Могуто-камень

Клара с удивлением смотрела на нее — впервые она видела свою бурлачку такой взволнованной и… несчастной.

— Ну-у, — протянула бабушка, застыв на короткий миг. — Боюсь, что на этот вопрос, дорогая, наверняка сможет ответить только сам Кравцов.

Изображение бабушки на фотографии замерло.

Гоша схватила свой бокал и протянула Кларе её.

— Пей! Залпом! — крикнула она.

Клара повиновалась, выпив мелкими глотками остатки пунша. Гоша проглотила свой одним хлебком.

— Боюсь, что на этот вопрос, дорогая, сможет ответить только сам Кравцов, — повторила вновь ожившая бабушка.

— Гретхен! Пожалуйста! — горячо проговорила Гоша, схватив фотографию и умоляюще глядя на бабушку. — Мы можем это сделать?! Есть такие заклинания-травы-магия или ещё что-то? Вызвать дух! Оживить его фотографию, как вашу? Изображение? Может мне удастся найти его почерк и по нему… Вызвать призрак Кравцова! Можем?! Прошу вас, Гретхен! Вы знаете меня лучше, чем кто-либо! Вы заменили мне мать! Вы знаете, как это важно для меня! Если есть хоть один шанс изменить судьбу бурлаков, я должна им воспользоваться. Иначе, грош мне цена. Можем?!

— Не тряси, Наташа! Поставь меня! — бабушка называла Гошу родным именем, когда сердилась на нее. Если бы не это, все уже, наверное, давно забыли бы это имя, включая саму Гошу.

— Простите, — Гоша поставила фотографию на стол и с мольбой во взгляде уставилась на миниатюру Гретхен.

Бабушка задумалась. Гоша и Клара, не совсем понимающая, чего хочет Гоша, молчали и напряжённо смотрели на ее строгое сосредоточенное лицо. В наступившей тишине часы отцыкивали секунды.

— Прежде всего вы должны знать, что Кравцов умер скоропостижно, без всяких к тому оснований. Сразу после смерти он, память о нем и его труды намерено были преданы забвению, выведены из упоминаний во всех средствах массовой информации. Его имущество было арестовано и впоследствии конфисковано. Его последователям удалось только выкрасть тело, чтобы похоронить его по-человечески, тайно от всех. Нет ни фотографий, ни почерка, ни единой вещи. Ничего.

Гоша поникала на глазах, как вянет бутон несвежей розы.

— Но я думаю, что есть один способ, — добавила бабушка, и Гошины глаза засветились надеждой.

— Напоминаю! — прогундосило вдруг по радио голос председателя правительства Шляйфмена Рябого, и у Клары остановилось сердце.

Этот обрюзгший старик с влажной оттопыренной нижней губой и шрамами от ожога на щеке, с оттянутым нижним веком и постоянно дёргающимся глазом, наводил на неё ужас.

— Напоминаю, что нарушение режима применения магии квалифицируется как преступление и карается ссылкой и лишением источника ахно-волн пожизненно!

— Николаша, — ласково обратилась бабушка к Николаше, — заглуши эфир.

— Конечно, фрау Райхенбах! Можете говорить, не опасаясь, — проворковал Николаша и сложил антенны.

Часы вслед за ним приглушили цыканье, мухи замерли, а Николаша словно бы и вовсе выключился — погасил лампочки и прикинулся обычным радио. В кухне воцарилась тишина.

Бабушка, прикрывшись ладонью, вполголоса говорила что-то склонившейся над её фотографией Гоше. Клара подалась вперёд, навострила уши, и неожиданно поняла, что бубнение прекратилось и бабушка молчит. Как и Гоша. Она подняла глаза и встретила два направленных на неё взгляда.

— Тебе не надо это знать, Кларисса, — холодно сказала бабушка. — Иди, займись каким-нибудь делом. Гоша потом тебе все расскажет.

— Кстати, я просила тебя найти деньги, чтобы рассчитаться со слесарем, — мягко сказала Гоша, испытывая неловкость от убийственной бабушкиной прямоты.

Конечно, Клара давно о них забыла, в чём честно и призналась.

— Пойди, — веско сказала Гретхен, — поищи в комоде. Должна быть такая медная шкатулка, резная.

— Да знаю я! Но… — начала Клара.

Ей вдруг стало невыносимо обидно, как раньше, когда бабушка с Гошей вот так запирались на кухне и говорили, говорили, о… да Бог знает о чём. Просто обидно!

— Иди! — хором сказали бабушка и Гоша. Почудилось, что Николаша — предатель — тоже сказал! И она, прикусив дрожащую губу, вздохнула, выдавила ироничную улыбку и побрела к комодам в гостиной.

Проходя мимо буфета в передней, Клара нашла в ридикюле пузырек с горошинами ядомуцина и разжевала сразу две, задала ногой направление пуфику, и тот нехотя переставляя изогнутые ножки, прошагал в гостиную.

Она села у первого из трёх массивных комодов и внутренне пыхтя от обиды, открыла верхний ящик — кажется, в прошлый раз именно здесь ей попадалась шкатулка со старинными монетами.

Первое, что она вытянула из плотно забитого ларя — карнавальную маску, сверкающую стразами, с очаровательным пушком по краю, когда-то утерянную среди множества разбросанных вещей, да так и забытую. Сердце наполнилось щемящей тоской по празднику. «Когда же, ну когда дойдет до нас Бразильский кругосветный карнавал?» — всхлипнула она. Маска ещё хранила аромат духов, которые бабушка, когда была жива, доставала по великому блату.

Клара закрыла глаза и погрузилась в яркие мечты, наполненные разноцветными шелками, фейерверками, сверканием страз и порханием перьев, зажигательной музыкой и танцами.

К этому карнавалу у нее был уже припасён невероятный тюрбан, расшитый золотом и жемчугом, с семью огромными страусиными перьями, и боа из совершенно потрясающего пуха, окрашенного в темно-бордовые цвета и осыпанного золотой пудрой. Они стояли в углу, укутанные в тончайшую оберточную бумагу и ждали своего часа.

Кругосветный Бразильский карнавал проходил через Малые Вещуны в конце июля. Клара погружалась в непрерывные и разухабистые гулянья, которые поглощали сам карнавал — этот перпетуум мобиле праздника жизни, — невероятный по своей красоте и ароматам фестиваль флористов, день пирожков с малиновым вареньем, международные дни торта, туркменской дыни, вафель, салями, конфет, праздник Луны и урожая, Хэллоуин, Октоберферст, дни рыжих, бороды и улыбки, день хоббита. Самая большая ее мечта была — совершить кругосветное путешествие вместе с карнавалом, и она отчаянно завидовала полуголым красоткам, которым так повезло — жить в празднике каждый день. Она упорно не хотела замечать их осоловелые от усталости лица, пустые взгляды, фальшивые улыбки и наигранную радость.

Запасы ее ахно-энергии истощались обычно к началу зимы, она оказывалась далеко от дома, и возвращалась на такси, накопив внушительный отрицательный баланс на кредитке.

К началу Новогодних праздников она восполняла минус ритуалами на День Марены, Зимние ночи, Святой смерти, Всемирный дни сострадания, доброты, подарков, терпимости, поцелуев и примирения. Обязательно писала Деду Морозу. И к Новому году уже снова была заряжена на карнавалы и гуляния.

Вздохнув, Клара бережно отложила маску в сторонку и достала газовый платочек, который надевала на свидания еще до бабушкиной смерти, приложила прохладную тончайшую ткань к щеке, и из складок платка выскользнуло что-то миниатюрное, металлическое и легло прямо в ладонь. Серьги! Фамильная драгоценность Райхенбахов! Так же, как и платочек, забытые где-то разиней Клариссой, внучкой Гретхен, урожденной Райхенбах. Мгновенно щёки и уши загорелись, как тогда, при нотариусе Гофм… Шехф… Хартманн — да! Точно! Который зачитывал длинный список бабушкиного наследства, среди которого были и эти серьги. Клара думала, что потеряла их, не хватило духу признаться бабушке перед смертью, и тогда она сгорала от стыда, потому что пропали серьги именно после Лёнечкиного концерта, а она, одурманенная его голосом, совершенно не помнила, как просаживала таюны и как возвращалась домой.

Хотя казалось бы — в этих комодах хранилось столько разных богатств — старинных монет, драгоценных камней и россыпью, и в виде колец и ожерелий, серег и подвесок, что пропажа такой мелочи, как эти бриллиантовые капельки, прошло бы и вовсе незамеченным. Эх, знала бы Клара, что они здесь, не корила бы себя все эти годы за рассеянность.

Клара прислушалась к звукам, доносившимся из кухни — там что-то звякало, шуршало и бубнило. «Ну и пусть, — подумала она и сплюнула в попавшую под руку керамическую пепельницу набухшую жвачку. — Все равно я собиралась навести тут порядок».

Она положила серьги на пыльную поверхность комода, вынула один за другим тяжёлые альбомы со старыми фотографиями, которые хранили образы живших когда-то предков, — тут же решила не открывать, чтобы ещё сильней не расстраиваться, положила их рядом на пол. За ними последовала целая стопка маленьких альбомчиков, запечатлевших её с Гошей — когда закончится вся эта суета и бабушка снова станет фотографией, надо будет устроить вечер воспоминаний за бокалом пунша. Нормального пунша, с обычной расторопшей.

Она стала вынимать и раскладывать остальные вещи. Их оказалось так много, что все поверхности гостиной заполонили совершенно разные безделушки и штуковины, некоторые из них вызвали у неё недоумение, как то: набор луп из трёх штук, мизерные, с напёрсток кофейные чашечки из потемневшего от времени серебра с выгравированными неизвестными знаками, похожими на руны, набор игл и шило в отдельной металлической коробочке на гнутых крошечных ножках, которую Клара с трепетом поставила на поверхность комода. «Может, это «дивное шило» и «колдовские иголочки»? А я, дура, таюны трачу на ремонт одежды» — думала она и уже строила планы, как это можно будет проверить. Набралось с десяток инструментов, имя которым она не знала, часть из них походили на «дивные пассатижи», с которым приходил к ним слесарь из Жилкоммага, о назначении остальных не складывалось даже приблизительного понятия. «Надо будет отдать все это Гоше. Она любит такое, и возможно, знает, для чего и как этим пользоваться».

Нашлись старинные карманные часы на золотой цепочке и с золотым же механизмом. Клара помнила про них, что они с обратным ходом, и в детстве вызывали восторг и любопытство. Сколько раз она просила бабушку рассказать, в чём их секрет и для чего они нужны, но Гретхен каждый раз находила новую отговорку: «Вырастешь — узнаешь» или «Придёт время — сама поймёшь» и не разрешала их трогать.

Клара прислушалась к тихим голосам из кухни и, убедившись, что бабушка и Гоша по-прежнему заняты друг другом, потихоньку нажала на крошечную кнопочку сбоку. Крышка открылась, являя три золотые стрелки — секундную, минутную и часовую, застывшие ровно на двенадцати. Клара попробовала завести их, но не смогла и закрыла крышечку, решив, что часы неисправны.

Все эти вещи она раскладывала отдельными кучками, помечая про себя, что и куда, в каком порядке будет убирать назад в ящики.

Наконец, почти самой последней, она выудила искомую бронзовую шкатулку, позеленевшую и потускневшую, но оттого ещё более диковинную, манящую открыть крошечный замок, из которого торчал ажурный ключ. И Клара открыла. Да, это та самая шкатулка, о которой говорила бабушка — разные монеты, потёртые, потемневшие, с едва видимыми изображениями чьих-то профилей, замков, гербов, птиц, зверей — Клара закрыла её, решив рассмотреть позже. И неожиданно обнаружила, что разложенные вокруг вещи будто бы поредели, а коробочка с «дивным шилом» и «колдовской иголочкой» так и вовсе исчезла.

«Да что б тебя?!» — с досадой проговорила она и снова открыла ящики комода.

В них и нашла пропажу, в том числе и коробочку. В каком-то хаотичном порядке они располагались в разных местах, и она не смогла вспомнить — лежали ли они также до того, как она их достала или нет.

«Меня тут за дуру держат?!» — в сердцах воскликнула она и снова прислушалась к звукам из кухни. Там по-прежнему глухо елозило и бормотало.

«Сказала — мой будет порядок!» — Клара решительно выложила из комода снова оказавшиеся там вещи и по-новому рассортировала их по кучкам. Закончив с одними, она опять почувствовала неладное, открыла ящики и снова обнаружила в них уже другие вещи.

«Меня такими фокусами не возьмёшь!»

Следующие несколько часов она занималась улавливанием самостоятельно курсирующих вещей. Пару раз пропадала и шкатулка с монетами. Наконец, глубоко за полночь, окончательно выбившись из сил, она присела на диван и сразу же задремала прямо так, сидя и крепко держась за шкатулку, поминутно просыпаясь и вздрагивая от испуга за неё и снова проваливаясь в сонное забытье.

Ей снился карнавал, за которым она бежала вместе со старичком Кауфманом, и они никак не могли нагнать эту ускользающую мечту, кубок изобилия, радости и счастья, проходящий мимо них, мимо Клариссы, которая так любила эти праздники, так всецело отдавалась им, назло бурлачке Гоше, назло бабушке и даже назло Николаше, который во сне читал ей нотации бабушкиным голосом:

«Заруби себе на носу — жить нужно по праздникам бурлаков, а быт организовывать сообразно магическому числу вещей: три, пять, семь.»

Клара оправдывалась, что ее и так окружает преимущественно нечетное количество предметов: три пузатых кружки для пунша, пять чайных пар великолепного фарфора с одним заварочным чайником — для особых случаев, семь обычных чашек, пять суповых. Все это умещалось в трех одностворчатых навесных шкафчиках кухни с одним окном, одним столом и тремя табуретками. И тут же находила брешь в этом нечетном мире: «А ножек-то у мебели четыре! И стены в кухне, и в гостиной, и в спальне — тоже четыре!». И чувствовала себя за это виноватой.

Глава 9. Про любовь

Клара проснулась с криком первых ворон бодрая и отдохнувшая, несмотря на трудный вчерашний день и беспокойный сон. С досадой на себя она вспомнила, что накануне совсем забыла про свою гостью.

Гоша спала, сидя за кухонным столом среди пакетиков из картотеки со снадобьями, подложив под голову раскрытый кулинарный блокнот бабушки. Гретхен взирала с фотографии сурово, но казалось, что в уголках плотно сжатых губ притаилась лукавая улыбка. На плите остывал пунш. Клара удивилась, что он ещё тёплый и почти целая кастрюлька, в то время как они с Гошей выпили, всё, что она варила. И в этот самый миг раздался набат дверного звонка.

«Полицмаги!»

От неожиданности Клара выронила шкатулку, которая с грохотом упала на пол. Гоша подняла голову и сонно посмотрела на нее.

— Боже, Кларисса, ты опять? Это Иннокентий!

— Иннокентий?! — эхом повторила Клара, не совсем понимая, кто это.

— Слесарь! — Гоша кивнула в сторону на ребра батареи тут же ругнулась. — Ах ты черт! Я совсем забыла про ниппеля! Иди, открывай… Ладно, я сама!

Она подняла шкатулку, поставила ее на кухонный стол и долго возилась с засовами, что-то бормоча под нос.

Когда Иннокентий вошел в кухню, вместе с запахом машинного масла и сигаретного дыма, Клара испытала необъяснимое даже ей самой облегчение. Слесарь показался ей самым реальным человеком за последнюю неделю, самым адекватным и надежным, таким, что, глядя на него, можно было и в себе не сомневаться.

— Неппеля, фройлян, — пробасил Иннокентий, глядя на подошедшую вслед за ним Гошу.

Та, сложив руки на груди чуть вскинула голову и сказала, прищурив глаза:

— Ты не поверишь, Кеша. Я их нашла! Но они в таком месте, что мы вдвоем не справимся. Нужна твоя помощь.

Лицо слесаря нахмурилось, он покачал головой.

— Такого уговора не было, фройлян.

— Ты же знаешь, что ниппеля в наше время редкость?

— Допустим.

— Слышал ли ты когда-нибудь об аварийном запасе? Это пара десятков штук. Так вот в том месте аварийный запас ниппелей. Осталось его только взять. Поможешь — он весь твой. Нам нужно всего четыре ниппеля, остальные твои. Плюс плата, как договаривались.

Слесарь почесал щетинистый подбородок.

— И где это?

— На городском кладбище.

— Ниппеля на кладбище?

— Знаешь другое место?

Клара смотрела на Гошу во все глаза и восхищалась тому, как та врет. Боже мой, как натурально она это делала! Не знай Клара, что нет на кладбище никаких ниппелей, не за что бы не догадалась. Но что опять задумала эта неугомонная львица — на нее сейчас Гоша походила больше всего, с растрепанной со сна шевелюрой, полуприкрытыми глазами и легкой улыбкой на губах.

— Вбогадушумать! — вдруг смачно выругался Иннокентий, а Клара пискнула — таких крепких выражений она не слышала с тех пор, как умерла бабушка. — В последний раз, фройлян! Или я отказываюсь от заказа! Во сколько?

Гоша торжествующе улыбнулась.

— В десять вечера, у главных ворот кладбища.

Он поглядел на нее, шевеля губами, потом погрозил ей грязным заскорузлым пальцем:

— Ну глядите! — И вышел.

— Каков фрукт, а? Видала? — довольная собой сказала Гоша.

Клара хотела было возразить, потребовать от Гоши ответов, но она не дала и слова сказать.

— Значит так! Нам нужна лопата! Не знаешь где взять?

— Лопата?

— Ладно, сама найду. У тебя будет другое задание. По рецепту Гретхен я сварила некую… кхм… бурду. Её нужно зарядить могуто-камнем.

Гоша взяла до сих пор раскрытый кулинарный блокнот и прочитала: «Могуто-камень зажать сначала в левом кулаке, обхватить его правой рукой, держать один час в ёмкости со средством. Поменять руки местами и держать ещё час. Повторить четыре раза».

— Четыре раза по два часа — но это же восемь часов!

Гоша кинула быстрый взгляд на часы.

— Сейчас десять утра. Начнешь через час, к вечеру управишься. А я пока всё подготовлю. Пора бежать, а то не успею.

Клара возмущённо топнула ногой.

— Нет, ты никуда не пойдёшь, пока не объяснишь, что происходит! Это что, всё из-за этих… ниппелей?

Гоша с сомнением посмотрела на фотографию бабушки, на подозрительно молчащего Николашу и вздохнула.

— Ты же хочешь утереть нос Жилкоммагу и обновить батарею без их помощи?

Нарисованная Гошей перспектива вдруг заставила по-другому посмотреть на всю ситуацию. За то, чтобы «утереть нос» проклятым коммунальщикам, Клара готова была на многое.

— Хочу!

— Вот и делай, что говорю.

Входная дверь хлопнула, и Клара осталась одна.