиции, за которые немцев не пустили.
В результате этого маневра у противника сложилось впечатление, что к нему в тыл прошел партизанский отряд. На подавление его выслали карателей. Тем временем корпус, совершив за ночь многокилометровый бросок, к утру уже находился западнее Ельска.
Дальше предстояло самое сложное. Не обнаруживая себя, корпус должен был незамеченным преодолеть более сотни километров по нехоженым лесам и болотам, разгромить крупный штаб противника в Прудках, с тыла ударить по оборонительной линии немцев и овладеть городом Мозырь.
Головной была назначена 14-я дивизия. Двигались по азимуту, только в темноте, а если днем, то в густом тумане по два, от силы три километра в час. Ни дорог, ни просек, ни даже троп. И чем дальше от Ельска, тем угрюмее шумели сосновые боры, тем гуще становился ельник, тем коварнее — болота. Там, где тонким слоем лежал снег, на каждом шагу подстерегали незамерзающие болотные «окна» — страшные для человека и коня, неодолимые для обоза, артиллерии, танков.
На привалах, особенно по ночам, наполненным непривычными звуками и запахами, туркмена, привыкшего к вольному раздолью, охватывал суеверный страх. Таган поднимался тогда с нарубленных, согретых телом веток и шел к лошадям. Он должен был что-то делать, но только не оставаться наедине со своими мыслями.
К исходу третьих суток второй эскадрон 54-го полка шел впереди и вместе с саперами прорубал в пуще дорогу. Густой ельник неожиданно запестрил березой и ольхой. Лес поредел, и перед глазами Тагана возникли барханы Каракумов…
Старший сержант — на погоне Тагана уже красовалась широкая лычка вместо трех узких — огляделся: кругом все по-прежнему усердно работали. Удивление он прочел лишь в глазах Ораза.
— Что случилось? — спросил Григорий Жулинский, только что поваливший на землю объемистую липу.
— Каракумы, товарищ парторг! Пески! — обрадованно сказал Таган.
— Нет, Каракумы — это там, у вас, — ответил, улыбаясь, бывалый солдат. — А это дюны.
Таган, увлекая за собой Ораза, побежал к дюнам, нагнулся. Жесткий песок неприятно заскрипел, обжег холодом руки. Таган убедился, что перед ним не теплые барханы Аралак-Кума, вплотную подступающие к родному аулу. На дюнах не росли ветвистый саксаул, плакучий, как ива, сёзен, колючий кустарник черкез, не было видно ни ползучего кандыма, ни ершистого аджибиона[10]. Тщетно среди красильного дрока и русского ракитника в пожухлом, опаленном первыми морозцами и слегка присыпанного снегом травостоя глаза Тагана искали икерык: твердый, как орех, домик жучка на пустынной колючке. Взрослые собирают его и вешают на шею детям как талисман.
Эскадрон двинулся дальше по кромке песка между лесом и дюнами. Конники не знали коварства «шагающих» полесских песков.
Тачанке Байрамдурдыева первой предстояло выезжать из леса. Ездовой Репин провел лошадей с полсотни метров по песку, как вдруг кони захрапели, забили нотами и вместе с тачанкой стали быстро погружаться в болото.
Репин спрыгнул с тачанки, но тут же провалился по пояс. Таган бросился сперва к ездовому, но, увидев, как тачанка уходит в ставший вдруг мокрым песок, ухватился за колесо и сам по грудь погрузился в болотную жижу. Он не знал болота, но если б даже и знал — потерять тачанку средь бела дня в песке, — это как-то не укладывалось в его сознании.
Поделиться книгой: