Помоги проекту - поделись книгой:
— Старик! Молитвами не одолеешь мушкетов!
Разумеется, я узнал в таком ответе речи гончара Никола
Жуани, желавшего отдать делу господнему все, чему научился в солдатчине, когда его насильно отдали в Орлеанский драгунский полк, но до чего ж невероятно было, что слова бывшего вахмистра, шедшие наперекор мыслям мудрого старца, произносит та самая Финетта, которая у себя дома в Борьесе от робости не говорила за столом и лишь коротко отвечала на вопросы отца.
Старейшина Трех долин положил свою большую исхудалую и жилистую руку на плечо Финетты.
— Нет, одолеешь, дитя мое, если восстанут воины предвечного. Забудьте о кощунственном роптании и в радости душевной перенесите испытания, кои господу угодно будет возложить на вас. Лишь в муках обретете спасение и в словах сих истина, ибо господь есть любовь.
И, устремив взгляд в высоту небесную, старик взмолился:
— Господи боже, прости им… И скорее, скорее верни сюда добрых твоих пастырей!
И тогда неведомый голос вновь вошел в Финетту, да с такой силой, что девочку даже приподняло с земли; все ее маленькое тело содрогалось, мы, казалось, видели, как этот голос проникает в него.
— Ты, завершающий долгую жизнь, старец, исполненный кротости агнца, ужели никогда не приходила тебе мысль, что если предвечный подвергает нас испытанию, отдавая нас волкам на растерзание, то делает он сие не для того, чтобы жирели волки, а для того, чтобы испытуемые победили волков.
Старейшина отшатнулся от Финетты и поднял свой посох. Я уж испугался, как бы он не ударил ее.
— Никогда!.. Господь велит нам терпеть и смиряться! Господь осуждает мятежников и мятежи!.. Господь запрещает приходить с оружием на собрания верующих! Господь повелевает во всем повиноваться королю!.,
И старец двинулся в путь, уводя за собою свое стадо, как вдруг Финетта крикнула вслед пастырю слова, поначалу для нас непонятные.
— Старик, тебе будут видения…
Почтенный Соломон Пурк остановился и, обернувшись, выжидающе смотрел на нас. Фрапсуаза-Изабо Дезельган воскликнула:
— Сказано в писании: «дети ваши будут пророчествовать, а старикам вашим видения будут!»
Старейшина Трех долин оперся обеими руками на высокий посох и долго стоял, опустив на руки чело свое. Наконец он поднял голову, окинул всех нас взглядом, открыл было рот — хотел что-то сказать, но промолчал и, покачав головой, пошел по дороге тяжелым шагом.
Настала осенняя непогожая пора, но еще более, нежели первые холода, не давал нам собираться внутренний разлад.; «Сыны Израиля» неохотно откликались на призыв Пужуле, и как-то раз маленький Вериисак даже заявил:
— Кто проповедует без дозволения, лишен будет причастия и отлучен от церкви.
Другие же, куда менее сведущие в канонических правилах, уснащали наше славное севеннское наречие обрывками церковного языка, которыми пичкали нас по воскресеньям: «пропозант», «апостольство», «рукоположение», хотя никто из нас не понимал их смысла. Толстяк Луи из Кабаниса, не умевший сосчитать, сколько у него пальцев, смело ссылался на вероисповедание наших предков, утверждая, что никто не. имеет права толковать священное писание по-своему.
Старейшина Трех долин, пробывший в уединенных местах почти двадцать лет, ходил теперь из селения в селение, возвещая новую напасть, обрушившуюся на Севенны, а именно: пришествие лжепророков, — беда еще более губительная для протестантской церкви, нежели зверства драгун.
— Гонители лишь отнимают у нас телесную жизнь и Земные блага, а лжепророки губят наши души! — твердил в каждом доме неутомимый скиталец, и после его предостережений матери не выпускали детей за ограду двора. Мы узнали о том лишь позднее, когда достопочтенного Соломона Пуэка, слишком смело бродившего по хуторам и деревням, схватила конвульсия стража, — говорят, по доносу Шабера, хозяина гостиницы в Шамбориго. (Не зря сложена пословица: богатому во всем вера.) Старейшину Трех долин колесовали, и он умер на четвертом из шести поворотов пыточного колеса, обратив к палачу перед последним своим вздохом слова любви и прощения, — позднее тот повсюду рассказывал, что сперва был такой кротостью удивлен, ибо она уже редко встречалась среди еретиков-гугенотов, а затем пришел в умиление, ибо был почитателем старинных обычаев.
Когда Соломон Пуэк еще скитался по Лозеру, однажды мы только втроем оказались в каштановой роще — Пужуле, Финетта и я, меж тем как раньше там собиралось десятков шесть и даже больше. Не удивительно, что мы трое сидели, повесив голову. Мы помолились и решили разойтись.
Вдруг Пужуле с ненавистью воскликнул:
— Не могу я больше чтить Соломона Пуэка.
Финетта резко осудила вожака «Сынов Израиля» за столь постыдный гнев.
— Ах, брось, Финетта! Ты сама ему все наперекор говорила.
Финетта словно с облаков на землю упала. Глубоко взволнованные, мы в тот вечер расстались молча. Мы двинулись в путь, поддерживая Финетгу; она была так слаба, словно только что начала ходить после долгого недуга. Из какой- то стыдливости мы не решались первыми заговорить с ней об ее споре со старейшиной Трех долин. Но когда Финетта стала заверять нас, что никогда не позволила бы себе подобную дерзость, мы сперва подумали, что она смеется над нами, однако после жарких препирательств и криков пришлось нам убедиться, что девочка совсем не помнит о своих возражениях мудрому старцу и что спорила она с ним против воли своей, сама того не ведая, — уста ее произносили слова безотчетно, и она не слышала своих речей. Когда же мы передали ей то, что она говорила, она чуть не заплакала от возмущения и негодования и в свою очередь подумала, что мы смеемся над ней. Напрасно я и Пужуле клятвенно подтверждали свое свидетельство; куда более убедительны для нее оказались те беспричинные, как ей думалось, перемены, которые она замечала в других своих друзьях, — одни выказывали ей какое-то почтение, другие сторонились ее.
Много прошло времени, пока вернулась наша вера в себя, а все же непонятным оставалось это удивительное чудо — ведь тогда дух еще редко вселялся в кого-либо из нас, не то, что теперь.
Глубокие раздумья наши отнюдь не были унылыми, и одна лишь Финетта вздыхала:
— Упаси боже! А вдруг это дьявол говорил моими устами, воспользовавшись мною как орудием.
Вожак «Сынов Израили» оборвал ее, указывая на опустевшую рощу:
— Финетта, здесь мы от чистого сердца поклонялись предвечному, и драгуны с радостью разогнали бы наши сборища. То, что они не успели сделать, совершил ваш почтенный Соломон. Они могут считать, что язык этого старика послужил им не меньше, чем сабли четырех драгунских полков.
Сказав это, он бросил нас и в ярости помчался, как длинноногий жеребенок, с холма в лощину, с лощины на холм, и вскоре исчез из виду.
В тот вечер, как Пужуле убежал от нас, мы с Финеттой долго стояли на развилке тропинок. Ей надо было свернуть на Корньяр, чтобы переночевать гам у своего дяди Ларгье, как это она всегда делала, возвращаясь с наших сходок. Она стояла передо мной такая же хрупкая, маленькая, как всегда. И ныне, когда я знаю, какие у нее огромные глаза, вмещающие всю лазурь небес, мне удивительно, что я тогда не заметил этого, ведь я же помню, что она в тот вечер плакала.
Она сказала мне:
— Нанесешь удар — душу свою погубишь; стерпишь удар — вознесешь ее к богу, ибо меч разящий всегда ранит господа. Так старейшина нам говорил, Самуил!
— Вот он и ходит теперь из селения в селение, твердит Эти слова. А такие речи больше задают работы палачу, нежели целая сотня доносчиков! Так Жуани говорит, Финетта, ты его знаешь, — тот, что работал в гончарной мастерской в Пло, он недавно вернулся из Орлеанского драгунского полка.
Право, в тот вечер она казалась совсем крошечной, да еще такой одинокой, заблудившейся в переплетении севеннских долин, лощин и ущелий. За несколько месяцев, даже за несколько дней до этого нашего разговора я обнял бы ее и прижал к сердцу, как старший брат, но тут я впервые не мог раскрыть ей объятия.
Она сама подошла ко мне, уткнулась головой в сгиб моей руки и еле слышно сказала со вздохом:
— Ах, Самуил! Иной раз у меня все болит внутри, как будто душа с телом расстается. И тогда мне надо напрячь все свои силы…
Я с должной суровостью отстранил ее. Так и стоит она у меня перед глазами: вытянутая тоненькая шейка, совсем не пышная грудь, и вся такая стройная, изящная, что ее миниатюрность казалась мне особой прелестью. Ну да, она маленькая, как бывают маленькие колечки с драгоценным, редкостным камнем, маленькая, как игрушечка, как куколка, изваянная для дофина. Долго я жалел потом, что не посмел сказать ей это и заверить ее, что так же трудно вообразить себе, чтобы нечистый вселился в нее, как и то, что грубые мужские руки лягут на ее плечи, — одинаково трудно и почти столь же омерзительно даже подумать об этом. Долго жалел я, что в ответ сказал ей совсем другие слова:
— Времена, как видно, переменились, иначе ты так не говорила бы тогда, на сходке, Финетта. Быть может, и старейшина прав, и ты была права, — но, быть может, бог пошлет ему мученический венец, а нам велит сражаться.
Но, казалось, она обладала столь тонким слухом, что за этими словами как будто уловила то, что втайне я шептал ей, — она вдруг чмокнула меня в обе щеки и вприпрыжку побежала в сторону Доннареля, так быстро перебирая своими ножками, что ее деревянные башмачки дробно застучали по каменистой дороге, словно копытца целого стада овечек. Она убегала от меня такая же счастливая, как прежде.
И теперь мы любим ее еще больше, ибо знаем, что когтистая лапа дьявола не коснулась Финетты из Борьеса и что девочка эта одна из первых отмечена небом.
Вчера перед сном опустил я в тайник свое писание, а нынче проснулся и потерял нить, — не знаю, куда дальше идти, но ведь так со мной бывает каждое утро и нечего мне тревожиться. Труден только первый шаг, а там уж без всякого усилия находишь слова: одна пишешь, за ними другие приходят, теснятся в голове и подгоняют мое перо, оно бежит, спешит, быстрое, легкое, — я его и не чувствую, забываю о нем. Благодарю за го отца нашего небесного, благодарю за то, что возложил он па меня задачу, столь согласную с моей природой, выполнять ее — одно удовольствие для меня.
Я мог бы рассказать о споен жизни у женолакского судьи и о том, как госпожа Пеладан мало-помалу, сама того не ведая, стала питать привязанность ко мне вслед за своим супругом, а он полюбил меня всем сердцем; пожалуй, мне и приятно было бы вспомнить о тех годах, что я провел под кровом бездетной четы, томившейся одиночеством, о том, как доброе их чувство ко мне замедлило приход приближавшейся к ним старости; я даже мог бы, думается, пересчитать ступени, по коим спускался из чердачной каморки, предназначенной для слуги, к скамеечке у жарко топившегося очага, и наконец оказался е прекрасной горнице, где должен был жить долгожданный сын, на появление коего супруги уже не могли надеяться. Как ни был я привязан к своим хозяевам, меня всегда удивляло, что они хоть и живут очень дружно, но, по-видимому, жене безразлично, какие обязанности выполняет ее муж, и что она никогда не беседовала с ним о делах веры, — даже их католической веры; меж тем отец и мать, вскормившие меня, все делили пополам, включая и служение религии, соединявшей их узами супружества. За что и кто преследует гугенотов, весьма мало занимало жену судьи, из дому она выходила лишь для совершения добрых дел: то она руководила распределением ржи, то раздачей деревянных башмаков семьям, разоренным дотла налетами драгун, и, творя добрые дела, не столько стремилась она услышать слова благодарности от несчастных вдов, сколько помочь всем осиротевшим и обнищавшим.
Старик кюре Манигас опередил упрямого Бонфуа, хотя тот был и старше его, и в прошлом году принял достойную сего обжоры кончину, всякой снедью набив себе брюхо и упившись основательно в харчевне Шабера близ Шамбориго. На его место прислали молодого капеллана по имени Ля Шазет. Собой он красавчик, и все повадки у него приятные; гибкий и тоненький, как барышня; волосы белокурые, шелковистые, и просто жаль было смотреть, что они выбриты на темени; конечно, обучался он в духовной семинарии аббата Шайла, находившейся в Сен-Жермен-де-Кальберт.
Отец Ля Шазет сначала стал подлаживаться к детям: зазывал их к себе, гладил по головке, собирал у жаркого огня, угощал сладкими сиропами да печеными в золе каштанами. Но еще больше удивил он нас, когда не моргнув глазом объявил, что ему нет дела до нашей веры, и если нам угодно под мнимым усердием в обрядах католической церкви хранить в сердце верования протестантов, пусть для каждого это будет тайной между ним и богом; к тому же мы, дети, идем по стопам родителей, а ведь сыновняя покорность — качество весьма похвальное… Он выдавал свидетельства с такой же снисходительностью, как и его предшественник, и не только не требовал за них золотых дублонов, но зачастую не брал За требы даже обычного вознаграждения, так что и родители вслед за детьми были им очарованы.
Однако ему не удалось усыпить мои опасения, и они еще усилились, когда хозяин мой при мне ворчливо заговорил о хитрости некоторых священников, Пужуле оставался глух к голосу соблазна, исходившему из церковного дома, но вскоре он оказался почти в одиночестве, — лишь я был на его стороне, ибо даже Финетта, когда я открылся ей, посмеялась над моими сомнениями; она считала назначение к нам такого кюре счастливой случайностью и теперь уже не боялась за меня.
А тем временем отец Ля Шазет водил ребятишек на прогулки по каштановым рощам и учил их разным играм; однажды он устроил своего рода состязание между ними: кто лучше нарисует картинку.
Победителем положил считать того из юных художников, кто лучше изобразит, какой очаг у них дома, и нарисует всю имеющуюся возле него посуду и всякую утварь. Мы с Пужуле тщетно пытались разгадать смысл этой новой выдумки, найти, в чем тут каверза, пока нам случайно не попали в руки творения Луизе Комарика и Луи Толстяка. Пужуле и так и сяк вертел оба рисунка и вдруг воскликнул:
— Ой! Теперь капеллан узнает, какие семьи остались тверды в своей вере, в чьих домах запаслись той утварью, какая нам нужна, чтоб обманывать католиков.
Среди нарисованных котлов, горшков и мисок он разыскал и ткнул пальцем в чугунок с крышкой — нашу гугеноту, в которой по пятницам, в постный день, у нас потихоньку варили скоромную пищу. Тотчас же мы с Пужуле повели охоту за рисунками, но добыча оказалась скудной: большинство наших живописцев уже отдали Ля Шазету свои произведения. Перехватили мы сына Вернисака на дороге к церковному дому, куда он с гордостью нес свою картину, но он и слушать ничего не хотел, не стал выскребать нарисованную над очагом гугеноту, хотя там на полке было много всяких мисок, плошек, кувшинов — ведь Вернисаки издавна жили в достатке.
Прошло лето красное, и семинарский мед вдруг превратился в уксус, но когда спала улыбчивая личина, уже много мух попалось на приманку…
Два дня не брался я за перо, а нынче утром вновь обратился к нему и теперь уж не оставлю его больше, пока не закончу свой труд, хотя бы на то ушли последние мои силы. Но позавчера меня так крепко вооружили, что теперь я не могу уступать сну или расточать попусту вновь разгоревшуюся во мне страсть к сему делу. Дабы воодушевить меня, господь пожелал прервать мое повествование, и я не сомневаюсь, что именно он послал ко мне в пятницу утром брата Финетты.
Рослый парень Авель Дезельган принес мне весть, что Пьер Сегье по прозвищу Дух Господень приговорен Огненной судебной палатой[2] во Флораке к сожжению живым на костре, и приговор приведут в исполнение завтра в Пон-де-Монвере на городской площади. Писарь, затребованный советниками президиального суда, приехавшими из Нима во Флорак, был из гугенотов; ему удалось снять список с допроса и постановления суда, чтобы сообщить о нем севеннским протестантам. Наши люди, земледельцы и пастухи, слушали его записи, словно священное писание, заучивали их наизусть, так что старший брат Финетты, совсем не знавший грамоте, передал их почти дословно,
"Будучи схвачен стараниями капитана Пуля на плоскогорье Фонморт, он тут же на месте спрошен был:
— Негодяй, как ты думаешь, что с тобой сделают?
Он ответил:
— То же самое, что и я сделал бы с тобой.
В Огненной палате спросили его:
— Тебя называли Духом Господним?
— Называли, потому что дух господень во мне.
— Где живешь?
— В горах. А скоро буду на небе.
— Проси прощения у короля.
— Царь небесный — единый повелитель наш».
Писарь записал также: «На допросе, будучи вздернут на дыбу и поджигаем на малом огне, Сегье в ереси своей упорствовал».
Приговор гласил, что обвиняемый «должен быть подвергнут пытке обычной и чрезвычайной, после коих предписывается отрубить ему правую руку, затем сжечь его живым на костре и прах развеять на все четыре стороны». По прочтении же сего приговора вышеуказанному Пьеру Сегье он ответил следующее:
— Душа моя — сад тенистый, где ручьи струятся.
И говорил он еще такие слова, что я ушам своим не верил, даже спросил Авеля, верно ли, что сей Дух Господень — тот самый трус, над коим смеялись на Фонморте, или же погонщик мулов Везделаз зря опорочил его мужество.
Брат Финетты тотчас ответил, что, несомненно, это тот же самый человек, а затем, помолчав, добавил задумчиво:
— А может быть, он стал совсем другим, бог его знает, Самуил.
По большой дороге проходили из Шамбориго к Пон-де-Монверу королевские войска и ополченье, нам пришлось подождать, пока стемнеет, и лишь тогда мы пустились в путь. Был первый день полнолуния; мы быстро поднялись тропинками до остроконечной вершины Тремежоль. Там сделали мы первую весьма короткую остановку, и с высоты горы я увидел внизу, позади нас, семь неярких звездочек, словно колесница царя Давида упала с неба на склон Кудулу.
— Там все уже знают, — сказал Авель Дезельган.
Я понял тогда, что в Шан-Пери, в Вальмале, Альтейраке, Клергеморе, Вилларе, в Шамасе и в Борьесе люди зажгли свечи и молятся за Пьера Сегье.
Страшно мне рассказывать о том, что я видел собственными глазами с той минуты, как мы с братом Финетты, прибыв в Пон-де-Монвер, замешались в толпу, теснившуюся вокруг костра, разложенного на рыночной площади, каковая находится меж двумя мостами — через Рьемалеи через Тарп. Перу жалкого писца не описать мученическую кончину Пьера Сегье, и память о великом его духе будет жить и без моего рассказа. Шерстобита из Мажиставоля будут воспевать в поэмах, в больших городах ваятели будут из мрамора высекать его черты. И все же не могу я сдержать слов, рожденных окрепшей моей верой, — они рвутся из души моей, я должен запечатлеть на бумаге, что не было в сем человеке ничего похожего на архангела с пылающим мечом, коего рисовало нам воображение, что он, наоборот, был такой же, как все, был подобен нам, — в том-то и было чудо! Да, совсем обычный человек, какие пасу г стада, стригут овец у нас в горах, худой, иссохший, с лицом костлявым, темным, выдубленным солнцем и ветрами, с ввалившимся беззубым ртом, так что подбородок тянется к носу, Великий Дух, пусть все это знают, предстал перед нами в облике невысокого старичка, самого нищего среди нищих обитателей нашего злосчастного края, и все его тело изломано было пытками, — вот каким появился он на площади Пон-де-Монвера, через которую три педели назад проходил победоносно с Авраамом Мазелем, Жаном Рампоном, Соломоном Кудерком, Никола Жуани из Женолака, с Гедеоном Лапортом из Брану и с другими своими братьями — с камизарами, вздымавшими к небу свои ружья, сабли, топоры, косы и дубинки. Но Пьер Сегье был еще более велик в плену, в оковах, с перебитыми костями, истерзанным телом, когда он, приближаясь к месту казни, страдая от ран, кои укротили бы дикого кабана, вдруг запел:
Кругом стояла глубокая тишина, ибо изумление не давало солдатам выполнить приказ, предписывающий заглушать барабанным боем голос казнимого. Глаза наши видели, как Пьер Сегье протянул правую руку, а когда палач отрубил ее, подставил левую, чтобы тот и ее отрубил, и крикнул палачу на нашем севеннском наречии: «На, подавись, окаянный!»
Но палач ответил, что по приговору суда должен отрубить только кисть одной руки. Отсеченная рука еще держалась на лоскутке кожи. Пьер Сегье зубами перервал его и бросил отрубленную кисть в огонь{31}.
А когда Пьер Сегье взошел на костер и цепями приковали его к столбу, он изрек пророческие слова:
— Скоро место сие бушующими водами снесено будет!{32}
Еще не развеяли палачи прах его по ветру, а люди уже разнесли по горам и долам рассказ о чуде доблестной кончины Пьера Сегье.
Поделиться книгой: