Круги компенсации. Экономический рост и глобализация Японии

Япония — островное государство, весьма однородное в этническом отношении. Ее замкнутость и коллективное чувство связанности были значительно усилены более чем двухвековой изоляцией в эпоху Эдо (1603–1868). Более поздние политико-экономические события еще больше усилили традиционный холистический характер страны. Вслед за внезапным столкновением с империалистическим Западом, войной и высокими темпами экономического роста японская элита все сильнее ощущала потребность во внутренней стабильности и механизмах снижения рисков, которые в то же время поддерживали бы упомянутый быстрый экономический рост.

В течение почти столетия после первого прибытия черных кораблей коммодора Мэтью Перри в 1853 году Япония противостояла дерзкому экзистенциальному вызову в политико-экономической конкуренции с Западом, которая, начавшись в период расцвета империализма в конце XIX века, способствовала объединению нации. Япония ответила на этот вызов высокоэффективными промышленными стратегиями и поддерживающими их институтами, что, в свою очередь, еще больше повысило политико-экономическую значимость единства и стабильности. Полуавторитарное правительство страны использовало корпоративистскую тактику для политического объединения нации и экономического управления ею. Эта практика привела к появлению целого ряда отраслевых организаций, обладающих способностью распределять риски и ресурсы и нацеленных на поддержание стабильности в стране. К ним относились сельскохозяйственные и промышленные кооперативы, которые мы подробно рассмотрим в главе 6. Эти стабилизирующие механизмы, за некоторыми исключениями, были сосредоточены в неторговых секторах политической экономики.

Японские круги компенсации возникали тремя волнами примерно с 1900 по 1950-е годы. Сначала на рубеже веков произошла мобилизация Мэйдзи, в центре которой оказались сельское хозяйство и малый бизнес. Затем появились банковские и промышленные круги, сформировавшиеся по мере мобилизации страны на войну в 1930-х — начале 1940-х годов. Затем возникли политизированные круги, как, например, в строительстве, которые появились по мере развития демократии и роста японской экономики в первое послевоенное десятилетие (1945–1955 гг.). В большинстве других стран с поздним развитием, таких как, например, Корея и Сингапур, круги не были столь заметны потому что эти страны не сталкивались в такой степени, как Япония, с историческими катализаторами, стимулирующими развитие институтов.

Стимулы и их институциональный контекст

При изучении кругов компенсации, которые так сильно влияют на функционирование внутренней политической экономики Японии и ее реакцию на окружающий мир, нас особенно интересует понимание влияния таких кругов на структуру стимулов японских фирм. Как отмечали Дуглас Норт, Оливер Уильямсон и ряд других выдающихся институциональных экономистов, в конечном итоге именно стимулы определяют поведение корпораций и отдельных людей [North 1985]. А институты, как указывает Норт, определяют структуру стимулов в обществе [Там же].

Такие итеративные отношения, как совместное распределение риска и выгоды, изменяют структуру стимулов фундаментальным образом. Поэтому для понимания текущего поведения или прогнозирования будущего крайне важно понять природу институтов, которые определяют структуру стимулов на микроуровне.

Маленькие отряды японского общества, перефразируя Эдмунда Берка[58], имеют функциональное значение для более широкой системы. Прежде всего они играют важную роль, делая возможными экспансионистские стратегии экономического развития, основанные на человеческих связях между банкирами, промышленными компаниями, бюрократами и политиками, которые вдохновляют на высокий леверидж и залог земли; эти сети преобладали на протяжении большей части новейшей экономической истории Японии. Эта экспансионистская политика требовала социально-политической стабильности, позволяющей Японии проводить капиталоемкую индустриализацию, необходимую для глобальной конкуренции.

В микрополитико-экономическом плане компенсационные круги представляют важность, поскольку они распыляют риски, позволяя корпорациям и отдельным лицам действовать в более широких социальных отношениях более решительно. Круги часто выступают в качестве агрегаторов интересов, распределяя ценные ресурсы и обязанности внутри страны в качестве неформальных суррогатов правительства. Кроме того, такие круги обычно генерируют для своих членов экономическую ренту, обеспечивая им повышенную финансовую безопасность и прибыль, которую можно использовать для различных стратегических целей. Круги также часто выполняют ценные технические функции, включая исследования и разработки. Благодаря этим разнообразным административным и социально-политическим функциям круги компенсации представляют собой нечто большее, чем обеспечение простых корыстных интересов.

На протяжении большей части прошедшего с начала 1880-х годов столетия вплоть до взрыва финансового пузыря в период Хэйсэй в начале 1990-х годов, это сочетание функций снижения риска и создания ренты обеспечивало кругам компенсации жизненно важную роль в поддержке быстрой капиталоемкой индустриализации Японии. Поэтому они были с энтузиазмом восприняты государственными плановиками, банкирами и широким кругом промышленных лидеров.

Круги компенсации также обычно — хотя и не повсеместно — замедляют и часто искажают реакцию Японии на давление глобализации по причине ярко выраженного внутригруппового уклона, который они создают, перенаправляя внимание страны с международного на частно-внутреннее. Такое внутригрупповое предубеждение особенно выражено на пересечении сельского хозяйства, земли и финансов, и соответствующие круги создаются особенно активно именно там по причине политико-экономической значимости этого пересечения в годы высоких темпов экономического роста, когда преобладало ориентированное на банки финансирование и однопартийное доминирование. Тогда через амакудари, финансирование кампаний и социально-политические связи были созданы тесные политико-экономические сети, которые и по сей день отбрасывают тень на японскую политико-экономическую систему.

Снижение риска и экономическая рента, которую круги генерируют для инсайдеров, создают естественное предубеждение к сделкам с другими инсайдерами — совершенно независимо от культурного парохиализма, который может еще больше усилить такое предубеждение. Там, где доминируют круги компенсации, они замедляют реакцию членов внутренней группы на внешние стимулы, включая новые перспективы зарубежного рынка или возникающую зарубежную конкуренцию. Такая близорукость может быть особенно пагубной по мере ускорения темпов глобализации и региональной конкуренции с Азией, как это происходит с 1990-х годов.

Цели исследования

Главная задача настоящей книги заключается в изучении взаимосвязанных парадоксов японского роста и глобализации, изложенных в главе 1, которые привели к беспрецедентной и продолжительной стагнации в одной из ведущих стран мира с высокими темпами роста экономики. Конкретные сектора для рассмотрения в этом разделе книги выбраны с учетом того света, который они проливают на эти основные загадки. В следующих главах подробно рассматриваются круги компенсации, преобладающие в Японии в шести секторах: финансы, земельная и жилищная политика, сельское хозяйство, энергетика, транспорт и связь. Развитие этих секторов сформировало как профиль экономического роста Японии с 1990-х годов, так и ее самобытный ответ на вызовы глобализации. Диалектическая связь между преемственностью и реформами в этих секторах, расположенных на стыке между внутренней Японией и остальным миром, очевидно, определит способность Японии развиваться и расти, играть более значительную роль в глобальных делах в ближайшие годы.

Отраслевой анализ мы начинаем с финансов. Финансовые институты и стимулы оказывают мощное влияние на индивидуальные действия в любой социальной системе. Их функционирование играет особенно важную роль в Японии благодаря ее специфической стратегии высокоскоростной капиталоемкой индустриализации. Этот подход часто предполагал чрезвычайно высокий леверидж, созданный в рамках экспансионистского подхода «инвестируй, затем экономь», который требовал свободного предоставления банковских кредитов, обеспеченных быстро дорожающими земельными активами. Снижение притока средств в недвижимость Японии, в значительной степени обусловленное расширением инвестиционных возможностей за рубежом, значительно снизило внутренние цены на землю, поставило под угрозу банки, сдерживало капиталовложения и, таким образом, негативно изменило траекторию экономического роста страны. Порочные преобразования в самой финансовой структуре, включая крах банков долгосрочного кредитования и недостаток прозрачных механизмов оценки кредитов, еще больше осложнили процесс восстановления.

Вслед за финансами мы рассмотрим земельную политику, поскольку ее глубокое влияние на японские корпоративные стимулы обусловлено: (1) характерной, малозаметной, но критически важной связью этого сектора с финансами; и (2) ее глубоким влиянием на японские корпоративные стимулы, обусловленным типичной для страны системой залога земли (то-чи хоньсёй). На протяжении более чем тысячи лет земля была в Японии самым главным хранилищем богатства, а в наши дни она стала определяющим фактором возможности получения займов. То, как развивалась эта система залога, как формировался парадоксальный набор стимулов, которые она привнесла в японскую политико-экономическую систему, и почему политика экономического роста Японии, ориентированная на банки и высокий уровень заемных средств, делает ее столь важной для политической экономии, составляет фундаментальные темы для нашего отраслевого анализа. Хотя за пределами Японии земельная политика и связанные с ней меры, влияющие на цены на землю, такие как льготные налоги на основные средства и привязанные к стоимости земельных участков требования к залогу, плохо изучены, они имеют судьбоносные последствия для способности Японии расти и процветать во все более глобализированном мире.

После финансовой и земельной политики мы обратимся к глубоко связанной с ними теме, имеющей столь же парохиальные последствия: сельскому хозяйству. Сельскохозяйственная политика Японии тесно связана с политикой, регулирующей землепользование, и глубоко переплетена с классическим отношением к нохоншуги — представлением о том, что сельское хозяйство является корнем нации. Как и в случае с земельной политикой, коллективистские институты, регулирующие сельское хозяйство, привносят в японскую политику пристрастность, ориентированную на внутренний мир, даже несмотря на то, что они традиционно поддерживают стратегии высокоскоростного роста, основанные на высоком леверидже и однопартийном доминировании. Кооперативно-рыночные экономические институты Японии также серьезно осложняют космополитическую реакцию на глобальный мир, несмотря на то что глобализация быстро выходит за пределы беззаботных и благодушных берегов Японии.

После сельского хозяйства мы рассмотрим энергетику. Учитывая отсутствие в Японии углеводородных ресурсов, углубление ее энергетической зависимости от других стран мира по мере роста ее экономики было в определенной степени неизбежным. Однако с конца 1960-х годов ядерная энергетика позволила смягчить эту зависимость и ее макроэкономические последствия. В главе 7 мы исследуем, как институты коллективных действий сделали атомную энергетику более приятной на вкус по мере роста энергетических потребностей Японии и как эти институты справляются с трагедией на Фукусиме в марте 2011 года. Как и в других секторах, неспособность к рискованным инновациям и структурным изменениям в энергетической сфере по причине сдерживающего эффекта существующих кругов компенсации снижает способность Японии к развитию и глобализации.

Завершающими двумя секторами для рассмотрения являются транспорт и связь. Оба эти сектора являются высокоорганизованными, усиленно регулируемыми, традиционно застойными и, в частности, парохиальными сферами политики, которые оказывают решающее влияние на способность Японии к глобализации. Наш анализ рассматривает как результаты политики, исходящей из этих секторов, в частности, функционирование японских международных аэропортов, так и то, как круги компенсации внутри Японии формируют эти результаты, тем самым препятствуя способности Японии конкурировать на глобальной мировой арене.

Наша центральная операционная гипотеза, рассмотренная применительно к шести секторам, заключается в следующем: круги компенсации систематически интернализируют выгоду и экстернализируют риск, привнося парохиальный уклон как в политику, так и в корпоративное поведение, что усиливает внутригрупповую солидарность и снижает стимулы креализации внешних инициатив, тем самым препятствуя как индивидуальному, так и корпоративному ответу на глобализацию. В открытой мировой экономике парохиальные предубеждения также препятствуют инновациям, замедляя адаптацию к стимулам, выходящим за пределы круга общения. В японском случае парохиализм также способствует сохранению привязанности кредитов к стоимости земельных участков, что стало причиной гибели японских банков, когда после либерализации внешних потоков капитала в 1990-х годах цены на землю стремительно обрушились. Этот парохиализм продолжает препятствовать экономическому возрождению в качественно иной политико-экономической среде XXI века.

Для повышения строгости гипотетического теста мы исследуем не только те отрасли японской экономики, в которых круги компенсации преобладают, но и те, в которых они отсутствуют. Мы также исследуем профили политики в сопоставимых странах других регионов, где круги компенсации также отсутствуют. Хотя сектора без кругов являются относительно необычными в случае Японии, которая в целом демонстрирует более сильную корпоративистскую и коллективистскую направленность, чем другие страны, аномальные случаи углубляют — через контраст — наше понимание того, как круги компенсации на самом деле формируют социально-политическое поведение как в Японии, так и в других странах мира.

Глава 4

Финансы

Финансы, наряду с землей, лежат в основе японской политико-экономической системы и находятся с ней в судьбоносных отношениях. Благополучие этого сектора, как и сектора недвижимости, играет центральную роль в росте и политико-экономической стабильности Японии в целом на протяжении всей ее современной истории. Действительно, внутренние финансы, основанные на бережливом и накопительном поведении японского народа на протяжении более шести поколений, в 1890–1990-х годах, опираясь на систему залога недвижимости, генерировали основную часть капиталообразования, лежащего в основе экономического роста Японии.

Для обеспечения высоких темпов развития без чрезмерной зависимости от внешнего мира Япония создала институты, которые блестяще снизили риск использования больших заемных средств, отодвинув иностранные займы и методы управления рисками на второй план. Собственные самобытные структуры Японии, созданные в более раннюю, более конфронтационную эпоху, в значительной степени сохранились, несмотря на то что более широкий глобальный контекст японских финансов с 1970-х годов заметно изменился. В значительной степени японская политико-экономическая система по-прежнему остается атавистическим «королевством банкиров», которое в значительной степени сформировано встроенной финансово-ориентированной сетью политико-экономических коммуникаций, в центре которой находится экономически устаревшая, но политически влиятельная связь финансов и земли.

Глобализация, включая снижение давних барьеров для вывоза капитала за пределы Японии, с 1980 года вызвала мощное давление рынка на структурную трансформацию японских финансов. Банки долгосрочного кредитования исчезли, а коммерческие и почтовые банки подверглись глубокой реконфигурации, хотя стойкое сопротивление рыночным методам англо-американского образца по-прежнему сохраняется. После взрыва финансового пузыря периода Хэйсэй Япония страдает от ярко выраженной негибкости портфелей внутреннего кредитования, что во многом связано с неспособностью либо признать и списать безнадежные долги, либо разорвать традиционные связи между практикой кредитования и стоимостью земли. Эти жесткие условия препятствуют восстановлению экономики, увековечивают стагнацию и затрудняют поддержку банками внутренних преобразований в экономике Японии, которых требует глобализация.

Более коллективистский, чем типичный для англосаксонского мира подход к финансам — круги компенсации — занимал центральное место в эволюции японских финансов с эпохи Мэйдзи. Кооперативный капитализм как социализировал риск, чтобы стимулировать капиталовложения (1890–1990), так и сдерживал впоследствии усилия по структурным изменениям (с 1990-х годов) и монументально сформировал сложный, противоречивый профиль японского экономического роста. Хотя традиция сотрудничества принципиально не изменилась, межотраслевые круги компенсации в финансовой сфере, традиционно способствовавшие развитию, в последние годы, наоборот, превратились в стагнирующую силу, препятствуя структурным изменениям и иностранным инвестициям, которые в ином случае могли бы помочь преобразовать Японию.

Конфигурация классического круга

Как и в других секторах японской политической экономики, в круги компенсации в сфере финансов вовлечены самые разные группы, многие из которых имеют, на первый взгляд, противоположные интересы, но при этом их объединяет общая функциональная заинтересованность в диалоге и сотрудничестве. Финансовые круги заметно различаются по масштабам и административному уровню своей деятельности. Как и в других секторах, их объединяет общая заинтересованность в обмене информацией, объединении рисков и снижении операционных издержек. Таким образом, эти круги решают гораздо более широкие функциональные задачи, чем лоббирование, которым занимаются классические заинтересованные группы1, хотя эти круги действительно представляют коллективные интересы и в японском политическом процессе.

Наиболее важный макроуровневый пример финансового круга компенсации — упомянутое ранее «королевство банкиров» — представлен на рис. 4.1. Оно доминирует в формировании финансовой политики в Японии с конца 1930-х годов и объединяет как представителей частного сектора, так и государственные учреждения, в комплекс предоставляющих широкие возможности сотрудничества и снижения рисков горизонтальных отношений, часто характеризующихся кэптивным регулированием, когда деятельность в первую очередь направлена на удовлетворение потребностей кого-либо другого. Некоторые подданные этого «королевства» недавно сменились: банки долгосрочного кредитования исчезли на заре XXI века на фоне крупных слияний коммерческих банков. Их исчезновение подорвало общие возможности японской финансовой системы по мониторингу и финансированию крупных долгосрочных проектов капиталовложений. Тем не менее общая структура финансового круга, основанная на сотрудничестве, и его центральное место в общей японской политико-экономической системе в значительной степени сохранились, увековечив связи между землей и финансами и капиталовложениями с использованием заемного капитала, о которых говорилось в главе 3 и которые были основой японской политико-экономической структуры с начала послевоенного периода. [59]

Рис. 4.1. Круги компенсации в «королевстве банкиров» LTCB — Японский банк долгосрочного кредитования

Источник: рисунок автора

Японская ассоциация банкиров, дзенгинкё, была ключевым компонентом частного сектора в финансовом круге Японии в период высоких темпов роста (примерно 1951–1989 гг.). Финансы в те годы были сильно зарегулированы, поэтому МФ и Банк Японии (БЯ) играли важную формальную роль в качестве ответственных регуляторов. Они проводили проверки финансовой устойчивости и официально определяли процентные ставки. Периодически они также пытались контролировать компенсационные балансы, которые требовали банки и к которым призывали политики, но их усилия в этом теневом мире тайных корпоративных сделок часто оказывались безуспешными [Calder 1993:235–237].

Как бы несовершенно ни было их господство, финансовые регуляторы выполняли еще одну важную функцию: они узаконивали роль банков в масштабах более широкой политико-экономической системы и облегчали их положение в качестве связующего звена и апологетов преобладающего порядка вещей. Многие чиновники МФ, например, пошли в политику — трое стали премьер-министрами, а остальные на протяжении практически всего послевоенного периода занимали четверть всех мест в структурах правящей партии [Там же]. Для получения поддержки эти бывшие чиновники полагались на свои связи в банках, а взамен продвигали банковские интересы и сети.

Таким образом, доминирующий финансовый режим периода высоких темпов роста — его круг компенсации — представлял собой совместную форму согласованного олигополистического регулирования, выгодную для капиталоемких отраслей промышленности, таких как сталелитейная, судостроительная и химическая, поскольку она подавляла ставки долгосрочного кредитования. Это также давало преимущества городским банкам[60], которые поставляли капитал в промышленных объемах, одновременно помогая региональным банкам, которые предоставляли капитал городским банкам через краткосрочный онкольный рынок. Как показано на рис. 4.2, структура сотрудничества, включающая в себя нормативные барьеры для входа на рынок сторонних групп, а иногда и административное ценообразование, в условиях высоких темпов роста экономики в 1950–1970-х годах обеспечивала банкам привлекательные прибыли.

Аналогичными бенефициарами стали МФ и БЯ, которые поддерживали комфортную нормативную базу для частных фирм, входящих в круг. Круг компенсации упростил финансовое регулирование, превратив его в процесс сотрудничества, и гарантировал государственным чиновникам занятость после выхода на пенсию (амакудари). Благодаря систематическому мониторингу со стороны как банков долгосрочного кредитования, так и основных банков кейрецу, он также обеспечил надежный процесс рассмотрения кредитов на микроуровне[61]. Как видно из рис. 4.1, а также из статистики рентабельности, представленной на рис. 4.2, этот круг, однако, ставил в невыгодное положение малый бизнес, индивидуальных потребителей и тех, кто не имел земельного залога, то есть кому было затруднительно получить банковские кредиты. Он также имел тенденцию сдерживать инновации и развитие молодой промышленности, за исключением банков долгосрочного кредитования, которые в конце 1990-х годов на фоне растущей волатильности на внутренних финансовых рынках потерпели крах.

Размывание таких традиционных механизмов оценки рисков, как инструменты, предоставляемые банками долгосрочного кредитования, в сочетании с падением доверия к системе сопровождения в условиях резких и дефляционных изменений в денежно-кредитной политике, привело к возникновению масштабных трудностей с проблемной задолженностью и росту токсичности японских банков [Horiuchi 1999; Shimizu 2000]. Эта токсичность в конечном итоге подорвала как их прибыль, так и способность выступать в качестве конструктивных финансовых посредников. Тем не менее то впечатляющее и влиятельное сооружение, которым стало «королевство банкиров» с его мощными политико-экономическими сетями, сохранялось в политической и институциональной сферах в течение удивительно долгого периода.

Рис. 4.2. Банковская и промышленная прибыль в «королевстве банкиров»

Источники: репринт из [Calder 1993]. Составлено на основе [Horiuchi 1984: 23]. Источники данных: (1) Федерация банковских ассоциаций Японии, Анализ финансовых отчетов всех банков; (2) БЯ, Финансовые отчеты основных промышленных корпораций (исключая финансовые и страховые фирмы); и (3) Японский банк развития, Справочник финансовых данных отраслей промышленности.

Примечание: норма прибыли — текущая прибыль после уплаты налогов на душу населения.

Функциональная роль классических кругов

В отличие от англосаксонского мира, японская финансовая политика и финансовые институты традиционно были направлены на минимизацию конкуренции и распыление рисков. Это делалось для того, чтобы накапливать большие объемы капитала, а затем направлять его с помощью организованного убеждения на решение приоритетных задач национального развития. Распыление рисков в классических японских финансах было отнюдь не дирижистским процессом, и ключевую роль в нем играл организованный частный сектор, сконфигурированный кругами компенсации [Calder 1993: 134–210].

Снижение рисков в Японии исторически принимало форму скорее горизонтальных кооперативных соглашений, чем иерархических структур. В этих соглашениях участвовали коммерческие банки, банки долгосрочного кредитования и страховые компании, а также государственные органы, такие как МФ и БЯ, выполняющие регулирующие и легитимирующие функции. Требования к залоговому обеспечению на основе недвижимости задействовали политико-экономические интересы бизнесменов и политиков, еще более распыляя предполагаемый риск и уменьшая тяжесть его бремени на каждого конкретного индивида. Синдикаты по выпуску облигаций, особенно государственных, стали примером того, как распыление риска посредством коллективных действий работает на практике[62].

Как возник кооперативный капитализм в финансовой сфере

Значение, которое компенсационные круги занимают в японской политико-экономической системе, а банки — в японской финансовой системе, глубоко укоренилось в истории экономического развития Японии. Чтобы полностью понять их сохраняющуюся политико-экономическую роль, важно проследить, как они возникли. Кооперативная модель распыления рисков в японских финансах и ключевая роль таких частных организаций, как Ассоциация банкиров, в ее поддержке — обе эти модели корнями уходят в типичную модель японской экономической эволюции, присущую странам с поздним развитием[63]. Со времен ранней индустриализации Японии в конце XIX века, почти за полвека до появления бюрократии промышленной политики, государственные и частные финансы были одновременно и решающим фактором национального роста, и предметом серьезных споров. Как для сёгуната Токугава в период его упадка, так и для зарождающегося правления Мэйдзи в период его подъема после 1868 года, повышение налогов для покрытия тяжелых двойных расходов на экономическое развитие и национальную оборону было одновременно стратегическим и политически деликатным действием, равно как и его альтернатива: заимствования из внутренних и внешних источников [Smith 1955; Lockwood 1965].

Иными словами, в амбициозной и быстро развивающейся, но все еще относительно бедной японской экономике финансы были одновременно ценным и конфликтным ресурсом. Спрос на капитал значительно превышал предложение внутри страны, но, опасаясь империалистических замыслов Запада, Япония не хотела брать кредиты за рубежом. Таким образом, совместные институциональные механизмы распределения капитала в Японии стали средством, с помощью которого как государственные, так и частные банки могли использовать рычаги влияния на заемщиков, даже если при работе с этими заемщиками они получили возможность сговариваться между собой.

Частная банковская система Японии играла главную роль в распределении кредитов с первых дней эпохи Мэйдзи и до настоящего времени, причем эта роль была написана еще до появления промышленной политики. По сравнению с большинством промышленно развитых стран, за исключением США, в Японии было относительно большое количество частных банков. Она также имела значительный и быстро растущий рынок финансовых услуг, поскольку на протяжении большей части прошлого века инвестиционное и торговое финансирование быстро росло. В связи с тем что на протяжении большей части прошлого века в Японии быстро росли инвестиционный и торгово-финансовый спрос, рынок финансовых услуг здесь также был обширным и быстро развивался.

В англосаксонском мире исторически преобладало прямое финансирование — через рынки капитала, где основными посредниками являются фирмы, специализирующиеся на ценных бумагах. Однако в таких промышленно развитых странах более позднего периода, как Германия, Франция и Япония, гораздо более распространено косвенное финансирование через посредников — промышленные и коммерческие банки. Поскольку в посредничестве при перенаправлении финансовых потоков участвовало лишь небольшое число субъектов (в основном банки), стимулы и возможность сговора были очень велики. И наоборот, стимулы для финансовых инноваций в ответ на усиливающееся давление со стороны остального мира были, как правило, слабыми.

Как отмечают Ютака Косаи и Йоситаро Огино, экономическое давление на конкуренцию в японской банковской системе исторически было значительным. Это оказалось особенно актуально в период высоких темпов роста, когда банки жестко конкурировали за предоставление капитала быстрорастущим компаниям тяжелой промышленности [Kosai, Ogino 1984: 93–105]. В отсутствие государственного или частного вмешательства для сдерживания конкуренции такое конкурентное напряжение всегда сдерживало прибыльность и даже платежеспособность банков. Поскольку саморегулирование, безусловно, более благоприятно, чем внешнее регулирование, частные банки Японии имели сильные стимулы принимать свои ценовые решения коллективно, в рамках отраслевой ассоциации, а не индивидуально. Техническая необходимость сотрудничества в клиринговых операциях также естественным образом вывела на более широкий политико-экономический путь, ведущий в сторону коллективных действий.

Частные банки предшествовали государственному контролю

Как уже отмечалось, частная банковская система Японии значительно старше правительственной регулирующей структуры, осуществляющей надзор за ней[64], создавая встроенные институциональные ограничения для государственного сектора и параллельные традиции для частной решительности. Эти инкорпорированные структурные ограничения помогают ограничить любую государственную способность реализации стратегии, независимой от частного сектора. Ввиду указанной давней институциональной силы частного сектора, в сочетании с противодействием МФ вмешательству извне в установленную сферу его политики, специалисты METI по промышленному планированию лишь в редких случаях могли приказывать банкам. Эта реальность резко ограничивает иерархические схемы распределения средств под руководством правительства, которые вскользь постулировал Чалмерс Джонсон, но которые так и не были проверены эмпирически [Johnson 1982: 236–237].

Ассоциации частных банкиров также существовали до появления современной центральной банковской системы в Японии. Такое сочетание исторического прецедента и укоренившейся институциональной силы надолго обеспечило банкирам рычаги влияния как на финансовых регуляторов, так и на промышленных стратегов [Calder 1993: 23–44], размывая любые перспективные иерархические модели в отношениях между правительством и бизнесом. Действительно, первая в Японии ассоциация частных банкиров Такудзен Кай была создана великим промышленником эпохи Мэйдзи Сибусавой Эйити в 1878 году, за пять лет до основания БЯ[65]. Учреждение Такудзен Кай также на три года опередило создание Банковского бюро МФ, которое немедленно после своего основания стало часто подвергаться сложным реорганизациям и объединениям с другими бюро. Как целостная, независимая структура в составе МФ Банковское бюро окончательно оформилось только в 1946 году[66]. Неудивительно, что ему было трудно ограничить уже укоренившееся влияние мощных существовавших до него частных финансовых институтов.

Досточтимое сотрудничество между частным и банковским секторами

Проявление инициативы через частные коллективные действия, поддерживаемые благоприятным государственным регулированием, является в японских финансах почтеннейшей традицией. Учитывая огромную потенциальную прибыль, которую можно получить благодаря координации, эта модель также стала устойчивым обычаем. Действительно, первые ассоциации частных банкиров работали над ограничением создания новых, предположительно несостоятельных банков, устанавливали потолки процентных ставок по депозитам, регулировали онкольные рынки и общие ставки кредитования еще задолго до того, как государственные финансовые органы начали активно контролировать финансовую систему. Некоторые подразделения японского правительства (хотя и не обязательно финансовые власти) в итоге стали узаконивать и поддерживать эти частные инициативы. В течение почти сорока лет структура процентных ставок в Японии продолжала определяться посредством коллективных частных действий, хотя и с молчаливого согласия правительства [Miyazaki 1967].

Появление «королевства банкиров»

В июле 1937 года между Японией и Китаем началась полномасштабная война. Чтобы более эффективно настроить на конфликт японскую экономику, весной 1938 года был принят Закон о национальной мобилизации (Кокка Со-До ин-Хо). Это обширное законоположение обеспечило правовую основу для широкомасштабного административного руководства банками со стороны МФ и БЯ в форме постановлений, санкционированных Законом о мобилизации. Оно также заложило основу для тесного сотрудничества между как государственными, так и частными финансовыми учреждениями, заложив тем самым прочный фундамент для «королевства банкиров»[67].

В последующие годы военного конфликта отраслевые ассоциации частного (но с высокой степенью регулирования) сектора в сталелитейной промышленности, судостроении и электроэнергетике, если назвать только самые заметные, быстро росли в размерах и влиянии, укрепляя согласованность кругов компенсации в этих секторах. Ассоциации, которые лежали в основе возникающих кругов, расширяли свое влияние по отношению к отдельным фирмам, банковскому сообществу, а нередко и к самому государству. Действительно, в условиях военного времени при негласном позволении государства они часто выступали в качестве первичных координаторов экономики на микроуровне [Rice 1979].

Начало военных действий в Тихом океане означало дальнейшее усиление государственного контроля как в финансовой, так и в промышленной сфере. В феврале 1942 года БЯ был значительно усилен в соответствии с законодательством, основанным на немецком Reischsbankgesetz (Законе о Рейхсбанке). В августе 1942 года, приняв постановления на основе Закона о мобилизации, правительство учредило девять контрольных ассоциаций для шести отраслей промышленности[68]. Отдельным, но связанным с ними постановлением новая Национальная ассоциация финансового контроля (Дзенкоку киню то сэй кай), в которую были объединены все ранее существовавшие частные финансовые ассоциации, частные банки и государственные учреждения, координировала выдачу разрешений на кредитование и концентрацию сбережений для военных нужд. Ее решающая роль в эффективном направлении средств в стратегически важные отрасли тяжелой и химической промышленности была особым образом согласована и легитимизирована с санкции правительства11.

Поскольку спрос на капитал по сравнению с предложением был значительным, банки как группа пользовались значительным влиянием даже в условиях военного времени; создание кооперативных банковских учреждений, таких как Национальная ассоциация финансового контроля, еще больше усилило их позиции. Во время Второй мировой войны банки все еще сталкивались с политической и экономической конкуренцией со стороны холдинговых компаний дзайбацу (хонься) и Финансовой корпорации военного времени[69][70]. Однако капитуляция Японии, за которой в 1946–1947 гг. последовал роспуск дзайбацу, сняла эту проблему. Верховный главнокомандующий союзных держав (ВГК ОВС) ликвидировал холдинговые компании, но оставил банки нетронутыми, считая их полезными экономическими стабилизаторами в условиях неопределенности переходного периода.

Ранний послевоенный фаворитизм по отношению к банкам: контраст с Германией

Как отмечает Йосикадзу Миядзаки, к городским банкам Японии союзники относились гораздо более благосклонно, чем к их аналогам в Западной Германии [Miyazaki 1967: 329–350]. При оценке корпоративных активов для целей налогообложения в первые послевоенные годы банкам в Японии, например, был предоставлен более благоприятный режим, чем производителям [Там же: 332–333], системная преференция, которой оказались лишены их немецкие коллеги. В процедурах прекращения субсидирования военной промышленности в Японии выражалась такая же благожелательность к частным банкам, что резко контрастировало с далеко не благосклонным отношением к производителям в Германии. Особые убытки японских оружейных фирм, возникшие в результате прекращения субсидирования военного времени, не были отнесены на счета их бывших кредиторов-банков. Вместо этого они обычно начислялись акционерам фирм — во многих случаях гигантам холдинговой компании Дзайбацу, распущенной оккупационными властями.

Японские банки, оказавшиеся как должники своих вкладчиков в ходе валютной реформы в выгодном положении, также получили преференции как кредиторы оружейных фирм. Кроме того, основные банки бывших дзайбацу не были выделены в ходе реформ 1946–1948 гг. — ни в качестве холдинговых компаний, ни в качестве предприятий, подлежащих разукрупнению. Вместо этого они вышли из состава дзайбацу практически нетронутыми [Там же: 333]. В Германии, напротив, финансовая децентрализация зашла значительно дальше, породив так называемый Landes-bank («Земельный банк»), хотя в 1950–1960-х годах крупнейшие немецкие банки смогли восстановить значительную степень своей сплоченности и большую часть своего доминирования над промышленностью.

Можно задаться вопросом: почему в ранней послевоенной Японии банки пользовались столь явным фавором как со стороны оккупационных войск союзников, так и со стороны японского МФ? Эта систематическая благосклонность к банкам в Японии частично объясняется их способностью накапливать национальные сбережения в то время, когда только увеличение этих сбережений могло сдержать инфляцию и повысить национальную производительность. Однако сбережения могли накапливаться и через другие виды финансового посредничества, поэтому важно учитывать политический аспект. Генерал Дуглас Макартур, верховный главнокомандующий союзными войсками в Тихом океане, как говорят, был неравнодушен к банкам и скептически относился к специализирующимся на ценных бумагах фирмам по ценным бумагам как финансовым посредникам, поскольку семья его жены в результате краха на Уолл-стрит в 1929 году понесла значительные потери[71]. Банковские ассоциации, как благодаря своей способности оказывать давление на политиков, так и благодаря своему умению реализовывать цели правительства, также были ключевыми игроками, пользовавшимися влиянием как в ВГК ОВС, так и в японском правительстве.

Ассоциации банкиров работали над тем, чтобы (1) банки, а не специализирующиеся на ценных бумагах фирмы или другие организации стали главной координирующей силой в послевоенной экономической жизни Японии, и (2) им была оставлена общая свобода действий по распределению кредитов на собственных условиях, а сами они выступали в роли бдительных контролеров промышленных фирм. Таким образом, банки, имея значительные кредитные риски, которые они постоянно пытались снизить путем коллективных действий, в сотрудничестве с правительством и при поддержке государственного регулирования сыграли ключевую роль в институционализации четких кругов компенсации в японских финансах. Посредством политической активности, при негласной поддержке консервативного однопартийного руководства, банки сдерживали изменения в ранней послевоенной системе косвенного финансирования, укрепляя свою роль в качестве доминирующих поставщиков капиталовложений, в то время как экономический рост Японии начал ускоряться.

Таким образом, после войны постепенно сформировалось мощное «королевство банкиров», которое помогло Японии снизить риск, связанный с высоким уровнем левериджа, и активно развивать тяжелую промышленность, в которой доминировали частные финансовые институты. Японские банки оказались лучше способны к сотрудничеству, чем их более конкурентные немецкие коллеги, благодаря лучше сохранившейся преемственности и политическому влиянию федераций банкиров довоенных и военных лет. Политико-экономический режим «королевства банкиров» в Японии был усилен системой залога недвижимости, которая связывала финансы с неумолимо растущей ценой на землю, а также политическими интересами, способствовавшими такому росту, и динамичной, ориентированной на банки системой капиталовложений с использованием заемных средств по принципу «инвестируй, потом экономь».

Таким образом, земельная и сельскохозяйственная политика, рассматриваемая в главах 5 и 6, стала фундаментальной основой новой японской политико-экономической системы, ориентированной на банки и поддерживаемой консервативным однопартийным политическим руководством. Между тем институциональные конкуренты банков, в том числе холдинговые компании дзайбацу, общие торговые фирмы и вооруженные силы, были в значительной степени ликвидированы ВГК ОВС, что еще больше усилило влияние банков. В период высоких темпов роста, с конца 1950-х годов до нефтяных кризисов 1970-х годов, это «королевство банкиров», поддерживаемое заемными инвестициями, подпитываемыми растущими ценами на землю, благоприятно влияло как на развитие Японии, так и на политико-экономическую стабильность.

Роль государства как кредитора

Государственная фискальная и кредитная политика аналогичным образом поддерживала широко распространяющиеся и весьма различные круги компенсации. В 2015 финансовом году МФ вело четырнадцать специальных счетов (токубетцу кайкей), доходы от которых были недвусмысленно предназначены для узко и четко определенных альтернативных целей. Например, специальный счет энергетических мер (1974 г.) облагает налогом потребление электроэнергии для обеспечения будущего развития энергетических объектов, традиционно ядерных. Так называемые счета социального капитала облагают налогом использование дорог, портов и аэропортов для обеспечения будущего строительства [Matsuura 2008: 65]. Такие целевые расходы, сконфигурированные по кругам компенсации, огромны — они в четыре раза превышают размер общего национального счета[72].

Государственные программы кредитования также традиционно сильно сегментированы и глубоко интегрированы в круги компенсации. В 1992 году, например, существовало одиннадцать государственных банков, цели которых были настолько четко определены, что каждый из них работал с разными клиентами. Например, Тохоку/Хоккайдо и Окинава имели по одному государственному банку, предназначенному непосредственно для финансирования их проектов. Эта сложная финансовая структура была упрощена при администрации Коидзуми (2001–2006 гг.), и к концу пребывания Коидзуми у власти число государственных кредитных учреждений сократилось до восьми[73]. Однако эта структура все еще остается более дифференцированной и более тесно связанной с коллективными корпоративными интересами, чем в большинстве западных стран.

Возрастание функциональной роли Японской ассоциации банкиров

Между 1945 и 1950 годами частные ассоциации банкиров с опаской наблюдали за усилиями правительства по восстановлению страны, включавшими в себя политику приоритетных производств при распределении кредитов (кейша сэйсан хо-ши-ки). Они сосредоточились на сохранении своего положения в качестве ведущих частных финансовых посредников и не оспаривали главенство правительства в процессе распределения кредитов. Однако после начала Корейской войны, когда инвестиционный спрос вырос, эти ассоциации, особенно Японская ассоциация банкиров (Дзэнгинкё), стали играть в распределении кредитов все более охранительную роль. Поскольку после отставки из БЯ в 1954 году губернатора Хисато Итимады собственные желания и способность государственных финансовых властей выделять кредиты ослабли, роль частных банковских ассоциаций в процессе распределения этих кредитов стала еще заметнее.

После 1958 года генеральный секретарь Комитета по корректировке капитала Дзэнгинкё работал также в Подкомитете по промышленному капиталу (Сангё Шикин Букай) Совета по рационализации промышленной структуры при MITI, преобразованного после 1964 года в Совет по обсуждению промышленной структуры (Сангё Кодзо Сингикай). На протяжении всего периода высоких темпов роста экономики этот объединенный орган оставался наиболее авторитетным в вопросах распределения отраслевых кредитов в Японии.

Благодаря своему членству в Подкомитете по промышленному капиталу Дзэнгинкёустановила формальные, постоянные отношения с MITI, но без того, чтобы стать доминирующей там организацией. Действительно, в 1962–1964 годах Дзэнгинкё сыграла решающую и успешную роль в победе над усилиями MITI по концентрации государственного контроля над распределением кредитов в собственных руках [Calder 1993:64–65]. Таким образом, Японская ассоциация банкиров способствовала тому, что в круге компенсации в финансовой сфере доминировали финансисты, а не промышленные бюрократы, и что этот круг был более тесно связан с уменьшением рисков банкиров, чем с промышленной стратегией, вопреки утверждениям Чалмерса Джонсона и его интеллектуальных единомышленников [Johnson 1983; Katzenstein 1978].

Ожесточенная и бескомпромиссная конкуренция между промышленными группами, а также такие благоприятные международные политико-экономические условия, как комфортный доступ к рынкам США и Юго-Восточной Азии, способствовали стабильному и высокоскоростному экономическому росту, которого так желали японские бюрократы, консервативные политики и широкие слои населения. Этот политико-экономический режим с доминированием банков, поддерживаемый государственным регулированием, но обладающий собственными независимыми возможностями, стал в последующие годы для японской экономики роковым; его само собой разумеющееся влияние на МФ, БЯ, дзайкай и политический мир поглотило ту скромную оппозицию, с которой он сталкивался. «Королевство банкиров» помогло японской политэкономии, в частности, снизить риски и агрессивно проводить в 1950–1960-х годах тяжелую индустриализацию, притом что позже, начиная с 1990-х годов и далее, те же самые институты препятствовали требуемым глобализацией структурным изменениям и увековечили экономическую стагнацию, задержав процесс реструктуризации долга более чем на десятилетие.

Классические результаты круга компенсации

Рекомендации Дзэнгинкё в годы быстрого развития являющимся ее членами банкам иллюстрируют типичные практические предубеждения кругов компенсации финансового мира [Tsutsui 1988]. Классические представители этих кругов продолжали или расширяли кредитование существующих потребителей и ограничивали средства для новых претендентов, независимо от того, каким долгосрочным потенциалом роста эти новые претенденты могли обладать. Такой консервативный расчет снижал риски участников и экстернализировал издержки, но вряд ли позволял предвидеть будущее стратегически, как это предполагает обычная житейская мудрость. Например, в 1950-е гг. Дзэнгинкё были в значительной степени проигнорированы такие перспективные отрасли, как электроника и телекоммуникации. В резолюциях по кредитованию Японской ассоциации банкиров мало признаков стратегического подхода к преобразованию промышленности, который обычно проповедовал MITI. Аналогичным образом в ориентированной на регулирование и избегающей рисков политике МФ также было немного стратегических намерений в отношении промышленности [Там же: 331–366]. Позиция Дзэнгинкё в определенной степени была продиктована политическими соображениями: давлением со стороны парламента, особенно в отношении условий финансирования малого бизнеса.

На протяжении двадцати лет бурного роста и после него Дзэнгинкё выполняла административные функции и несла такие технические обязанности, как оформление чеков, предоставление личной кредитной информации и обучение банковских служащих[74], что превратило «королевство банкиров» в нечто большее, чем простая конфигурация корыстных интересов. В ответ на просьбы парламента, переданные МФ, она согласилась контролировать собственные высокопроцентные потребительские кредиты (саракин) (1981 г.) и инвестиции в недвижимость (июль 1987 г.). В середине 1990-х годов Дзэнгинкё также участвовала в решении проблемы жилищного кредитования дзюсэн. В каждом случае Ассоциация банкиров стремилась посредством коллективных действий снизить институциональный риск, с которым сталкиваются банки, и одновременно послужить более широким общественным целям.

Дзэнгинкё, однако, также долгое время была влиятельной группой давления — в первую очередь в защите прерогатив частных банков и в снижении институционального риска, с которым сталкиваются эти фирмы. В начале 1960-х годов она пресекла попытки MITI узурпировать контроль над промышленным кредитованием, эффективно проведя лоббирование против Закона о специальных мерах по развитию определенных отраслей промышленности (Токусинхё). В течение более чем двух десятилетий (1953–1974 гг.) Дзэнгинкё также успешно противостояла выдвинутым Японской социалистической партией при более широкой политической поддержке предложениям по ограничению крупномасштабного кредитования индивидуальных заемщиков; многие банкиры того периода считали это вето самым важным достижением Дзэнгинкё.

В 1980-х — начале 1990-х годов Дзэнгинкё добилась дополнительных успехов в политике, многим из которых она оказалась обязана своему специальному офису (Бусицу). Этот небольшой, но могущественный орган неформально участвовал в формировании политики, предоставляя «удобные» данные и давая политические рекомендации бюрократам в МФ[75]. Он сыграл ключевую роль в борьбе с введением системы «зеленых карточек» для консолидации учета потребительских депозитов в конце 1980-х годов, а также в решении проблемы жилищных кредитов (ю-сен) в середине 1990-х годов.

Будучи вместе со сталелитейной и электроэнергетической федерациями одним из трех крупнейших финансовых спонсоров правящей Либерально-демократической партии (ЛДП) — членом влиятельной группы Госанкё (буквально «почетное трио») — в годы бурного роста экономики, Дзэнгинкё имела влияние на формирование политики в целом, которое не позволяло большинству других отраслей и даже чиновникам оспаривать его прерогативы. За тридцать пять лет своего господства, с начала 1950-х до середины 1980-х годов, федерация добилась лишь двух менее чем полных успехов: ей частично не удалось сдержать расширение почтовых сбережений и остановить смещение корпоративных клиентов по мере роста ликвидности в расширенной финансовой системе в сторону индустрии ценных бумаг. Программа почтовых сбережений и индустрия ценных бумаг совместно подорвали главенствующее положение банков в японских корпоративных финансах и рамках более широкой политико-экономической системы. Однако в конечном итоге именно рыночное и политическое давление, а не односторонние бюрократические распоряжения позволили этим претендентам на банковское превосходство добиться определенного первоначального успеха. Влияние индустрии ценных бумаг, однако, было сильно подорвано экономическим крахом и серией скандалов 1990-х годов.

После 2001 года Дзюньитиро Коидзуми решительно склонил чашу весов в сторону банковского дела, снова укрепив позиции Дзэнгинкё[76]. Решительная атака Коидзуми на систему почтовых сбережений — необычная конфронтация с политически устоявшимися интересами — была с энтузиазмом поддержана банками, и они приобрели благодаря этому дополнительный авторитет. Однако в течение «потерянного десятилетия» 1990-х годов прибыльность банков значительно снизилась, что ускорило превращение Дзэнгинкё в техническую организацию с заметно сократившимися лоббистскими функциями[77]. Три года правления демократической партии Японии (2009–2012 гг.) еще больше уменьшили ее влияние и ускорили превращение Дзэнгинкё в преимущественно техническую организацию.

Дзэнгинкё с несомненным успехом удалось сохранить актуальность своей политики в начале XXI века, разработав новую программу действий, ориентированную на потребителя. Она вносила предложения по пересмотру Закона о несостоятельности, заявлений о раскрытии рисков и договоров потребительского кредитования, а также предложила новые стандарты бухгалтерского учета, совместимые с международными правилами, и варианты решения проблем отмывания денег. В процессе разработки этих программ она продолжала играть важную координирующую роль в финансовом мире. Таким образом, Дзэнгинкё сохранила за собой функции своеобразного агрегирования интересов, даже когда ее общая роль поддержки заинтересованных групп в японской экономике постепенно снижалась.

Смягчающая роль банков долгосрочного кредитования

Главным приоритетом классических участников японского «королевства банкиров», включая банки, страховые компании и отраслевые ассоциации, а также финансовые регуляторы в МФ и БЯ, была стабильность. Инновации и даже экономический рост по отношению к этому императиву стабильности были вторичны. Коммерческие банкиры были в основном выходцами из юридической среды — в основном выпускниками юридического факультета Токийского университета, не слишком знакомыми с деталями промышленной организации и технологий.

Япония XX века, однако, была благосклонна к одному отличительному типу финансовых институтов, которые замечательным образом преодолели зияющий разрыв между банковскими возможностями и промышленным развитием. Банки долгосрочного кредитования мобилизовали в огромных количествах капитал, внимательно следили за корпоративными показателями и давали практические стратегические советы самым разным субъектам, от начальника цеха до председателя совета директоров. Они были способны выполнять эти важнейшие гибридные функции благодаря как уникальным институциональным характеристикам, так и особым программам обучения и корпоративной культуре[78].

Первым банком долгосрочного кредитования, возглавлявшим в стране промышленные инновации на протяжении целого столетия, был Промышленный банк Японии (ПБЯ), основанный в 1902 году[79]. До Второй мировой войны ПБЯ был специальным государственно-частным банком под контролем правительства, при этом казначейство от имени государства владело в нем значительным миноритарным пакетом акций[80]. Во время войны ПБЯ играл центральную роль в финансировании военной экспансии в Китае, а потом и в других частях Тихого океана. После войны он был умеренно дисциплинирован оккупационной администрацией, которая сократила его филиальную сеть, ограничила выпуск долговых обязательств и в соответствии с Законом 1952 года о банке долгосрочного кредитования сделала его однозначно частным с юридической точки зрения учреждением, см. [Calder 1993: 159].

В том же 1952 году в соответствии с тем же законом, который официально приватизировал ПБЯ, был создан Японский банк долгосрочного кредитования (LTCB). Как и ПБЯ, LTCB первоначально тоже финансировал крупномасштабные проекты капиталовложений, особенно в судостроение, электронику, автомобили и нефтехимию, а также оказался пионером долгосрочного финансирования проектов мелиорации и жилищного строительства [Mirabile 1990]. Пять лет спустя, в апреле 1957 года, был основан третий банк долгосрочного кредитования — Nippon Fudosan Bank, основанный на оставшихся в Японии активах банка Тёсэн, реликта колониальной эпохи, и специализирующийся на финансировании крупных сделок с недвижимостью [Fukuda, Koibuchi 2006].

Банки долгосрочного кредитования функционально дополняли коммерческие банки, а не конкурировали с ними, инициируя изменения в структуре промышленности и развитие новых отраслей, даже когда коммерческие банки старались сохранить статус-кво. Их активистская роль в стратегическом капитализме Японии периода высоких темпов экономического роста вытекала из семи ключевых реалий, наиболее ярко проявившихся в крупнейшем банковском учреждении, ПБЯ [Calder 1993: 160–161]:

В отличие от японских коммерческих банков, таких как Mitsubishi, Mitsui и Sumitomo, но подобно немецким универсальным банкам, японским банкам долгосрочного кредитования было разрешено выпускать облигации и долговые обязательства.

Их доступ к депозитам физических и юридических лиц был сильно ограничен, а на расширение филиалов наложены жесткие ограничения. Соответственно, банки долгосрочного кредитования сильно зависели от государственных и корпоративных вкладов и, следовательно, были более, чем коммерческие банки, уязвимы перед внешним влиянием и вмешательством.

Их способность ссужать деньги зависела от сотрудничества с другими крупными финансовыми центрами — МФ, коммерческими банками и компаниями по ценным бумагам.

Банки долгосрочного кредитования — в частности ПБЯ — воспринимались в острой борьбе между крупными промышленными группами, в которую были вовлечены основные коммерческие банки, как нейтральные.

Эти банки, и ПБЯ в частности, обладали непревзойденным техническим опытом, особенно в области оценки кредитов, макроэкономического анализа и организации крупномасштабных проектов, в то время, когда государственные организации, такие как Японский банк развития, только лишь появились, а крупные частные банки все еще находились в состоянии послевоенной дезорганизации и переходного периода.

ПБЯ, в частности, имел для принятия решений о кредитовании промышленности сложные внутренние механизмы, включая пользующееся большим авторитетом управление планирования, находящееся непосредственно в офисе председателя, изощренный кредитный отдел для оценки долгосрочных рисков и самый большой департамент промышленных исследований среди крупнейших финансовых институтов Японии[81].

Банки долгосрочного кредитования, в частности ПБЯ, были необычайно активны в политическом плане. Например, ПБЯ был последовательным союзником ориентированного на экономический рост премьер-министра Хаято Икеда, а председатель банка Сохэй Накаяма был одним из активных сторонников приверженца экономической экспансии Какуэя Танака в его борьбе за пост премьер-министра в 1972 году.

Преобразования в системе японских финансов

В годы высоких темпов роста, начиная с Корейской войны и заканчивая двумя нефтяными кризисами 1970-х годов, банковский мир Японии создал и укрепил, в сотрудничестве с МФ, БЯ и другими финансистами, например страховщиками, мощный и прибыльный круг компенсации в японских финансах. Этот круг доминировал в предоставлении промышленных кредитов, создавая и поддерживая сильный структурный уклон в сторону косвенного финансирования через корпоративный долг, заложенный под быстро дорожающую землю в рамках японской финансовой системы в целом. Таким образом, финансовый круг сыграл ключевую роль в поддержке тяжелой индустриализации с высоким уровнем заемных средств и поддержании политико-экономического господства «королевства банкиров» в Японии, в то время как глобальная финансовая система начала претерпевать более радикальные изменения.