Могуто-камень

* * *

— Мы дали им уйти и что теперь?

Войцех пришел в дом Семена Павлыча на следующий день после злополучного концерта. Остаток предыдущего он провел на службе в бестолковой суете. Стараясь не думать о том, что упускает преступников, он заполнял отчеты о ходе расследования. Он ни словом не упомянул о привлечении жандармерии бурлаков и агентурной работе. «Рано!» — веско сказал Павлыч, и Войцех был с ним согласен. Поэтому на бумаге он отражал бурную деятельность по сбору данных, которую он уже закончил и теперь выдавал порциями. А на самом деле мучался ожиданием, когда же закончится рабочий день и он сможет сбежать к Павлычу.

— Дальше им необходимо будет координировать свои действия, — ответил Павлыч спокойно. — Пока что мой агент не смог выйти на лидера, слишком мало времени прошло. Им зачем-то сильно нужна эта книга, а значит они будут искать ее пока не найдут.

Однако ощущение просочившейся между пальцев удачи не отпускало Войцеха. Все вроде бы выглядело правильно, но сожаление о невыполненном долге не покидало его. Не радовало ни послеполуденное солнце, убавившее жар, ни спелая клубника, ни нежные взгляды младшей дочери Павлыча, брошенные украдкой, которые он время от времени ловил.

— А… что в ней, в этой книге? Что в ней такого?..

— Если б знать… — задумчиво проговорил Павлыч. — Но есть версия, что именно она послужила причиной смерти профессора Кравцова. И то, как оперативно ее изъяли у «Искры»… И, ты знаешь, тогда арестовали всех сотрудников издательства, вплоть до сторожа, а когда отпустили, память их была грубо, но основательно подчищена. У всех. Вплоть до потери профессиональных знаний и навыков. Так что, Войцех… Торопиться с этим тебе не след.

Только сейчас Войцеху стала открываться масштабность преступления, которое он расследовал. Слушая, он поражался Семену Павлычу, с которым знаком столько лет, но как оказалось, целой жизни мало, чтобы узнать его хорошо. С каким-то разочарованием в себе и отчаяньем он думал, что он, Войцех, несмотря на то, что ахноген, и так старается быть лучшим, никогда не достигнет уровня этого бурлака. От его кажущейся лени веяло могучей силой, а мозг работал так остро, что Войцех восхищался и завидовал. Он всегда сравнивал его со своим отцом, в котором тоже не было даже ахно-блика. Он верой и правдой служил новому отечеству, однако всегда тяготился тем, что бурлак, и считал это что-то вроде увечьем. Да, что говорить, так считали почти все бурлаки, которых Войцех знал. Кроме Павлыча. Этот русский являл собой пример того, что ахно-энергия сама по себе, а ум сам по себе.

— Почему вы помогаете мне? — задал он вопрос, который давно мучил его. — Не только сейчас, вообще. Разве вы не испытываете ненависти к ахногенам?

Павлыч удивленно посмотрел на него и выпустил целое облако душистого дыма.

— Нет. Что за чушь?… А что — должен?

— Мой отец испытывает, до сих пор. Хотя его карьера сложилась гораздо лучше, чем у многих бурлаков. Он, конечно, напрямую никогда не говорил, но я всегда это чувствовал.

«Как это странно, — думал Войцех. — Оказывается с Павлычем можно говорить о таком, о чем даже и думать стыдно».

— Это от зависти. А зависть — от слабости, — сказал Павлыч, выпуская облако душистого дыма. — Люди слабы. Все люди: и бурлаки, и ахногены. Только это не все понимают. Когда у кого-то есть что-то, чего нет у тебя, кажется, что обладай ты этим, ты был бы другим. Но это заблуждение. Сильным делает не наличие в организме ахно-волн.

— А что?

— Любовь.

Войцех недоверчиво хмыкнул. Вот что-что, а любовь ему была совершенно чужда.

— Вот взять, например, твоего отца, — в этот момент к Павлычу подошел их пес, южно-русская овчарка, здоровая и лохматая, которую Войцех всегда опасался, положила нос на колено Павлычу, а тот запустил руку в длинную шерсть. — Ты говоришь, что в его душе есть ненависть к ахногенам. Но в его душе есть и любовь. Это любовь к тебе и к твоей матери. Именно она двигала им, когда он добровольно отказался от попечителя-ахногена и устроился на службу в полицию. Он хотел, чтобы его жена и сын гордились им, он делал это ради вас, потому что слишком любил вас, чтобы быть на попечении у ахногена. А вовсе не потому, что он ненавидел его. Ты — ахноген, но разве ты можешь сказать, что он ненавидит тебя? Он любит тебя и гордится тобой так, как никогда бы не смог человек, в душе которого ненависть.

Войцеху нечего было возразить. Идея любви витала в этом доме, в этом саду, ею дышало каждое дерево, он чувствовал ее в каждом движении жуны Павлыча, в блеске глаз его дочери, и не мог сопротивляться ее мягкому и ненавязчивому окутыванию.

— Общество навязывает идею несовершенства бурлаков и слишком уж превозносит силу ахногенов. Это порочный круг, — продолжал Павлыч. — Распространение ахно-энергии и перестройка под этот ресурс всего мира, промышленности, не может не ограничивать жизнь бурлаков. Мой отец помнил последствия катастрофы, он рассказывал мне. Землетрясения и наводнения уничтожили Европу и Америку за пять лет, которые пронеслись как пять дней. Земная кора двигалась по всем материкам, запасы таких ресурсов как нефть, газ, каменный уголь внезапно оскудели, реки пошли вспять. Словно Земля перекрыла человечеству кран благоденствия. Природа поставила людей перед выбором: объединиться или погибнуть. И только любовь, я так считаю, людей, которые смогли, оказались способны переступить через собственные принципы и открыли границы для переселенцев, спасла многие народы от полного уничтожения.

— Россия…

— Не только она, но и Африка, и Азия… Времена были тяжелые. На оставшемся клочке Европы люди жили на головах друг у друга. Эпидемии и голод выкашивали выживших. И открытая Кравцовым ахно-энергия стала тогда глотком свежего воздуха, а для многих — спасением. Люди, настрадавшись, нырнули в нее с головой, и их нельзя за это винить. Ахно-энергия на тот момент закрыла огромные бытовые и не только прорехи, на которые не хватало средств. Первые ахногены, которые щедро делились своей новообретенной энергией действительно спасали многие жизни тех, кого природа ею обделила. Так за что мне ненавидеть их?

Войцех знал историю хорошо. Однако пустое перечисление фактов и дат никогда не давало ему такой объемной картины, которую рисовал перед ним Павлыч. Неожиданно семейные истории о том, как его прадед и другие переселенцы строили бараки собственными руками, как им помогали русские, а потом всей улицей они отмечали новоселье, обрели смысл. Раньше он не понимал, что объединяло этих людей, что общего было у них за одним столом. Не понимал, почему так ревностно относился старый дед к еде, и почему однажды он ударил клюкой его мамашу, когда та отдала собаке кусок мяса, выпавший изо рта малыша Войцеха. Мамаша всегда оберегала его от невзгод, а папаша из кожи лез вон, чтобы дать сыну все самое лучшее. И давал. Войцех никогда и ни в чем не нуждался. Однако, до сих пор не задумывался, чего это стоило его родителям-бурлакам, и его деду, и прадеду.

Он подумал, что неплохо было бы навестить родителей, давно уж он у них не был. И со стыдом понял, что в какой-то мере стесняется их. От этих мыслей ему стало душно и тоскливо. Разговор зашел совершенно не в то русло, которое ему бы хотелось. Сегодня его уверенность в себе таяла на глазах.

— Если полицмаг будет всех любить, то грош ему цена. В нашей работе это скорее слабость. Любой преступник, даже мелкий воришка непременно этим воспользуется, — сказал он. — За что я должен любить… Гошу, например?

Прозвучало это «любить» как-то совсем не так, как это звучало у Павлыча. Войцех смутился и почувствовал, как покраснел. Павлыч усмехнулся.

— Интересно было бы на это посмотреть… Шучу, шучу!

Войцех справился со смятением и продолжил:

— Или эта, Райхенбах… То есть, не эта А старуха. Она же настоящая ведьма! Вы же знаете, что использование магии кроме как на бытовые нужды строго запрещено. И что мне — любить ее за то, что она плевать хотела на Закон? Что гадит людям своим колдовством?

— Ну, допустим, ты доподлинно не знаешь, чем она там занималась. И то, что она тебя напугала своим видом, еще не значит, что она колдунья.

— Она варила в колбе какое-то варево на костре, который развела на могиле. У нее было говорящее разумное радио. Что это, если не колдовство?

— Ну, в говорящем радио нет почти ничего магического. На первых порах с ахно-энергией проводили довольно много экспериментов. Один из них, по вживлению ИИ в технику, ученые успешно запороли. В целом, я слышал, получилось неплохо, но аппарат вышел за пределы своих задач и плохо поддавался контролю. Неудачные образцы не утилизировали, а разобрали себе работники НИИ, а дальше их судьбу никто не отслеживал. Так что это вполне объяснимо. Что же касается колбы и варева — это может быть как обычное знахарство, так и один из множества обрядов по зарядке могуто-камня. До сих пор нет полного справочника по праздникам и обрядам. Но ни то ни другое — не колдовство.

— А почему на могиле?

— Эх, чудак-человек. Потому что у старухи своих сил уже не было, а на могилах существует своя энергетика. Не на всех, конечно. Но она видимо знала, на каких. Колдовство считается таковым, если совершается с целью навредить себе или другому человеку.

— Так она и навредила, — не желал сдаваться Войцех, хотя уже чувствовал, что спор он проигрывает.

— Для нее это была случайность. Если, например, ты мне под руку попадешь, когда я этого не жду, то я и насмерть зашибить могу. А она всего лишь напугала тебя.

— Но она оставила меня там, в могиле, — Войцех не мог поверить, что Павлыч оправдывает действия старухи. В голове это не укладывалось. — Ведь я мог и погибнуть, если бы не ты.

— Это маловероятно. Травм у тебя не было, и даже царапин. Только сильный испуг, который не мог длиться вечно. Я просто нашел тебя раньше, чем ты сам пришел в себя. Если бы не я, нашел бы кто-то другой. Тогда Казимир поднял на уши весь отдел жандармерии. Что же касается того, что она бросила тебя одного, — ты ей обряд сорвал, как никак. Примерь на себя эту ситуацию. Вот ты вырос хорошим, достойным ахногеном. Что ты испытал бы, если бы кто-то, например, прервал бы важный для тебя сеанс связи по голодному оку?

Это было правдой. В среде сыщиков, да и вообще в полицмагии, действовало негласное правило — не мешать, когда кто-то из сотрудников работает с магией. Правило было железным, написанным кровью.

Однако Войцех не мог так просто переосмыслить детские страхи. Послушать Павлыча, так он сам во всем виноват, а старая ведьма не при чем. Всю свою жизнь он выстраивал на ее вине. Она была неоспорима и обсуждению до сих пор не подвергалась.

Он потер виски. Сегодня все было не так. И самое лучшее, что он мог сделать прямо сейчас — это пойти домой.

Глава 10. Кладбище

Ядрёные сумерки покрыли мир серо-чёрным саваном, когда трамвай, наконец, остановился и динамик мрачным голосом произнес:

— Ваша остановка!

— Наша только через три, — поспорила Клара.

— Приехали. Маршрут завершен. Трамвай идет в депо.

— Но… — хотела было снова возразить Клара, однако Гоша сказала:

— Не спорь с ним, Кларисса, переубедить его еще никому не удалось.

Огни города, оставшегося позади, не справлялись с мёртвым дыханием Поганых болот, что тянулись по одну сторону дороги. Клара брела к кладбищу, освещая путь могуто-камнем. С другой стороны угрюмо темнели ветхие бараки, в которых когда-то жили люди, а сейчас они стояли покинутыми и чернели провалами разбитых окон. Яркий луч света выхватывал грунтовую дорогу, поросшую чахлой травой. То и дело в него врезались ночные бабочки и жуки, пугая и без того дрожащую Клару суматошным мельтешением.

— Тру́сы! — храбрилась она, ругая трамвайное депо.

Теряя сердце при каждом шорохе, она обзывалась «флюрограммой» и «тлёй обкусанной», чтобы хоть как-то держаться. Бабушка, когда была жива, умела ругаться от души, с оттягом. Как Иннокентий. Почему Клара не училась у неё? Сейчас бы помогло.

В душе скребли чёрные кошки плохого предчувствия и бушевала буря невысказанного негодования.

Какого чёрта именно ночью им потребовалось идти на кладбище за ниппелями? Какого чёрта вообще понадобилась эта бурда?!

Что-то в ее размышлениях выбивалось из стройной картины, маячило, жужжало навязчивой мухой, но она не могла уловить, что именно. От напряженной работы мысли она остановилась, и, когда луч могуто-камня выхватил Гошину фигуру из темноты, Клара поняла и от возмущения поставила на землю ридикюль с банкой, в которой плюхалась заряженная бурда.

— Сию секунду, Наташа! Немедленно ответь! Ведь на кладбище нет ниппелей! А? За дуру меня держишь?

Она намеренно назвала ее по имени, как делала бабушка, когда сердилась, но голос Клары сорвался на высокую ноту, и «А?» получилось истеричным, а вовсе не суровым.

Гоша тряхнула грязной матерчатой сумкой, в которой что-то звякнуло.

— Теперь есть! — и загоготала, разнося эхо по притихшим могилам.

— Какого черта тогда мы тут делаем?! Зачем тебе это?

— Не чертыхайся, дорогая. Тебе это не идет.

На плече Гоша несла толстую палку с широкой ржавой пластиной на конце — лопата?

— Пойдем, — сказала она и подняла ридикюль. — Обещаю тебе незабываемую ночь. На таком карнавале ты еще не бывала.

Клара, устыдившись своей вспышки, отобрала лопату и ридикюль и пошла рядом.

— И нечего так орать! — капризно сказала она. — Аж голова разболелась. Надо — так и скажи. Я понимаю слова.

Когда луч могуто-камня выхватил обветшалые ворота старого кладбища, она с облегчением вздохнула. Что бы там не задумала Гоша, надо быстрей все закончить и вернуться домой.

— Добрый вечер, фройлян, — произнесла вдруг темнота, и Клара поплыла, теряясь в сумрачной реальности.

— Ох, ёпт! — крепкие руки обхватили ее за плечи и встряхнули.

Выпавший из рук могуто-камень осветил снизу небритого Иннокентия, казавшегося в неровном свете коварным и притягательным злодеем.

— Ах! Это вы!

— А вы кого ждали?

— Боже, какое счастье, что это вы!

— Ээ… Хм…Я тоже рад вас видеть, фройлян.

— Ну что, идем? — спросила Гоша и пошла вперед, показывая дорогу.

Они долго плутали по едва видным тропам, сквозь кустарники, мимо пугающе-тёмных памятников, и, наконец, вышли к малозаметной, поросшей травой могиле. Гоша, нырнула в заросли травы и через минуту появилась снова, с репьем и травинками в волосах.

— Это здесь. Поторопимся! У нас мало времени.

Она подняла руку Клары с могуто-камнем вверх и приказала:

— Держи так.

Дала слесарю лопату:

— На. Копай здесь, — и указала прямо на могилу.

— Что значит «копай»? — недоуменно пробасил Иннокентий.

— То и значит! — Клара слышала в голосе подруги нервную дрожь, и саму ее тоже потряхивало от скопившегося вокруг Гоши напряжения. Но она согласилась со слесарем: и правда — что значит «копай»?

— Ниппеля в могиле, Иннокентий. Чтобы их достать, нужно раскопать могилу.

— Не понял. Как «в могиле»?

— Так — «в могиле», Иннокентий. Буквально… Древний обычай. Неужто не слыхал?

— Нет.

— Послушай. — Гоша говорила резко, и даже немножко по-мужски. — Тебя рекомендовали, как профессионала. Не разочаровывай меня, ладно? Уж кто-кто, а ты, как слесарь, должен знать древний обряд захоронения, когда вместе с умершим клали в гроб его рабочие инструменты. У бухгалтера это был «Паркер», у менеджера — органайзер, а у слесаря… ну ты сам понял. Во избежание мародёрства, перечень инструментов записывался в погребенной книге кладбища рядом с данными об умершем и месте захоронения. Мне удалось найти эти книги. Некто Кравцов пожелал унести с собой весь аварийный запас небольшой жилищно-коммунальной конторы.

Клара открыла рот, но тут же захлопнула его, встретив грозный Гошин взгляд. Прошедшие за последние пару дней события сложились в кривоватую, нестройную картинку, и она неожиданно поняла, что бояться надо вовсе не темноты и не чёрных крестов. А Гошиного замысла. Клара так и не смогла разобрать бабушкины каракули, с которых Гоша варила бурду, но отдельные слова она всё-таки поняла: «пейтоль» и «овеществление». От мысли, кого Гоша хочет овеществить пейтолем, флюидированным в течение восьми часов могуто-камнем, у Клары зашевелились на голове волосы.

— Может, не надо? — робко спросила она без особой надежды быть услышанной.

Глаза Гоши светились в темноте такой решимостью, что было очевидно — надо!

— Так что Иннокентий, копай. Все, что ты найдешь там сверх наших ниппелей — все твое, как и договаривались.

Иннокентий взялся за лопату, и Клара открыла для себя новый, не виданный до сих пор ею, вид работ. Иннокентий был полон сюрпризов.

Земля разлеталась то в одну сторону, то в другую. Клара меняла руки, освещая рабочее поле. Скользнув взглядом по небольшому гранитному надгробию, она прочла: «И распахнул иную жизнь» и окончательно уверилась в собственных догадках — какого такого Кравцова могилу они раскапывают.

Гоша, тем временем, достала из ридикюля банку с загустевшим варевом. У ног её Клара разглядела ту самую потрёпанную временем сумку, которой она тряхнула перед кладбищем.

Вопросы зудили язык так, что Клара с трудом их сдерживала. Пришлось по-прежнему доверяться Гоше, которая выглядела так уверенно, будто совершенно чётко знала, что делает.

— Готово! — послышался, наконец, глухой голос слесаря из ямы.

Гоша, положив на край могилы пакет с варевом, соскользнула в яму, прихватив сумку. Клара подошла к тёмному провалу с торца и осветила яму внутри. Гроб у Кравцова был гранитным — настоящий саркофаг.

— Надо поднять крышку, — буднично и деловито сказала Гоша, будто речь шла о крышке на кастрюле с супом.

Пыхтя и ругаясь, Иннокентий приподнял крышку и сдвинул её вбок.

— Фууу! — воскликнули они в один голос, и до Клары донёсся ужасный запах.

Она отшатнулась от ямы, хватая ртом свежий воздух. Звякнул металл.