Могуто-камень

— Библиотека у Исайи Майера? — с удивлением спросила Гоша. — Вот уж не думала, что у жадного ресторатора может быть страсть к подобного рода искусству.

— Не знаю, о каком вы искусстве, фройлян, но за паспорт к фрезерному станку мы заплатили ему дороже, чем стоит сам станок… А у вас что за книжечка?

— Руководство по вязанию макраме, — улыбнулась Гоша, настороженно зыркнув на слесаря и прижав к себе книгу покрепче.

Он хмыкнул и почесал щетину.

— Даже не слышал о такой, фройлян… Ну лады, тогда. До послезавтра.

Обдав Клару густым смешанным духом, в котором она учуяла терпкий запах пота, слесарь покинул квартиру.

— Здорово это ты про макраме придумала, — восхитилась Клара, закрыв за слесарем дверь на все засовы. — Я уж думала все!

— Макраме — одно из многочисленных увлечений Илья Васильевича Кравцова, — задумчиво ответила Гоша, садясь за стол. — Само на язык прыгнуло.

— А, вон что… А что это — макраме?.. Гоша, да что с тобой?

— Макраме? — очнулась Гоша от каких-то своих мыслей. — Я тебе расскажу как-нибудь. Может, даже покажу. Тебе вот на это окно пошло бы. А когда ближайший концерт Лёнечки?

— Так, э-э… — опешила Клара от вопроса. — Кажется…

— Завтра, — пришел на помощь Николаша. — А макраме — это..

— Заткнись! — беззлобно сказала Гоша, но радио все-равно обиделось и умолкло. — Завтра идем на концерт.

Сердце Клары радостно заколотилось.

— Но ты же не любишь… Да и билет для тебя будет стоить… сама знаешь.

— Это неважно. Деньги у меня есть. Я и не буду на концерте, Кларисса. Там будешь ты.

— А ты? — не поняла Клара.

— Посещу библиотеку Майера, — Гоша прищурила глаза и выпятила вперед нижнюю челюсть. Если у него есть эта книга — я найду ее.

Клара закусила губу.

— Ты опять?!

Гоша посмотрела на нее долгим взглядом и мягко сказала:

— Ты не будешь нарушать закон в этот раз, дорогая. Никакой запрещенной магии. Мне просто надо беспрепятственно пройти под купол. Бурлаков без сопровождения ахногенов не пускают, ты же знаешь. Мы придем и уйдем вместе. Ты будешь наслаждаться Лёнечкиными трелями. А я уйду с книгой… или без нее.

* * *

Сидя в тишине своей холостяцкой квартиры ранним утром Войцех размышлял.

Только что он разговаривал с Павлычем по телефону. В-общем то разговор был коротким. Он сказал всего две фразы:

— Они клюнули. Жду тебя.

Телефону доверять было нельзя — лишние уши, причем сложно узнать сколько их и чьи они. Так что Войцех собирался в гостеприимный дом Семена Павлыча, однако, он лишний раз хотел все хорошенько обдумать.

Итак, все оказалось намного проще, чем выглядело на первый взгляд. Его «подопечные» проглотили наживку, которую закинул агент, и сегодня ловушка захлопнется, прямо во время концерта Леонида Мяконького, в библиотеке Исайи Майера, которую он хранил в одном из помещений «Жар-птицы». Доказательства в воровстве и хранении научлита будут неоспоримы.

Впервые за прошедшую неделю Войцех позволил себе немного расслабиться и посмотреть на всю эту историю со стороны, как их учили в полицакадемии.

В какие причудливые кренделя заворачивает иной раз судьба! — думал он. Кто бы мог подумать, что жгучее любопытство к той старухе в детстве приведет его к раскрытию преступления, совершенного ее внучкой.

Казалось бы, где связь? Но связь была прямая.

С тех пор, как Семен Павлыч вытащил его из той могилы, полумертвого от страха, с тех пор, как он, глядя Войцеху в глаза и держа его за плечи, встряхнул и сказал: «Ты справишься. Это страх. Всего лишь эмоция. Борись!» С тех самых пор Войцех жил тем, что боролся.

Старуха преследовала его всегда. Она перестала ходить на кладбище, но ему всегда чудилась ее сутулая невысокая фигура среди тех редких посетителей, что приходили на могилки. Он вздрагивал и отводил взгляд, но вскоре снова всматривался, чтобы убедиться, что это она. И всегда оказывалось, что он ошибся.

По ночам он просыпался с криком, потому что внезапно всплывало перед ним ее лицо с ястребиным клювом, а за плечами хлопали дымные крылья. Она кричала непонятные слова, протягивая к нему скрюченные пальцы с длинными загнутыми внутрь ногтями; глаза ее, цвета инея с пылающей радужкой сковывали его льдом, с клыков капала кровь. Он хотел бежать, но не мог двинуть ни единым мускулом.

Так продолжалось несколько лет, до тех пор, пока Павлыч, дослужившийся за это время до капитана, не взял однажды его за руку и не привел на могилу старухи.

— Посмотри, — сказал он. — она умерла. Уже больше года прошло. Твой страх умер вместе с ней.

Тогда Войцех впервые заснул без кошмаров. Ему было уже пятнадцать.

Однако все было не так просто.

За долгие годы ночных страхов старуха прочно обосновалась в его голове. Кошмары не ушли совсем, но стали иного толка. Старуха больше не пугала его и стала приходить значительно реже. Иногда она находилась на краю его сна, наблюдала за ним. Порой проявлялась молчаливой, но ощутимой тенью, отражением. Бывало так, что он не видел ее вовсе, а лишь чувствовал ее присутствие. Однажды он заметил, что давно не боится ее, этих снов. Тогда в нем проснулся интерес к ней, и что самое удивительное — ее интерес к нему. Как такое возможно — он понятия не имел. Когда он просыпался, все его обостренные во сне чувства затирались, смазывались и казались ему глупостями. Однако оставалось внутри ощущение, что не только папаша с мамашей возлагают надежды на его успехи в карьере, но и та, которая уже давно умерла и никак не могла от него чего-то ждать.

Побеждая в соревнованиях юниоров по магии, он искал ее внутри себя и спрашивал: «Ну как?». Высматривал какой-нибудь знак, чтобы расценить его как ее одобрение. Ждал подспудно, порой не осознавая. А когда подлавливал сам себя на этом, гнал эти глупые мысли и стыдился их. Кто она ему? Скрипучая клюшка, сумасшедшая ведьма, старая карга!

Лучший курсант полицмагической академии, он мог бы осесть в столице, но вернулся в родной город, чтобы одержать окончательную победу над детским страхом, который считал позорящим фамилию Загорски — ведь в их роду никогда не было трусов. Успехи его были так внушительны, что ему пророчили карьеру лучшего сыщика. Для своих лет он знал о магии все, владел всеми видами магического оружия, включая убойные, получше бывалого служивого в Малых Вещунах. За годы учебы, вдали от родных мест, он совсем перестал видеть ее во сне, и чувствовать внутри себя, почти успокоился. Думал, что успокоился.

И только сейчас, когда ее сила каким-то невероятным образом вновь коснулась его, он понял, что все это время в нем жила внутренняя решимость разгадать тайну старухи, познать ее силу, стать таким же могущественным, как она, и даже переплюнуть ее в искусстве магии. Потому что нельзя просто так расхаживать по кладбищу, творить заклинания и колдовство, взламывать правительственные замки и хранить запрещенную литературу. Нельзя, потому что Закон. Он, Войцех Казимирович Загорски, полицмаг в первом поколении, но полицейский — в третьем, раз и навсегда положит этому конец. И сегодняшний день будет очередной победой в этой борьбе. И это очень и очень символично, что под суд пойдет внучка старухи, ее плоть и кровь.

Войцех надел свежую рубашку, начистил до блеска ботинки и отправился в дом к Семену Павлычу.

Семен Павлыч быстро разрушил надежды на скорый успех, расшвырял его план на куски, раскидал ошметки.

— У тебя там группа намечается, — сказал он, нахмурившись, когда Войцех рассказал ему о намерении арестовать обеих дам на краже книги. — Эта… Никитична фон Райхенбах, которую ты так хочешь поймать, — просто дурочка. Ее используют вслепую. Она даже не понимает, куда вляпалась. Даю голову на отсечение, что толку с нее будет, как с козла молока. А… Гоша… — лицо Павлыча скривилось, будто он откусил лимону, — еще не факт, что лидер. Она может быть обыкновенным бойцом, но преданным своим идеалам. Поверь мне, бурлаки своих не сдадут, хоть ты их на ремни порежь.

Войцех страшно расстроился. Но обдумав все, благо Павлыч, как всегда, никуда не торопился, он понял, насколько тот прав, и насколько недальновидным оказался сам Войцех. Как все-таки хорошо, что он пришел сначала к Павлычу, а не отправился в участок организовывать засаду!

— Дать им уйти? — Ответ он уже знал, но не знал, что делать дальше.

Павлыч кивнул и выпустил несколько дымных колец.

— У Майера нет того, что они ищут, — сказал он. — Кроме того, в книге, которую они вытащили с фабрики, отсутствует больше половины страниц, кем-то выдраны. Ты не поймаешь их с поличным. А это значит, что у адвокатов будет жирный плюс в защите, и они смогут оправдать их обеих.

— Откуда вы знаете про книгу?

— Агент видел ее. Это «Философия энергии ахно-волн» Ильи Васильевича Кравцова.

— Но у наших аналитиков этого названия нет ни в одной версии. Это не ошибка?

— Не думаю. Насколько я знаком с трудами этого ученого, это его последняя, посмертная работа. Была издана ограниченным тиражом на свой страх и риск издательством «Искра» уже после смерти профессора, и уже после того, как его объявили персоной нон грата. Большую часть книг изъяли, но несколько экземпляров не досчитались. Кравцов тогда был на пике популярности, имел массу последователей и даже фанатов. Насколько я помню, эту книгу исключили из его официальной библиографии, поэтому ваши не совсем усердные сотрудники могут о ней и не знать.

— А откуда о ней знаете вы?

— У меня была немного другая школа, мой друг, — ответил Павлыч, улыбнувшись в усы, и Войцех внезапно понял, что знает о своем наставнике не все.

Глава 7. Концерт Лёнечки Мяконького

Еще никогда в жизни Клара не шла на концерт Лёнечки с таким набором противоречий в душе. Радость от предстоящего концерта омрачалась мыслями об очередной авантюре, в которую ее втягивала неугомонная Гоша. Вот далась ей эта проклятая книга! Она еще от предыдущей вылазки не совсем оправилась, до сих пор вздрагивала от одного упоминания про полицию, и вот опять!

Но аргументы у Гоши были железобетонные: закон Клара, как ни крути, не нарушала, и не пойти на концерт Лёнечки она тоже не могла. Ну никак! С тех пор, как она себя помнит, она не пропустила ни одного его концерта. И даже бабушка не могла ей помешать.

— А я говорю вам, что выкупила двести тринадцатый столик! — услышала она на подходе к Жар-птице громкий голос Гоши, взбешенный до крайности.

— Гражданочка! — монотонно отражал атаку дюжий швейцар-вышибала. — В правилах заведения ясно по белому указано, что бурлаки посещают кофейню во время концертов и представлений только в сопровождении ахногенов, во избежание причинения невзначай им же травм, моральных либо физических, или не дай боже увечий.

— Я сейчас тебя самого изувечу, плешь тараканья! — и Гоша, к ужасу Клары, замахнулась на швейцара.

Его выдержка тут же дала брешь.

— Причинение оскорбления… при исполнении… — заикаясь, вспоминал он инструкции, — обязанностей… наказывается, видите ли, штрафом в размере…

— Голубчик! Голубчик! — поспешила вмешаться Клара, наскоро творя успокаивающее заклинание, — всё в порядке! Эта фрау со мной! Со мной! Я просто немного задержалась!

Нижняя губа «голубчика» уже тряслась от обиды. Он не собирался оставлять глумление над собой просто так.

— Оскорбление, сударыня — это знаете ли…

— Ах, право! — хихикнула Клара, очаровательно улыбнувшись. — Это вовсе не о вас! — она многозначительно стрельнула глазами на изображение радушного Исайи Майера, хозяина кофейни, который брился налысо, скрывая солидные проплешины. — Не вы же, в самом деле, придумали эти дурацкие правила!

Майера не любили, особенно те, кто на него работал. И швейцар, смягчившись, потребовал предъявить билеты. Гоша, с трудом сдерживаясь, выдвинула нижнюю челюсть вперёд и молча их протянула. Львица сверкала глазами и готова была атаковать.

— Всё в порядке, фрау! — швейцар дал дорогу и слегка поклонился. — Приятного вечера.

Он щёлкнул пальцами, открывая проход в куполе.

«Жар-птица» располагалась на территории какой-то бывшей давно разворованной фабрики, недалеко от Площади Изобилия прямо под открытым небом. Поглотив пустыри и свалки, кофейня распустилась геометрией пышных кустарников, стрелами дорожек, пронзающими правильный круг территории кафе от центра к окраинам, разблагоухалась кучерявыми шапками цветов. В сердце этого круга, так что видно было с любого уголка, возносился в небо постамент, диаметром всего пару метров, а издалека и вовсе казавшимся миниатюрным. На его вершине Леонид Евсеевич Мяконький, или попросту Лёнечка, творил волшебство. Все это великолепие накрывал купол — совершенно незаметный днем, и потрясающе звездный ночью. И эту ночь Исайа Майер мог устраивать по своему желанию в любое время.

Вот и сейчас, как только Клара с Гошей вошли под купол, резко спустились сумерки. Это означало одно — концерт начинается. Клара, забыв об истинной причине своего нахождения здесь, вступила на территорию искусства и вдохнула атмосферу, пропитанную Лёнечкиным талантом. Одной из её немногочисленных фантазий была хоть раз оказаться рядом с ним, или вовсе на его месте.

Они пробирались между столиков уже в темноте, под звёздами, по подсвеченным лёгким неоном дорожкам, всматриваясь в лица, озарённые пульсирующим светом ламп-сердец на столиках и предвкушением очередного чуда.

Как только Клара плюхнулась на ажурный металлический стульчик, зазвучала первая мелодия. И сердце сразу захолонуло от восторга — как?! Ну как он всегда угадывал её, личные Клариссы Райхенбах, музыкальные слабости? Это была горячо любимая ария Калафа, опера «Турандот».

На освещённом прожекторами пятачке возникла фигура Лёнечки в строгом смокинге, и под сводами магического ночного неба разнесся призыв Калафа к любимой, пробирающий до дрожи нежностью и любовью.

За ним взорвалась жизнеутверждающая ария дерзкого Фигаро. Облик Лёнечки неуловимо растворился и возник образ молодого кудрявого блондина. Захотелось пуститься в пляс. И только сидящие за столиками посетители сдерживали этот порыв. Клара даже не заметила, когда Гоша растворилась в окружающей полутьме.

Арии сменялись. Лёнечка перевоплощался из одного обличия в другое, менял голоса, щедро изливал страсть и печаль на зрителей. Кларисса погрузилась в эти чувства полностью, без остатка: дрожала от ревности и душевной боли обманутого Канио, вместе с Лючией сходила с ума, грезя счастьем с Эдгардо, воплощалась в Кармен и с прищуром на прекраснейшею оперную диву, в которую перевоплотился Лёнечка, подпевала: «Ламу-у-ур!.. Ламу-у-ур!». Только здесь, с ним, она по-настоящему жила! И, когда, наконец, бас Дона Базилио вкрадчиво проник в сокровенные глубины души: «Клевета вначале сладко, вечерочком чуть-чуть порхает…» — она вознеслась и запарила, как и многие другие ахногены, не помня себя, не видя ни Гоши, ни Лёнечки, ни кого вокруг, к рампе, где по широкому кругу плечом к плечу стояли терминалы для «благотворительных пожертвований».

Клара протянула могуто-камень к терминалу, и в этот момент её развернуло на сто восемьдесят градусов. Крепкие руки Гоши держали ее за плечи. Под сдвинутыми на переносице бровями ее глаза извергали молнии, ноздри раздувались как у мустанга на полсотом километре, а нижняя челюсть выпятилась вперёд. Будь это обычный день, Клара бы струхнула — такой свою подругу она видела всего пару раз, и в обоих случаях ничем для Клары хорошим это не закончилось. Но сейчас она, пискнув, попыталась высвободиться из Гошиных рук.

— Как ты смеешь?! — выдохнула она. — И не думай вставать на пути к Лёнечке!

— Кларисса фон Райхенбах! Как же ты позоришься сейчас! Гретхен умерла бы от стыда, увидев тебя! — прорычала Гоша и потянула ее к выходу.

Бабушка считала Лёнечку прохвостом. Как только он появился на подмостках, она строго-настрого запретила десятилетней Кларе ходить в «Жар-птицу». И если Гошу магия Лёнечки не забирала, то Клара не могла ей сопротивляться и сбегала на концерты тайком, спуская все имеющиеся таюны.

Гоша знала, куда бить. Имя бабушки парализовало волю Клары, и подруга вытащила её из-под купола кофейни напролом, сквозь его ближайшую стену. Магическая сфера напряглась, впуская в себя женщин, обсосала, спружинила и выплюнула. Клару проняло ознобом, волосы выскользнули из пучка, распушились одуванчиком, пуговки на платье отскочили и прилипли к пряжкам на ридикюле, а ворот неприлично распахнулся на груди. Клара свободной рукой стянула его.

— Отпусти! — взвизгнула она.

Однако Гоша, растрепанная после купола и похожая на рассерженного домового, шла на всех парусах, рассекая бюстом встречный ветер и тащила Клару за руку по подъездной аллее. Они шли мимо пустующих в час концерта парковых скамей, висящих на столбах фонарей, величавых плакучих берёз и размашистых ив к зданию Жилкоммага и остановились только у мигающего зелёным воронкой терминала.

— Суй руку в жерло! — рявкнула Гоша.

Клара замешкалась, и тогда она больно продёрнула её кисть с зажатым в кулаке могуто-камнем в терминал. Потом схватила ридикюль, вытряхнула на свет кредитку и воткнула в картоприёмник.

Клара, шокированная поведением Гоши, замерла. Впрочем, выхода другого не было — прерывать процедуру обмена магии на таюны нельзя ни в коем случае — потеряешь и то и другое.

Терминал замигал синим и на вспыхнувшем табло побежали цифры. Когда они достигли числа «23 285», и вовсе не собирались останавливаться, Гоша так же бесцеремонно выдернула руку Клары и выдохнула, с укором глядя на нее. Клара ахнула, да так и застыла с открытым ртом.

— Пошли, соль мажор, можно было бы раза в три больше выжать, да только твоя ахно-энергия тебе самой сейчас нужней, чем Лёнечке.

Гоша повернулась и пошла на улицу, и дальше — к трамвайной остановке. Клара двинулась за ней, представив себе сумму в три раза больше. А ведь буквально вчера она потратилась в Жилкоммаге до дрожи в коленях, а до этого слегла после вылазки на заброшку. Обычно в таких случаях проходило не меньше недели, прежде чем накапливалось достаточно энергии, чтобы ее снова конвертировать. И сколько — крохи! Как же так?

— Это что же получается, Гошенька, а?! — в воспоминаниях сразу вспыхнули все концерты, когда она, не помня себя от счастья, держала и держала руку в «благотворительном» терминале. — Лёнечка — подлец?!

— Гретхен тебе всегда об этом говорила, — хмыкнула Гоша, нажимая кнопку вызова трамвая.

— У меня в голове не укладывается. Как же так, а? — Клара семенила за подругой, дрожа от возмущения. Рот наполнился горечью.

— А так. Искусство творит магию. Лёнечка, бесспорно талант. Своим пением он, как бы это сказать, заводит в душах ахногенов двигатель, который генерирует ахно-энергии больше, чем ее обычно бывает. Намного больше. Исайе Майеру остается только собрать ее в терминалы.

Пытаясь осознать масштабы грандиозного обмана, Клара послушно плелась за Гошей. Подкатил бодрый двухместный вагончик — в кои-то веки депо угадало с количеством пассажиров.

— Лё-ёнечка, — шептала Клара, усаживаясь рядом с Гошей, — каков, а?

Однако подлая натура, как ни старалась Клара приложить её к Лёнечке, никак к нему не клеилась. И, наконец, Клара решила, что во всём виноват этот жадный Майер. А Лёнечка — такая же жертва, как и все ахногены. И так горячо в это поверила, что навернулись на глаза слёзы.

— Бедный Лёнечка! — всхлипнула она.

Гоша закатила глаза:

— Не начинай, Кларисса! Лёнечка лишь маленькая шестеренка во всем механизме. Вспомни хотя бы Бразильский карнавал — передвижные терминалы, щедро дающие магические кредиты. Сегодня от одного концерта у тебя чуть не забрали магии на семьдесят — восемьдесят таюнов. А когда ты поешь и танцуешь от счастья целый день, как думаешь, сколько они с тебя снимают?