Круги компенсации. Экономический рост и глобализация Японии

В политическом мире конца XX века значение банковского дела было неоспоримым благодаря мощному положению в японской политико-экономической системе Дзэнгинкё наряду со сталелитейными и электроэнергетическими ассоциациями [Curtis 1988: 183–184]. Они обеспечивали критически важное прямое финансирование правящей Либерально-демократической партии, в то же время активно поддерживая политику заемного развития, от которой выигрывали ее влиятельные представители, занимавшиеся строительством и недвижимостью. Однако в 1970-х годах, когда японские финансовые рынки начали углубляться и расширяться благодаря растущей ликвидности, которую обеспечивали замедлившийся экономический рост и растущее внутреннее благосостояние, в финансовом мире появился новый центр власти в виде индустрии ценных бумаг.

Такие фирмы, как Nomura, Daiwa и Nikko, делали деньги на торговле и андеррайтинге акций и облигаций, как отечественных, так и зарубежных[82]. Изначально интересы крупнейших эмитентов ценных бумаг переплетались с интересами банков, особенно ПБЯ, через узконаправленные мини круги компенсации, такие как Комитет по организации выпуска облигаций (Кисай Кай), возглавляемый ПБЯ, а позднее — синдикатами по выпуску государственных облигаций [Calder 1993:29–30,164–167,214–218]. Однако индустрия ценных бумаг имела склонность к развитию и инновациям, которую не всегда разделяли банки, ориентированные на стабильность и избегающие риска. В 1980-е годы эти разногласия выливались в периодические конфликты, что в тех секторах японской политико-экономической системы, где доминировали круги компенсации, было редкостью [Rosenbluth 1989: 167–230]. И наоборот, система ценных бумаг, за исключением ПБЯ, не могла обеспечить такой основанный на личных и стабильных человеческих связях детальный финансовый мониторинг, какой обеспечивало классическое «королевство банкиров».

В конце 1970-х годов ориентированные на риск дилерские фирмы сыграли роковую роль в самом важном в политико-экономическом смысле изменении курса в послевоенной истории японской экономики — пересмотре в декабре 1979 года Закона о контроле за иностранной валютой и внешней торговлей[83]. Это событие, происшедшее всего за несколько месяцев до избрания Рональда Рейгана президентом США, открыло японским страховым компаниям и фирмам, специализирующимся на ценных бумагах, огромный новый рынок американских казначейских облигаций. Однако это также вызвало огромный отток японского капитала из того, что ранее было герметически закрытой, изысканно сегментированной и фундаментально стабильной внутренней финансовой системой. Эти потоки в итоге подорвали саму опору послевоенных финансов: систему земельных стандартов (точи хоньсэй), более подробно рассматриваемую в главе 5.

Результатом этого поистине исторического перенаправления средств стали появившиеся у банков огромные проблемы, включая неопределенность в их системах кредитного мониторинга и оценки, поскольку, сдувая перегретую стоимость местной недвижимости, на которой традиционно основывались кредитные решения банкиров, капитал перетек из отечественных активов в иностранные ценные бумаги. Однако банки, наряду со многими политиками и богатыми землей инвесторами, не смогли эффективно отреагировать на новые и динамичные изменения в инвестиционных стимулах, которые подразумевало это дерегулирование. По иронии судьбы их процессы оценки оказались в конце концов закостенелыми, затуманенными устаревшими критериями, а их уверенность в будущем опасно ослаблена доселе благополучными кругами компенсации в финансовой сфере.

Круги компенсации и глобализация японских финансов

В классический круг компенсации в японских финансах входили различные японские частные банки (городские, региональные и промышленные), страховые компании, государственные регулирующие органы (МФ и БЯ), капиталоемкие промышленные фирмы и значительная часть консервативного политического мира. Косвенными бенефициарами были и землевладельцы, поскольку традиционно для банковских кредитов требовался земельный залог. Этот круг существовал в течение более двух десятилетий благодаря сочетанию благоприятного внутреннего регулирования, высокого спроса на кредиты и международного финансового контроля, который поощрял высокий корпоративный леверидж, ограничивая при этом инвестиционные горизонты все более состоятельных отечественных потребителей отечественными активами — прежде всего недвижимостью.

Вслед за ослаблением государственного контроля над оттоком капитала в начале 1980-х годов японские вкладчики столкнулись с гораздо более широким спектром альтернативных инвестиций, чем тот, которым они пользовались ранее, — как это показано на рис. 4.3. В дополнение к земле, акциям и облигациям самой Японии теперь они получили возможность инвестировать в иностранные активы, чем и стали активно пользоваться[84]. Иностранные фондовые рынки выросли, а относительно менее привлекательные цены на землю в Японии упали, что быстро сделало связанные с землей кредитные портфели японских банков все более токсичными и подорвало их способность поддерживать инновации и рост. При этом вопрос проблемных долгов усугублялся неспособностью классической японской системы оценки кредитов, основанной на мониторинге главного банка, точно оценивать риск во все более изменчивой и нестабильной финансовой среде, созданной меняющимися внутренними рынками, упадком кейрецу и углублением глобальной финансовой интеграции.

Рис. 4.3. Финансовая либерализация: проблема внутренней политической экономики Японии

Источник: рисунок автора

В условиях системы земельных стандартов, требующей, чтобы залог вносился в форме недвижимости, отвлечение японских сбережений от земли к другим инвестициям создало японской политико-экономической системе далеко идущие структурные проблемы, которые вызвали менее благоприятную реакцию, чем могли бы предсказать чистые модели свободного рынка. Цены на землю начали падать, а институциональная власть японских банков, олицетворением которой была Дзэнгинкё, не позволила правительству спровоцировать обращение взыскания на растущие портфели токсичных, обеспеченных недвижимостью внутренних кредитов. На протяжении более чем одного поколения неспособность списать безнадежные кредиты продолжала препятствовать восстановлению Японии после взрыва пузыря недвижимости 1980-х годов. Проблемы японских банков также затрудняли массированную адаптацию Японии к глобальному экономическому давлению, потому что их ранее уместные функции разделения рисков препятствовали принятию риска отдельными корпорациями. Исчезновение предпринимательских банков долгосрочного кредитования во время и после азиатского финансового кризиса усугубило проблему структурной перестройки.

Гибель банков долгосрочного кредитования и преобразованная финансовая система

Японские банки долгосрочного кредитования были главным локомотивом инноваций и развития, а также чувствительным механизмом оценки кредитов на протяжении всего периода высоких темпов экономического роста после Второй мировой войны, начиная с Корейской войны и до начала 1970-х годов [Calder 1993: 134–173]. Тяжелый удар по ним нанес нефтяной кризис 1973 года, когда многие из их самых крупных промышленных клиентов неожиданно столкнулись с резким ослаблением рынков и даже банкротством, что привело к резкому общему сокращению японских капиталовложений. Еще один тяжелый удар был нанесен ПБЯ в 1979 году, когда строительство финансируемого им на 80 % завершенного нефтехимического комплекса в Иране стоимостью 3,2 млрд долларов было остановлено в результате иранской революции [Mirabile 1990: 300–301]. Тем не менее банки долгосрочного кредитования продолжали демонстрировать свой неординарный опыт реструктуризации в условиях нефтяного кризиса: в 1970–1980-х годах ПБЯ успешно реструктурировал несколько проблемных компаний, таких как Тоуо Soda Manufacturing, Nippon Soda, Keisei Electric Railway и химическая компания Chisso[85].

Несмотря на свой очевидный опыт, огромные межличностные связи, обширные информационные потоки, банки долгосрочного кредитования все же столкнулись с новой обременительной внешней средой, поскольку жестко регулируемая финансовая система Японии начала либерализироваться. Традиционно эти банки предоставляли средства для огромных сталелитейных заводов, нефтехимических предприятий и судостроительных верфей, сроки возврата средств которыми исчислялись десятилетиями, даже когда они привлекали деньги путем продажи одно: двух: трех- и пятилетних долговых обязательств [Packer 1994]. Пока процентные ставки оставались стабильными, такое несоответствие в сроках погашения было управляемым. Однако растущая ликвидность и волатильность как во внутренних, так и в международных финансах не позволяли рассчитывать на сохранение таких постоянных параметров. Подобно динозаврам, оказавшимся перед наступающим ледниковым периодом, банки долгосрочного кредитования, несмотря на их удивительную прозорливость и ловкость, сталкивались со все более серьезным давлением окружающей среды, включающим в себя растущую волатильность процентных ставок по депозитам на фоне усиливающейся конкуренции с долговыми обязательствами. Это новое давление угрожало самому их существованию[86].

Последней каплей стал азиатский финансовый кризис 1997–1998 годов. В ноябре внезапно обанкротился банк Hokkaido Takushoku, один из 20 крупнейших банков, который МФ когда-то объявило слишком большим, чтобы обанкротиться, а за ним последовал Yamaichi Securities, один из четырех крупнейших японских банков. Этот кризис привел в марте 1998 года к принудительному вливанию государственного капитала в различные японские банки, за которым в конце того же года последовала эффективная национализация LTCB и Nippon Credit Bank (NCB) [Sapsford 1998][87]. Теоретически национализация должна была продлиться как можно меньше времени, однако ее оказалось трудно остановить[88].

В 2000 году оба этих учреждения были проданы частному сектору обратно: LTCB — Ripplewood Group, конгломерату иностранных инвесторов [Tett 2003], a NCB — сначала японскому консорциуму (SoftBank и Orix Corporation, вместе с Tokio Marine и Fire Insurance), который, в свою очередь, продал его в 2003 году иностранным инвесторам Cerberus Group, которая, в свою очередь, в 2013 году перепродала его Barclays[89]. В 2002 году ПБЯ, поддавшись тому же влиянию, которое ранее погубило LTCB и NCB, попытался спастись путем слияния под давлением с банками Dai-Ichi Kangyo и Sanwa, образовав банк Mizuho, который был действительно слишком велик, чтобы обанкротиться[90].

Исчезновение банков долгосрочного кредитования оставило в японской финансовой системе зияющую дыру, ощущения от которой сохранятся в Японии в течение десятилетия или более. Был уничтожен важный механизм оценки кредитоспособности и важнейший двигатель инноваций, благодаря дальновидности которого в послевоенные годы удавалось развивать новые отрасли промышленности. С гибелью ПБЯ исчез один из самых важных нейтральных координаторов коллективных действий в японской политико-экономической системе. В результате Япония осталась лицом к лицу с более жестким и бюрократизированным измерением своей банковской системы, лишившись при этом финансовых институтов с наиболее глубоким пониманием динамики низового уровня промышленности и грядущих изменений.

Некоторые из лучших предпринимателей и финансовых аналитиков из банков долгосрочного кредитования ушли в новую поросль венчурных предприятий, которые начали появляться по всей Японии, что привело к короткому замыканию в работе устоявшихся коммерческих банков, переполненных токсичными кредитами[91]. Некоторые из этих предприятий, такие как Rakuten, основанная бывшим руководителем ПБЯ Хироси Микитани, были очень успешными, и их истории подробно рассматриваются в главе 10[92]. Другие, как Livedoor, основанная Такафуми Хорие, прозванным в народе Хориемон, поддались соблазнам нового, более свободного финансового мира и потерпели неудачу. Таким образом, сеть и опыт тех, кто был погружен в долгосрочный опыт кредитных банков, продолжали жить. Однако гибель этих институтов привела к критическим издержкам для японской финансовой системы в целом, в конечном итоге укрепив продолжающееся господство классического «королевства банкиров» и его статичных кругов компенсации — конфигурации, структурно нечувствительной к микроэкономическим рискам и, следовательно, не склонной к инновациям.

Выводы

К началу XXI века Япония осталась с жесткой, но хрупкой внутренней финансовой системой, в которой доминировал круг компенсации, избегающий принятия риска, способствующего необходимым структурным преобразованиям. Важнейший двигатель инноваций в классической системе — банки долгосрочного кредитования — исчез, хотя механизмы кредитного мониторинга, заложенные в системе главных банков, разрушались. Развивающаяся система подвергла страну новому мощному международному финансовому давлению в связи с отменой валютного контроля, который традиционно изолировал отечественных инвесторов от сложной проблемы выбора глобально ориентированных активов. Новая изменчивая среда перечеркнула многие старые ориентиры и институты, но не дала оставшимся отечественным финансовым субъектам адекватных стимулов для адаптации к новым вызовам и сделала нежизнеспособными таких традиционных новаторов, как банки долгосрочного кредитования.

Японские финансовые круги компенсации продолжали направлять значительные внутренние сбережения Японии в недвижимость и капиталовложения, обеспеченные землей внутри страны, как они делали это на протяжении полувека, даже когда цены на эту землю после 1990 года начали обваливаться. Что еще хуже, либерализация ограничений на внешние финансовые инвестиции в 1980-х годах не смогла предоставить внутренним японским банкам и специализирующимся на ценных бумагах фирмам четких параметров для адаптации к новым глобальным давлениям и возникающим внутренним проблемам. Интернационализация 1980-х годов по иронии судьбы помогла подготовить почву для провинциальной, ориентированной вовнутрь стагнации на протяжении двух последующих десятилетий, причем проблема усугублялась внутренними кругами компенсации, которые рассеивали краткосрочный риск сохранения все более неблагоприятного и опасного статус-кво.

На протяжении более чем столетия финансовые события играли центральную роль в определении всего курса японской политической экономии. Начиная с дефляции Мацуката 1880-х годов и до взрыва финансового пузыря Хэйсэй в начале 1990-х годов, частные банки в сотрудничестве с правительством поставляли капитал и снижали корпоративные риски, что позволило таким капиталоемким отраслям, как сталелитейная, судостроительная и нефтехимическая промышленность, быстро развиваться, используя высокий леверидж. Система земельных стандартов, при которой компании брали кредиты под залог недвижимости, стоимость которой постоянно росла, помогла сделать этот мощный финансовый рычаг рациональным и снизить связанные с ним экономические риски.

Таким образом, был сформирован неявный круг компенсации между банкирами, промышленниками, инвесторами в недвижимость и консервативными политиками, которые поддерживали и стимулировали процесс быстрого экономического роста Японии. Японская ассоциация банкиров, Дзэнгинкё, находясь в центре этого круга, помогала координировать процентные ставки с БЯ и МФ, и ее центральная роль оправдывала название круга — «королевство банкиров». Сеть также помогала направлять кредитные потоки. Банки долгосрочного кредитования, стоящие на нейтральной полосе между промышленными планировщиками из MITI и «королевством банкиров», обеспечивали небольшую долю инновационного импульса.

Дзэнгинкё также действовала более узко, как меньший, но более институционализированный круг компенсации, играя важную роль в андеррайтинге и покупке государственного долга, а также выступая посредником в решении ряда вопросов регулирования между правительственными бюрократами и своими собственными членами. Пока японская финансовая система оставалась закрытой от мира, этот механизм работал как часы. Учитывая наличие валютного контроля и нормативных ограничений на иностранные инвестиции, все более состоятельные отечественные инвесторы были лишены привлекательных зарубежных альтернатив внутренним инвестициям в землю, которые занимали центральное место в преобладающей и очень замкнутой финансовой системе, основанной на земельных ресурсах.

В 1980–1990-е годы финансовая либерализация в Японии, а также углубляющаяся глобализация международных финансов в целом привели стабильную динамику основного японского круга компенсации и соответствующие системы кредитного мониторинга его банковских участников в болезненное замешательство. Японские инвесторы, поощряемые занимающимися ценными бумагами компаниями, начали вкладывать средства по всему миру, обнаружив, что отечественные активы недвижимости, раздутые финансовым пузырем Хэйсэй 1980-х годов, становятся все более непривлекательными. Цены на землю в Японии рухнули. Однако совместная система регулирования «королевства банкиров», в которой доминировала статичная система сопровождения МФ, препятствовала переоценке и реструктуризации существующего внутреннего порядка, который в достаточной степени реагировал на глобальное экономическое влияние.

Такая внутренняя ригидность — усиленная по иронии судьбы неформальным корпоративным распределением рисков, ограниченной прозрачностью и моральным риском правительственных указаний — препятствовала взысканию безнадежных долгов и сделала доминирующую финансовую систему опасно токсичной, что в конечном итоге поставило под угрозу жизнеспособность множества банков. Начали появляться новые формы прямого финансирования, однако после краха банков долгосрочного кредитования они оказались под угрозой по причине неразвитости механизмов оценки кредитов в Японии. Таким образом, вызванная кругами компенсации ригидность финансовой системы помогла спровоцировать затяжную стагнацию, от которой японская экономика страдает уже несколько десятилетий.

На протяжении многих лет круги компенсации играли в финансовой сфере роль двуликого Януса: как положительную, так и отрицательную. Так, в годы высоких темпов экономического роста они снижали риски, способствуя бурным капиталовложениям и успешной тяжелой индустриализации в рамках Плана удвоения доходов. Однако, как ни странно, эти же круги затушевывали риск и усугубляли жесткость, что было обусловлено их парадоксальным вето на перемены, когда в последующие «потерянные десятилетия» возникла необходимость в структурных реформах. Самый инновационный элемент классической финансовой системы — банки долгосрочного кредитования — пал жертвой финансовой либерализации. Японские банки и их регуляторы, благодаря порочной динамике сотрудничества и неадекватному механизму оценки рисков, таким образом, препятствовали динамичному национальному ответу Японии на глобализацию, которая стала столь необходимой в начале XXI века. Благодаря этому процессу финансы помогли ускорить нисходящее движение по спирали от успеха к стагнации, от которой Япония страдает уже несколько десятилетий.

Глава 5

Земля и жилищное строительство

Земля, как и энергия и продовольствие, является одной из чувствительных сфер дефицита и уязвимости Японии — более того, возможно, самой фундаментальной из всех. Экономическая роль земли на протяжении всей современной истории тесно связана с финансами, причем в этой экономической роли она часто служит мощным инструментом для формирования кредитов. Вся Япония, в конце концов, размером не больше Калифорнии, однако ее население в три раза больше, и на нее приходится двенадцатая часть мирового ВВП, в основном за счет обрабатывающей промышленности. Структура и функционирование японской политико-экономической системы в значительной степени обусловлены давлением большого населения, усиленным быстрым экономическим ростом, который продолжался более века и подпитывался финансами, на болезненно ограниченных участках земли. Парохиализм и ригидность современной японской политики перед лицом давления глобализации уходят своими корнями в земельную политику, которая связывает национальные структуры стимулов и финансовое благосостояние больше с такими местническими целями, как повышение стоимости недвижимости и местное строительство, чем с инновациями или международной торговлей.

Мощное давление населения на территорию Японии здраво воспринимается японцами, которые инстинктивно характеризуют свою страну, несмотря на ее материальное благополучие, как семай кюни (узкую нацию), лишенную ресурсов. Действительно, есть несколько крупных стран, более перенаселенных, чем Япония: Бангладеш, Южная Корея, Нидерланды, Бельгия и несколько таких, как Сингапур, городов-государств, но Япония, тем не менее, по-прежнему занимает десятое место среди самых густонаселенных крупных государств планеты: 348 человек на квадратный километр[93].

Нехватка земли в Японии усугубляется тем, что это страна гористая, что осложняет как сельскохозяйственную, так и промышленную деятельность, не говоря уже об обычной жизни. Действительно, топографически пригодны для жилья только около 21 % территории Японии, по сравнению с 49 % в США, 62 % во Франции и 64 % в Великобритании и Германии [94]. Единственная другая крупная и густонаселенная страна, столь же гористая, как Япония, — это соседняя Южная Корея.

Земля как стандарт всех социальных ценностей

Ни высокая общая плотность населения, ни горный рельеф Японии не могут полностью объяснить характерные особенности землепользования и земельной политики. Тем не менее эти физические характеристики помогают создать характерный и предсказуемый экономический тренд: они делают пригодную для жизни и пахотную землю дефицитным ресурсом, который влиятельные группы японского общества, естественно, стремятся контролировать и распределять, не обращая внимания на более широкие и общемировые проблемы.

Физическая нехватка земли лежит в основе старинного и важного принципа точи хонсэй (система земельных стандартов). Этот принцип, в свою очередь, с VIII века является основой японского политико-экономического мышления и одним из приоритетов как государственных, так и частных лиц, принимающих решения по всей стране[95]. Однако с 1950-х годов эта система стала активно использоваться в интересах экономического развития и, наконец, для спекуляций, подталкиваемых политически заданными финансовыми стимулами, о которых говорилось ранее. Земельная политика в значительной степени способствовала тому, что в 1950–1970-х годах японские промышленные компании избегали высокой зависимости от иностранных займов и в то же время инвестировали и быстро развивались. Напротив, земельная политика также стимулировала взрывное кредитование, которое создало экономический пузырь 1980-х годов, привело к его краху и последовавшему за ним «потерянному десятилетию».

Земля как леверидж для финансирования промышленности внутри страны

Драматическая история недавнего прошлого имеет давние корни. Начиная с периода Нара, когда зарождалась собственность на недвижимость, значительные земельные участки принадлежали могущественным буддийским храмам и синтоистским святыням. В остальном вплоть до конца эпохи Эдо в 1868 году недвижимостью в основном владело само государство, включая различных участников процесса владения. Использование земли в качестве залога для получения кредитов началось в эпоху Эдо (1603–1868), но получило широкое распространение в эпоху Мэйдзи (1868–1912), когда индустриализация Японии стала набирать обороты [Saito 2009].

Промышленники в эпоху Мэйдзи стали владеть землей как надежным запасом ценности, а не просто товаром для обмена. Они занимали деньги и вкладывали прибыль от своих предприятий в недвижимость, чтобы обеспечить будущему развитию финансовый леверидж, тем самым сводя к минимуму необходимость в иностранных займах, которая была характерна для большинства других развивающихся стран. Таким образом, земельный стандарт был системно интегрирован в основы современного японского экономического роста, одновременно придавая узконациональный уклон японским подходам к развитию за пределами Японии. Эта предвзятость усугублялась валютным контролем, который препятствовал перетеканию изначально дефицитного капитала в более выгодные сферы применения за рубежом.

Одной из основных причин того, что земля играет в современной Японии столь важную роль в качестве средства накопления экономической стоимости, является то, что банки традиционно рассматривают ее в качестве основной формы обеспечения кредитов, что отражает связь между землей и финансами, которая приобретала все большее значение после начала индустриализации в конце XIX века. Закон о банках долгосрочного кредитования 1952 года прямо требовал предоставления земли в качестве залога по всем кредитам, выдаваемым на срок более шести месяцев. Политики и бюрократы усиливают это предвзятое отношение, отказываясь санкционировать альтернативные процедуры финансирования. Зависимость фирм от банковского финансирования, в отличие от выпуска ценных бумаг, также косвенно усиливает ориентацию на стандарт стоимости земли, который был классическим еще до индустриальной эпохи.

Политико-экономические последствия системы земельных стандартов очевидны, и это сформировало мощные группы сторонников ее сохранения. Самое важное, что эта система дала крупным компаниям со значительными земельными активами подушку безопасности, которая побуждала их агрессивно осуществлять капиталовложения, которые в противном случае могли бы считаться безрассудными. Например, в начале 1990-х годов компания NTT имела земельные активы, рыночная стоимость которых превышала балансовую стоимость почти на 145 млрд долларов; у Tokyo Electric Power аналогичная подушка составляла около 61 млрд долларов, у Toyota — 46 млрд долларов, у Kansai Electric Power — 39 млрд долларов [Noguchi 1990].

Политическая поддержка системы земельных стандартов

Государственная политика Японии в 1950–1990-е годы была направлена на поддержку системы земельных стандартов двумя синергетическими способами: повышением спроса на землю и ограничением предложения. Следствием этого в контексте быстрого экономического роста Японии в послевоенные годы стал взрывной рост цен на землю, выраженный в нескольких простых данных статистики:

(1) В то время как товар, который в 1956 году стоил 1 доллар оптом, в 1990 году стоил 2 доллара, единица городской земли, стоившая 1 доллар в 1956 году, в 1990 году стоила 145 долларов [Tsuru 1993: 160];

(2) За один год (1987) прирост корпоративного капитала, полученный в результате роста цен на землю, составил 416 трлн иен для Японии в целом, что примерно на 20 % больше, чем весь ВВП Японии в том же году [Там же];

(3) В момент своего максимума стоимость земли внутри Императорского дворца в Токио превышала стоимость всего штата Калифорния [Werner 2003: 89].

Что касается спроса, то экспансионистская денежно-кредитная политика, равно как и высокая концентрация в фискальной сфере расходов на общественные работы в государственном бюджете Японии, естественным образом повысила спрос на активы недвижимости[96]. Поддержка цен на сельскохозяйственную продукцию также косвенно увеличила скрытую стоимость сельскохозяйственных угодий[97]. Повышали ее и юридически четко сформулированные требования к земельному залогу, например, предусмотренные Законом о банке долгосрочного кредитования 1952 года[98]. Рост цен на землю, в свою очередь, обеспечил залог для расширенных банковских кредитов для поддержки капиталовложений, способствуя характерному для Японии политико-экономическому поведению «инвестируй, затем экономь», что мощно ускорило экономический рост без значительных иностранных заимствований.

Роль японского правительства в ограничении предложения земли, доступной для застройки, и, следовательно, ускорении роста цен на землю сводилась большей частью к бездействию. Оно проводило первоначальную политику, стимулирующую концепцию земли как актива, а затем до начала 1990-х годов не вмешивалось, руководствуясь логикой, что оно не может ничего сделать, не нарушив конституционные положения, гарантирующие право на владение собственностью как неприкосновенное [Tsuru 1993: 164]. Центральную ответственность за ограничение предложения земли, доступной для застройки, несли три направления политики: (1) Закон об аренде земли и домов; (2) система налогов на наследство; и (3) система налогов на недвижимость, особенно налог на фиксированные активы.

Закон об аренде земли и домов косвенно повысил цену на землю благодаря установленным им значительным правам арендаторов. Возможности землевладельца по выселению арендаторов были сильно ограничены, что затрудняло быструю и оперативную продажу земли в случае быстрого роста цен. Налог на наследство, хотя, в принципе, и вынуждает продавать землю из-за высоких ставок при передаче от поколения к поколению, в действительности был изменен практикой оценки земли для целей налогообложения лишь на 70–80 % от государственной базовой цены, которая сама по себе составляла лишь около 70 % от рыночной цены [Noguchi 1994: 24–25].

Современная японская система налогообложения недвижимости, ставки которой оставались на удивительно низком уровне на протяжении большей части периода после Второй мировой войны, является третьей опорой старинного порядка точи хонсэй, который так глубоко определил политико-экономическое развитие Японии. Цены на недвижимость в Японии традиционно были очень высокими, но доходы от налогов на нее, тем не менее, были намного ниже, чем в США или Великобритании[99]. Эффективная ставка налога на недвижимость снизилась до 0,05 % от рыночной стоимости земли, по сравнению со ставкой, близкой к 1,00 %, в других развитых странах [Tsuru 1993:161]. Высоко децентрализованная система налогообложения недвижимости, в которой основная ответственность за определение уровня налогов возлагается на местные органы власти, которые, как правило, особенно благосклонны к интересам, связанным с недвижимостью, была создана в 1950 году в рамках налоговых реформ, рекомендованных Миссией Шоупа времен оккупации [Inamoto et al. 2009: 65].

Позиционирование земли как привилегированного актива было также усилено рядом политических шагов по введению благоприятного налогового режима для сельскохозяйственных угодий, что увеличило спрос, сократило предложение и взвинтило общие цены на землю. Эти меры поддержки начались в 1964 году [Kabeya, Itaba 2009: 80], включали в себя Закон об экологизации производства (Сейсан Рёкути Хо) 1974 года [Там же: 82] и Постановление о снижении цен (Йорей Генгаку Сейдо) 1976 года [Там же].

По этим законам городское развитие ограничивалось на некоторых территориях на 30 лет, что искусственно ограничивало предложение земли для городского развития и оказывало повышающее давление на превалирующие цены на землю [Там же: 85]. Снижение налога при передаче земли в наследство также в течение многих лет способствовало поддержанию высоких цен на землю.

Появление политических ограничений

В конце 1980-х годов, когда рост цен на землю ускорился, стало усиливаться общественное давление с требованием сдержать его. В 1989 году был принят Основной закон о земле (Тоти Кихонхо), призванный ограничить спекуляцию землей и повысить налоги на нее до уровня, отражающего динамику цен на землю в реальном секторе экономики. В 1992 году вступил в силу налог на стоимость земли, а в 1994 году были сокращены налоговые льготы на сельскохозяйственные земли в городских районах [Morinobu 2006; Ministry of Finance 2010].

Эти меры помогли затормозить и в конечном итоге обратить вспять неумолимый рост цен на землю, продолжавшийся со времен Корейской войны. Тем не менее с точки зрения политики эти шаги были незначительными. Они практически не изменили основную позицию, в которой предпочтение отдавалось земельным активам и их развитию, а более глобальным стимулам отдавался меньший приоритет.

Цикл капитальных инвестиций в землю

Как указывалось ранее, система земельных стандартов, укорененная в географической конфигурации Японии с ее неизбежным давлением народонаселения и необходимости достижения финансового благополучия на ограниченном пространстве, неоднократно проявляла себя на протяжении всей истории Японии. Эта давняя тенденция была усилена широким спектром законодательных актов и административных указаний со стороны бюрократии, начиная с первых послевоенных лет. Например, политика общественных работ и поддержки цен на сельскохозяйственную продукцию увеличила спрос на недвижимость. В то же время налоговые ограничения на развитие сократили предложение.

Система земельных стандартов также оказалась мощным инструментом для развития кредитов. Разрушенная в войну держава с возродившимися после войны экономическими амбициями, Япония отчаянно стремилась к быстрому прогрессу, но без излишней зависимости от остального мира. Система земельных стандартов оказалась мощным инструментом для стимулирования этих усилий, поддерживая и узаконивая уникальный подход к капиталовложениям и экономическому росту по принципу «инвестируй, потом экономь» [Metzler 2013: 220][100].

После сокращения расходов по «плану Доджа» и последовавшего экономического бума времен Корейской войны Япония поддерживала относительно высокий базовый уровень внутренних сбережений. Одной из ключевых задач развития стала мобилизация этих сбережений, а затем их использование для быстрого строительства заводов и инфраструктуры. В отличие от общепринятого мнения, это не было просто вопросом фиаско MITI в области развития [Johnson 1982]. Земельный стандарт стал важнейшим связующим звеном, обеспечив залоговую базу, стоимость которой постоянно росла, что также оправдывало банковское кредитование, основанное на расширенных активах. Стимулирующее воздействие роста цен на землю на японские капиталовложения в течение десятилетий высоких темпов роста с 1955 по 1990 год хорошо видно на рис. 5.1. Также очевидно и дефляционное давление, оказываемое падением цен на землю с начала 1990-х годов.

Рис. 5.1. Капитальные инвестиции, цены на землю и соотношение заемных и собственных средств в послевоенной Японии, 1955–2010 гг.

Источники: Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 22–20 Urban Land Price Index — All Urban Land, 6 Major Cities and excluding 6 Large Cities (1955–2005), Historical Statistics of Japan [for 1955–2005]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 17–12 Urban Land Price Index, Japan Statistical Yearbook 2015 [for 2006–2010]; Ministry of Finance Policy Research Institute, Assets, All Industries (except Finance and Insurance), Liabilities, All Industries (except Finance and Insurance), Investment in plant and equipment and inventories, Financial Statements Statistics of Corporations by Industry, Quarterly.

Примечания: 1) Капитальные инвестиции здесь определяются как инвестиции в основные средства, исключая программное обеспечение, за 1955–2000 гг. и инвестиции в основные средства, включая программное обеспечение, за 2001–2010 гг.; 2) Соотношение заемных и собственных средств определяется как (ликвидные обязательства + постоянные обязательства) ÷ (общие активы — общие обязательства), рассчитано автором на основе данных МФ; 3) Данные за IV квартал используются здесь для представления финансового положения на конец года.

Динамика взаимодействия цен на землю и капитальных инвестиций также имела серьезные последствия для японского развития. Когда цены на землю росли, их синергетическое взаимодействие с капитальными инвестициями создавало большие всплески корпоративных инвестиций, большая часть которых была обеспечена за счет значительных заимствований внутренних банков. Например, в начале 1960-х годов, после объявления о Плане удвоения доходов, капитальные инвестиции превысили 4 % ВВП, а рост цен на коммерческую землю достигал 21 % в год[101]. Эти стимулированные недвижимостью всплески капиталовложений стали, как показано на рис. 5.2, одним из важнейших факторов экономического роста Японии, экономика которой гораздо меньше зависит от экспорта, чем у ее соседей по Северо-Восточной Азии[102].

Рис. 5.2. Доля капитальных инвестиций в ВВП и коммерческие цены на землю, 1955–2010 гг.

Источники: Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 22–20 Urban Land Price Index — All Urban Land, 6 Major Cities and excluding 6 Large Cities (1955–2005), Historical Statistics of Japan [for 1955–2005]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 17–12 Urban Land Price Index, Japan Statistical Yearbook 2015 [for 2006–2010]; Ministry of Finance Policy Research Institute, Investment in plant and equipment and inventories, Financial Statements Statistics of Corporations by Industry, Quarterly; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 3–1 Gross Domestic Expenditure (At Current Prices, At Constant Prices, Deflators) — 68SNA, Benchmark year — 1990 (C. Y. 1955–1998, F.Y 1955–1998), Historical Statistics of Japan [for 1955–1998]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 3–1 Gross Domestic Product (Expenditure Approach) At Current Prices, Japan Statistical Yearbook 2016 [for 1999–2010].

Примечания: номинальные показатели ВВП используются здесь по двум причинам: 1) правительство Японии представляло данные по реальному ВВП до 1998 года в рыночных ценах 1990 г., а после 1998 г. — в рыночных ценах 2005 г.; 2) объемы капиталовложений были представлены в номинальном выражении.

Структуры стимулирования, распределение земли и жилье

На протяжении более ста лет быстрого экономического роста Японии, начиная с дефляции Мацуката в 1880-х годах и заканчивая взрывом огромного пузыря на рынке недвижимости в начале 1990-х годов, цены на недвижимость непрерывно росли быстрыми темпами, намного быстрее, чем доходы потенциальных покупателей жилья, и тесно коррелировали с банковским кредитованием, как показано на рис. 5.3. Эта модель, с точки зрения потребителей, как ни парадоксально, практически не встречала возражений со стороны основных политических сил. В то же время она пользовалась активной поддержкой правящей ЛДП, несмотря на ее неэгалитарные последствия для японского демократического общества. Японская недвижимость, в конце концов, служила для своих владельцев двум целям: (1) как надежное средство накопления; и (2) как удобный залог для банковских кредитов. На протяжении всего периода высоких темпов роста земля приносила более предсказуемое вознаграждение, чем более гибкие или космополитичные варианты активов, как в стране, так и за рубежом.

Эта глубокая и синергетическая политико-экономическая взаимосвязь между экономическим ростом, финансовым рычагом, ценами на землю и стабильным консервативным политическим господством сохранялась до тех пор, пока контроль над движением капитала отгораживал японскую финансовую систему от остального мира. Однако конец изоляции принес с собой роковые перемены. Как показано на рис. 5.3, 1991 год — всего через десять лет после отмены валютного контроля — стал ключевым и переломным как в отношении цен на землю, так и в отношении роста ВВП на душу населения. Начиная с 1991 года, когда капитал все больше направлялся из Японии, а не в отечественные активы, цены на землю начали стремительно падать, и эта тенденция сохранялась на протяжении более чем двух десятилетий. Хотя ВВП на душу населения заметно не уменьшился, темпы его роста резко упали.

Рис. 5.3. Цены на землю, банковское кредитование и ВВП на душу населения в сравнительной перспективе, 1955–2013 гг.

Источники: Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 22–20 Urban Land Price Index — All Urban Land, 6 Major Cities and excluding 6 Large Cities (1955–2005), Historical Statistics of Japan [for 1955–2005]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 17–12 Urban Land Price Index, Japan Statistical Yearbook 2015 [for 2006–2010]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 3–1 Gross Domestic Expenditure (At Current Prices, At Constant Prices, Deflators) — 68SNA, Benchmark year -1990 (C. Y. 1955–1998, F. Y. 1955–1998), Historical Statistics of Japan [for 1955–1998]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 3–1 Gross Domestic Product (Expenditure Approach) At Current Prices, Japan Statistical Yearbook 2016 [for 1999–2013]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 2–1 Total Population В 1920–2013, Japan Statistical Yearbook 2015; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 14–3-a Assets and Liabilities of Domestically Licensed Banks — Banking Accounts (1975–2005), Historical Statistics of Japan [for 1975–2005]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau, 14–2 Assets and Liabilities of Domestically Licensed Banks A Banking Accounts, Japan Statistical Yearbook 2011 [for 2006–2009]; Ministry of Internal Affairs and Communications Statistics Bureau 14–2 Assets and Liabilities of Domestically Licensed Banks A Banking Accounts, Japan Statistical Yearbook 2014 [for 2010–2013].

Нам уже приходилось видеть, к каким разрушительным последствиям для банков Японии и для обычных инвесторов привела преобладавшая в период высоких темпов роста экономики тесная связь между землей и финансами в последние годы этого роста. До взрыва пузыря недвижимости в 1990-х годах, однако, как предприятия, так и состоятельные люди, желающие взять деньги взаймы, постоянно ставили в приоритет обладание землей. Поскольку в период высоких темпов роста экономики земля была в дефиците и являлась ценным корпоративным активом, инвесторы заставляли расти цены на недвижимость все выше и выше, в результате чего она становилась все более недоступной для многих граждан, даже для приобретения в качестве жилья. Как видно из рис. 5.3, с середины 1950-х годов до 1990 года рост цен на землю постоянно опережал рост ВВП на душу населения. Так, система земельных стандартов усугубила начавшийся крен в сторону владения землей для спекулятивного и промышленного использования крупными корпорациями в ущерб приобретению индивидуального жилья. Крупные промышленные и торговые компании все больше вытесняли покупателей такого жилья и мелких инвесторов.

Традиционная модель неуклонного роста цен на землю, постоянно превышающая рост доходов населения, сошла на нет после взрыва в 1990 году японского макроэкономического пузыря. К 2010 году цены на землю коснулись долгосрочной линии тренда роста ВВП на душу населения, поскольку инвесторы устремились к альтернативным активам, включая казначейские векселя США и другие иностранные ценные бумаги. Либерализация валютного контроля в конце концов позволила японским резидентам расширить свои инвестиционные горизонты до пределов всего мира.

Таким образом, сверхприбыли от системы земельных стандартов, обусловленные ростом спроса и ограничением инвестиционных возможностей, в основном сошли на нет. Тем не менее сам стандарт в значительной степени остался на месте по причине институциональной негибкости и политико-экономических издержек, связанных с деформацией устоявшегося круга компенсаций. Таким образом, земельные круги продолжали оказывать глубокое влияние на общее функционирование японской политико-экономической системы, хотя и с прямо противоположными последствиями для ее развития по сравнению с предыдущей моделью. Реальный экономический рост составлял в среднем 4,4 % в течение десятилетия 1980-х годов, но снизился до 1,5 % в 1990-х годах после взрыва пузыря и до всего 0,6 % в 2000-х годах[103]. Снижение цен на недвижимость, несмотря на решительные усилия по поддержке со стороны банков, застройщиков и правительства, стало как основной причиной, так и следствием двадцати лет стагнации.

Конечно, в довоенной Японии временами преобладали высокие темпы экономического роста и быстрое повышение цен на землю, особенно во время и сразу после Первой мировой войны. Однако эта модель активного и систематического инвестирования в землю — вместе с парохиальной структурой стимулов для бизнеса и бюрократии, которая сопровождала институционализированный земельный стандарт, — получила гораздо большее, чем когда-либо ранее, развитие в Японии периода высоких темпов экономического роста после Второй мировой войны благодаря тому, что она способствовала расширению финансовых левереджей. Предложение и спрос на недвижимость стали гораздо более систематически формироваться политикой, чем когда-либо ранее.

Эта историческая модель, сложившаяся после Второй мировой войны, в значительной степени была обусловлена дополнительным каталитическим фактором в политико-экономическом уравнении земельного стандарта: появлением партийных политиков, ориентированных на недвижимость. Эту модель олицетворял Какуэй Танака, который играл ключевую роль в определении земельной политики на протяжении почти четырех десятилетий[104]. В частности, в 1960–1970-х годах такие фигуры поддерживали как стимулирующую макроэкономическую политику, так и ряд отраслевых мер, поддерживающих цены на землю путем ограничения предложения городских земель под застройку.

Конечно, раньше тоже появлялись ориентированные на недвижимость политики — такие, как Такаси Хара во времена демократии Тайсё до Второй мировой войны[105]. Однако в первое десятилетие после этой войны они приобрели гораздо большее влияние, чем прежде. На это подействовало три фактора:

(1) роспуск Министерства внутренних дел в конце 1947 года;

(2) появление вскоре после этого нового и плохо институционализированного Министерства строительства, на которое политики могли легко оказывать влияние; и (3) внезапное ускорение в 1951 году государственных доходов и экономического роста, подпитываемого бумом Корейской войны.

В совокупности эти три фактора создали для политического предпринимательства на стыке строительства и управления земельной политикой огромные новые возможности. В условиях обострения фракционной и партийно-политической конкуренции у ее участников появились сильные стимулы использовать предприятия в сфере недвижимости как инструмент привлечения необходимых для политической поддержки средств, а также для личного обогащения. Земельный стандарт, ранее принятый крупным бизнесом, также получил мощное государственно-правовое содействие, несмотря на его негативные последствия для новых фигурантов рынка жилья и сделок с этим жильем на вторичном рынке.

Политические императивы, порождаемые экономическими стимулами

В условиях экономического роста, продолжавшегося четыре десятилетия с середины 1950-х до 1990-х годов, экономические стимулы были предельно ясны: крупные частные компании должны инвестировать в недвижимость, а затем использовать быстро дорожающие активы в качестве залога под кредиты, финансирующие амбициозные капиталовложения в промышленность. Чтобы сделать эти капиталовложения более эффективными, необходима вспомогательная инфраструктура, создаваемая в основном за счет строительства новых объектов. Содействие этому строительству было коллективной обязанностью бюрократов и политиков, которые утверждали и формировали соответствующие государственные бюджеты.

Политики сыграли решающую роль в реализации крупных государственных инфраструктурных проектов — строительства портов, аэропортов и автомагистралей. Это, в свою очередь, сделало экономически оправданными в годы высоких темпов развития массовые частные инвестиции в сталелитейную, нефтехимическую и судостроительную промышленность. У членов парламента также имелись сильные личные стимулы стать инициаторами подобных действий. В конце концов, инвестиции в государственные стройки, связанные с промышленностью, оказывали мощное стимулирующее воздействие на местные цены на землю, что приносило выгоду бизнесменам, поддерживающим политиков, а также помогало сторонникам строительных компаний и местным сообществам.

Примером тому стали огромный производственный комплекс Nippon Steel в Кимицу (префектура Тиба), а также массивные нефтехимические комплексы на побережье Внутреннего моря, включающие в себя порты, шоссе и железнодорожные линии, а также предприятия тяжелой промышленности. В таких случаях политические стимулы были в значительной степени связаны с императивами высокоскоростного экономического роста, несмотря на такие негативные социальные последствия, как загрязнение воздуха и воды. Многие политики и бизнесмены, очарованные привлекательностью внутренних инвестиций в недвижимость, устанавливали между собой все более тесные связи и часто становились недальновидными в отношении международных проблем, даже когда в мире за пределами Японии начинала понемногу разворачиваться глобализация [Ferguson et al. 2010].

Профиль узкого круга

Связанные с землей политико-экономические связи углублялись начиная с 1960-х годов — как раз в тот период, когда экономические отношения на Западе становились все более многонациональными. Однако истоки японского земельного стандарта (точи хоньсэи), на котором базируются сегодняшние связанные с недвижимостью круги компенсации, тянутся в прошлое более чем на 1200 лет. В свете устойчивого на протяжении более ста лет Новейшего времени экономического развития, которое началось в конце дефляции Мацуката (1882–1885), ускорилось после Второй мировой войны вплоть до взрыва пузыря Сёва и Хэйсэй (1987–1990) и вызвало рост цен на землю, японская элита делала все более высокие ставки. Как показано на рис. 5.4, группы с необычайно широким диапазоном интересов — почти полностью внутренних — объединила общая заинтересованность в стабильных и растущих ценах на землю в стране, вне зависимости от больших социальных издержек и упущенных возможностей для усиления глобальной интеграции. Интересы глубоко сплелись в годы высоких темпов экономического роста, когда стабильные цены на землю, защищенные регулированием и фискальной экспансией, являлись общим мотивом для сотрудничества.

Естественными ранними бенефициарами японской земельной политики, особенно в ее варианте, реализованном после Второй мировой войны, когда вокруг крупных японских городов начали появляться пригороды, оказались застройщики [Woodall 1996: 25–50]. Многие из этих предпринимателей — Йосиаки Цуцуми, президент компании Seibu Railway [Downer 1994:386–391], Кейта Гото из Tokyu Group [Sakanishi 2001] и Кенджи Осано, президент автотранспортного конгломерата Kokusai Kogyo [Saki 1986] — были заняты в транспортном секторе, а также в гостиничном бизнесе. Из роста цен на землю они извлекли выгоду, занявшись такими направлениями предпринимательства, как железнодорожный и автомобильный транспорт, предполагающие как значительные закупки недвижимости, так и синергетическое стимулирование роста цен на отечественную землю. Налоговое, зональное и сопутствующее регулирование, а также распределительные льготы, предоставляемые за счет бюджета общественных работ, обусловили тесные общие интересы этих застройщиков с политиками, бюрократами и другими бизнесменами более традиционного толка.

Рис. 5.4. Круги компенсации в земельной политике

Источник: рисунок автора

Примечание: НТК — неспециализированная торговая компания