Могуто-камень

Гоша замолчала, а Клара, оглушенная, уставилась в окно. Вместо улиц и домов, плывущих в предвечернем солнце, она видела сверкающую блестками и радостью дорогу, по которой она шла в танцующей толпе и привычно пихала руку в жерло терминала в виде рога изобилия, закрепленного на бредущем рядом разукрашенном ослике.

Клара опомнилась. Вдруг до неё дошло, как хорошо, как благородно поступила только что Гоша — потратилась на концерт, чтобы показать ей, Кларе, какую выгоду она может иметь, если не будет больше такой дурой, какой всегда была. И… Погоди-ка!

— А как у тебя с… — Клара вспомнила, зачем Гоша ходила с ней на концерт, и догадалась, отчего на самом деле Гоша такая злая сейчас. — Не нашла?

Она опасалась говорить о книге вслух — трамваи то казенные, им доверие в последнюю очередь. Гоша покачала головой.

— Пусто.

Она замолчала, мрачно уставившись в окно и всем своим видом показывая, что не хочет разговаривать. Клара было обрадовалась — ну и слава богу, что Гоша не нашла опять эту проклятую книгу, но от несчастного вида Гоши сердце ее вдруг сжалось от невыносимой любви и жалости к этой своенравной бурлачке.

— Гошенька, мы богаты! Проси, чего хочешь! — прошептала она.

— Конечно, попрошу, — откликнулась та жестко. — И только попробуй мне отказать!

Их мотнуло так, что они едва успели схватиться за ручки. Обогнув внезапно возникшую на пути ленивую собаку, вагон вернулся на рельсы и вновь размеренно застучал колёсами.

«У бабушки в комодах наверняка есть расторопша. Сварю ей настоящий пунш, чтобы она не была такой расстроенной. Тот самый» — подумала она.

Три бабушкиных комода в гостиной Клара не разбирала со дня ее смерти. Поначалу она еще собиралась с силами, но, подойдя к ним, каждый раз передумывала и откладывала на потом. Доподлинно об их содержимом она не знала, только догадывалась. Всё богатство Райхенбахов, перечисленное на десяти страницах завещания, лежало именно здесь.

Из забитых всевозможными и невероятными вещами ящиков она извлекла пять деревянных шкатулок, в которых аккуратными рядками, словно медицинские карточки в бюро поликлиники, были уложены одинаковые пакетики, подписанные разлапистым бабушкиным почерком — святая святых! — разнотравье и химические препараты, одной только бабушке и известные. Клара надеялась, хотя нет — она была уверена, что среди них есть расторопша. Когда-то она пыталась расшифровать каракули на пакетиках, но так и оставила, — разлапистый почерк Гретхен не поддавался ни прочтению, ни угадыванию, а Клара ни за что бы не решилась экспериментировать с незнакомыми препаратами. Но расторопшу здесь точно была, осталось только ее найти.

Помимо шкатулок, обнаружился также листок с перечнем содержимого на каждую шкатулку, который она отдала Гоше, с горестным видом сидящей в кухне. Та быстро пробежала глазами по списку.

— Вот же она! Расторопша! Номер шестьдесят шесть.

Клара поджала губу — как это у Гоши ловко получилось!

Она нашла пакетик с номером шестьдесят шесть и сунула его Гоше под нос.

— На вот, попробуй, прочти! Я этот список, кстати, только сейчас и увидела.

— Ай да Гретхен! — восхитилась Гоша, разглядывая пакетик. — Похоже на латынь.

— Что ещё за латынь? — с подозрением спросила Клара.

— Мёртвый язык.

— Мёртвый? Как мёртвый? Почему?

Гоша закатила глаза и терпеливо ответила:

— Вари пунш, дорогая, не отвлекайся.

«Да и правда, какая разница, что там за язык», — подумала Клара и поставила на огонь блестящую кастрюльку, налила в неё ром, подготовила баночки с ингредиентами.

Когда ром начал пари́ть, добавила кофе, цукаты, лайм. По кухне поплыл аромат. Она забрала у Гоши пакетик, аккуратно вскрыла. Ножом подцепила бурый порошок и пристроила лезвие на могуто-камень. Секундная стрелка угодливо цыкала, могуто-камень чуток нагрелся и посветлел, порошок по истечении трёх минут замерцал. «Магия любит тишину» — говаривала бабушка. Гоша знала это и молчала.

Ровно к тридцать пятой секунде ром пошёл пеной. Клара всыпала порошок, отчего пена резко вспухла и чуть не сбежала — Клара успела снять кастрюльку с огня, сдувая взбесившуюся волну. Странно повёл себя пунш. Обычно расторопша снимает пену, а тут… Но запах! Боже мой! Получилось даже лучше, чем у бабушки!

Она ловко разлила пунш по бокалам и всучила один Гоше. Та втянула носом аромат и впервые за этот день улыбнулась. Они чокнулись, и Клара отпила несколько глотков. На вкус пунш тоже оказался божественным. Гоша отхлебнула треть бокала за раз и как-то неприлично крякнув сказала:

— Все-таки Гретхен умела творить чудеса. Давай за нее!

— Давай!

— Пчхи!!!

— Будь здорова! — сказали Клара и Гоша в один голос, посмотрели друг на друга и одновременно добавили. — Это не я!

Глава 8. Гретхен Вольфганговна фон Райхенбах

— Пхи! — в третий раз раздалось в кухне.

Из-под фотографии бабушки с рамкой в кружевных вензелях вылетела пыль тонкими струйками и закружилась в теплых лучах вечернего солнца, словно первый снег, медленно осела вокруг рамки с бабушкиной фотографией. Запахло плесенью. Изображение Гретхен фон Райхенбах зажмурило глаза, сморщило лицо в урюк и выдало новое:

— Пчхи-е!.. Своя грязь не колет глаз, да, Кларисса?

— Бабушка! — обескураженно пискнула Клара.

— Гретхен! — восхищённо молвила Гоша.

— Наташенька моя дорогая! И ты здесь! Молодец, что не бросаешь эту дурочку.

— Бабушка! — обиделась Клара.

— Николаша, — подобревшим голосом сказала бабушка, выглядывая из рамки. — Как ты, мой хороший?

Радио печально свесило антенну, скорбно моргнуло огоньками:

— Транзисторы, фрау Райхенбах. Засорились.

— Как это засорились! — возмутилась Клара. — Полгода ещё не прошло, как чистила!

— Ах, бросьте, — уныло вздохнуло радио. — Эта ваша «дивная щетина» только пыль по резисторам размазала. Мне бы настоящую щёточку, да с машинным маслицем.

— Кларисса! — нахмурилась бабушка.

— Хорошо тебе говорить! — вспылила Клара плаксиво. — Жилкоммаг цены каждый месяц повышает! Батарея вон, — она кивнула на разложенные по полу ребра батареи. — дуба дала!

От обиды Клара захлебнулась слезой и замолчала. Ей вспомнились вчерашние неприятные моменты посещения Жилкоммага и свирепые счета.

— Коммунальщики вконец обнаглели, это верно, Гретхен, — мрачно подтвердила Гоша.

— Ещё и остаточное электричество! — жалобно добавила Клара, вспомнив длинную итоговую ленту и странного деда в трамвае. Про книгу она, разумеется, ни сказала ни слова.

— Что за бред? — бабушка смягчилась, но продолжала хмуриться.

— И вовсе не бред. Гуляет по проводам, — повторила она слова старичка. — А я плати!

— Помнится, был такой полоумный физик Кауфман, Отто Рудольфович, — проговорила бабушка. — Носился с идеей остаточного электричества, всё хотел доказать и собрать его в аккумуляторах.

— И доказал, — Гоша выпятила нижнюю челюсть от возмущения. — Так доказал, что коммунальщики быстренько продвинули эти его доказательства в Совете и начислили плату за остаточное электричество, будь оно неладно.

— Кауфман? — спросила Клара. — Что значит «был»?

— То и значит, Кларисса. Был, да помер.

— Как помер? Когда?

— Года через три после меня.

— Доказал и помер, — Гоша неприлично и громко загоготала.

— Да как же… Я ж его только вчера… — растерянно пробормотала Клара и замолчала.

— Гретхен, — воодушевилась Гоша и придвинулась ближе. — Вы ведь многих учёных знали. Может, вдруг, вы слышали что-нибудь о потомках Ильи Васильевича Кравцова, его наследниках?

— У него не было наследников, Гошенька. Этот великий человек посвятил свою жизнь науке. Без остатка. Ты наверняка читала историю магии. После его открытий в мире произошла технологическая революция. Только я запамятовала, что было раньше — объединение стран и отмена границ или повсеместное внедрение в жизнь ахно-волн. Может ты помнишь, Николаша?

— Конечно, фрау Гретхен Вольфганговна. Сначала обе Америки ушли под воду, за ними Великобритания и большая часть Европы, а Африка, наоборот приросла в территории, если позволите. И потом уже объединение и почти сразу интеграция в новую энерго-систему — “Ахноэнерго”. Господин Кравцов приобрел тогда мировую известность.

— Спасибо, Николаша. Не все предприятия сумели перестроиться на новые рельсы. Многие разорились. Правительство запустило беспрецедентную программу по идентификации носителей ахно-энергии, и именно тогда людей разделили на ахногенов и бурлаков, как ты знаешь. Это были жестокие и отчаянные времена. Только по прошествии десятилетий люди, обделённые магией, добились справедливого к себе отношения.

— Не в полной мере, Гретхен. Увы, — с горечью констатировала Гоша.

«Стоило оживать, чтобы оседлать любимого коня и опять пуститься вскачь по страницам истории, — расстроенно подумала Клара. — Вот так всегда! И Николаша хорош! Транзисторы у него…»

— Человечество пошло по пути наименьшего сопротивления. Электрическую энергию заменили магической. Зачем утруждаться и городить огород сложных технологических процессов, если могуто-камень аккумулирует в себе всё, что нужно для жизни. Ну, или почти всё. Зачем колоть пальцы настоящей иглой, если можно обновить вещь при помощи «дивного шила»? Зачем марать руки о настоящий рычажный ключ, если при помощи одних «дивных пассатижей» ремонтируется почти все железо. И теперь мы имеем то, что имеем: канувшие в веках производственные технологии, дефицит промышленных товаров и утерянный навык к труду как минимум у половины людей.

— До сих пор помню, как ваш дедушка Клаус фон Райхенбах вместе с вашей бабушкой и вашим папенькой Вольфгангом прибыл сюда, из Германской среды в Российскую, с большими надеждами — все же Российская Губерния всегда была на особице, — задушевным голосом произнес Николаша.

Клара прыснула:

— Откуда тебе помнить? Ты же…

— Кларисса, — строго сказала бабушка. — Не груби!

Николаша мигнул красным огоньками и с готовностью ответил:

— К твоему сведению, дружок, во мне зашит интеллект знаменитого сказочника всех времен Николая Владимировича Литвинова, и сгенерирована память более чем двухсотлетней истории.

— Конечно, мой хороший, — отозвалась Гретхен ласково, и радио довольно и громко замурлыкало.

«И нашла тебя бабушка на свалке отходов НИИ!» — злорадно добавила про себя Клара, но вслух ничего не сказала.

Всё это она слышала миллион раз. И стоило тратить на это слова, когда ее волновали куда более серьезные вопросы. Какой Кауфман решительно рассекал сухой ладошкой воздух в трамвае? Может такое быть, чтобы это был другой Кауфман? Или же тот самый? И если тот самый, то за какие ее грехи он устроил такую подлянку с книгой, что она едва выпуталась? И почему, чёрт возьми, в книге не хватает доброй половины страниц? Зачем было подкидывать бракованную вещь? Или это другой Кауфман — раз тот умер больше пяти лет назад? Но память давала чёткую картинку пустого трамвая, когда Клара обернулась напоследок. Не было в нём Кауфмана. А это значит… Значит… Что она видела призрака Кауфмана?

А что происходит сейчас?

Будто и не было десяти долгих и в то же время так быстро промелькнувших лет после смерти бабушки. Она по-прежнему сидела в кухне, хоть и в рамке фотографии, но все так же строга, и, кажется, читает мысли! — Клара покосилась на бабушку. — И что всё это значит? И Гоша! Главное — Гоша сидит и, развесив уши, слушает ее, как в детстве. И вид у неё такой, будто это нормально и ничего необычного не происходит. Но Клара то чувствовала! Воздух в кухне был наполнен будто неслышным звоном, вибрацией, ощутимой всем телом, всеми фибрами. И внутри Клары тоже все звенело и дрожало. Если не прислушиваться, то незаметно, но если все-таки настроить внутреннее ухо, как учил однажды встреченный ею на Бразильском карнавале баба Джаьянти, то это дрожание ощущалось так же отчетливо, как летающий посреди ночи комар в соседней комнате, так же тревожно, занудно и, главное, раз услышав, уже невозможно было от него отключиться.

А может, это сон? Может, она до сих пор спит? И не было этого невыносимо долгого дня, не было Жар Птицы и старичка Кауфмана? Может, новый департамент сновидений Жилкоммага подсунул ей такую вот гнусную, чудовищную халтуру? Без ее согласия. А потом жди счет. С них станется!

— Бабушка! А как же ты?.. Сюда, в смысле… — перебила Клара бабушкины речи, мучительно подбирая слова, чтобы правильно обозначить её появление.

— Боже мой! И это моя внучка, — Гретхен разочарованно покачала головой. — Ну почему Господь начисто лишил её мозгов? — спросила она, закатив глаза к небу. — Ты что добавила в пунш, двоечница?

— Расторопшу. Всё по твоему рецепту, — обиженно ответила Клара.

— Покажи, — потребовала Гретхен.

Гоша взяла пакетик с расторопшей и, посмотрев на него, снова весело загоготала, показывая его бабушке и Кларе одновременно.

— Точка! Точка-то сверху! — смеялась она всхлипывая. — Это девяносто девять, а не шестьдесят шесть! А-ха-ха-ха-ха!

Клара выхватила пакетик у Гоши и завертела в руках. И правда, как же она не заметила проклятую точку?!

— А что?.. Э…

— Корень пейтоля.

— Ух ты! — воскликнула Гоша, — Гретхен, так вы — галлюцинация?

— Хм. Не совсем, дорогая. Эмульгированный корень пейтоля при флюидированнии могуто-камнем, меняет свойства, в частности — вызывает овеществление образа с полным восстановлением функций на некоторое время… Другими словами — оживление. В данном случае моей фотографии.

— На некоторое время? — переспросила Гоша.

— Да. Думаю, у нас ещё минут десять.

— Ах, Гретхен, — заволновалась Гоша. — Что же вы молчите?! Мне ещё так много надо у вас узнать! Кравцов! Какой был его последний труд?

— Э… Кажется, перед смертью он сделал ещё одно открытие, которое дополняло основное учение об ахна-волнах. Но подробностей я не знаю. Тогда правительство как раз провело реформу в науке и системе образования и ограничило выпуск научной литературы, а потом и вовсе запретило. Как же называлась его работа?.. Ах, да вот же она — «Философия энергии ахна-волн»! Гошенька, не сомневаюсь, что эта книга — твоих рук дело! Где ты нашла её? Она была издана посмертно тиражом в пару десятков книг, и не успела дойти до библиотек, как её отозвали. Мы только слышали о ней. Но никто ни разу не держал её в руках. Ты прочла?

— В том-то и беда, Гретхен! С этой книгой какая-то странная история. Вот вы говорите, что тираж отозвали, а мы на нее наткнулись дважды за последнюю неделю. Но самое непонятное вот что, — Гоша развернула книгу, показывая вырванную середину. — Сохранилось лишь вводная часть в основы ахна-волн, что и так всем известно. А самый корень… Вот… Вырван… И так у обеих книг!

— Наткнулись мы, как же! — не удержалась Клара, но тут же прикусила язык — ведь ей в первую очередь достанется от бабушки за взлом правительственного замка, и уж тем более за пренебрежение защитной магией.

Но бабушка как будто и не расслышала, задумчиво смотрела на книгу, и даже хмурилась.

— Судя по окончанию, в этом труде изложено что-то крайне важное, чрезвычайное, — торопилась меж тем Гоша. — Не менее важное, чем само открытие ахна-волн. Непонятно только, для чего было вырывать. Почему не уничтожили книгу, раз она кому-то мешала?

— Бюрократия, моя дорогая. Думаю, поэтому. Если книга физически попала под реестр в библиотеку или в какое другое учреждение, то при последующей конфискации, обязательно возник бы вопрос — где она? Кто-то, видимо, вырвал и сохранил себе исследование Кравцова, оставив обложку для галочки. Только вот кто и зачем?

Клара хотела было уже рассказать про Кауфмана, но Гоша застонала:

— Но что же делать? — и столько было страдания в ее голосе, что Клара опешила. — Где этот кто-то, кто вырезал страницы? Как мне найти эти исследования, Гретхен?!