Помоги проекту - поделись книгой:
— Пусть покер. Вас устроит, если чип будет равен одному золотому, а высшая ставка — не более пятисот?
Ювелир погладил окладистую бороду и покровительственно кивнул:
— Попросите устроить рядом ещё один столик. Я не хочу удаляться от дамы.
Минут через двадцать он уже крупно проигрывал. Однако Карл Густович был подчёркнуто весел. Он верил, ещё пара сдач — и «фишка» повалит. Не зря же его называют в этом клубе «счастливчиком». Наконец он получил на руки королевскую тройку и резко повысил банк. «Вышибать на входке» давно стало его коронным приёмом.
Колпинский задумался. Среди пяти карт он имел сиятельнейшую тройку тузов, но не был уверен, что эта комбинация — выигрышная. «Вот чёртов старик, — с досадой думал игрок, — выкинул на стол четыреста золотых, словно горсть семечек. А для меня это — деньги. Может, не связываться, спасовать и точка? Но вдруг у него карта слабее»?
Павел Колпинский вот уже месяц числился в богатеях. На семь тысяч он обыграл помещика Борового и купил в Лахте, на берегу залива, великолепный дом.
«Смешно пасовать на тузовой тройке, — решил Колпинский. — Мандраж в игре — последнее дело. К тому же посмотрим, сколько прикупит партнёр. А если скажет „серви“? Тогда снова туман…»
Он отсчитал деньги и положил в банк. Пару ненужных карт отбросил на край стола. «Вхожу. Пожалуйста, две самых лучших…»
Столько же обменял и банкир. «Если старик ничего не купит, я стою посильнее». Но Фаберже купил пару десяток. Фул! Он почувствовал, что побеждает: «Не придёт же к партнёру каре!? А чтобы купить фул старше королевского, надо иметь воловье счастье…» Улыбнувшись Елене, ювелир выложил в банк «потолок» — пятьсот рублей золотом.
Колпинский ещё не видел купленных карт. По привычке он тянул их за уголок, получая от этого процесса огромное удовольствие. Но вот приобретенная карта чуть выдвинулась из-за плеча товарки. Дама червей… Теперь Павла устраивала либо ещё одна дама, либо четвёртый туз.
Фаберже пристально взглянул на партнёра, но тот оставался невозмутимым. «Пятьсот мирю и столько же сверху», — сухо сказал Колпинский. Неожиданно он улыбнулся. Ему пришла в голову мысль, что каждая пятисотка — это десять коров в отцовской деревне.
«Улыбается. Да ведь это наивно, — анализировал ювелир, — когда карта великая, изображают скромников. А так, похоже, блефует…»
Он достал бумажник и с удивлением обнаружил, что наличные деньги кончились. «А, чёрт, взял мало. Игра-то только развернулась». Карл Густович поманил пальцем старшину клуба. «Позови, любезнейший, моего капитана. Он в серой карете». Когда появился Перегудов, ювелир, не глядя на него, произнёс:
— Поезжай домой, возьми у управляющего деньги, ну, тысяч десять возьми… И тотчас возвращайся. А шкатулку оставь.
Но тут вмешалась Нарышкина:
— Карл Густович, нам через час вручать призы в дворянском собрании. Капитан просто не успеет.
— Хорошо, — раздражённо ответил Фаберже. — Но я должен в банк пятисотку. Если партнёр не возражает, то поставлю на кон предмет, который стоит не менее.
Он потянул из рук капитана малахитовую шкатулку, открыл… и перед глазами обступивших болельщиков предстали двенадцать яиц, обрамлённых золотой вязью. Через час ювелир намеревался подарить их великим шахматистам — Ласкеру, Капабланке, Алёхину и другим участникам знаменитого санкт-петербургского турнира. Позже он даже себе не мог объяснить, как на такое решился… А сейчас он взял первое из ряда пасхальных яиц и поставил его рядом со стопкой банкнотов: «Идёт за пятьсот?» А про себя решил, что, как только заберёт этот банк, так игре точка. Тут же и уедет. Не проиграет же он с королевским фулем!
— Вы мирите? — тихо спросил Колпинский.
— Да, я больше не повышаю. — И ювелир выложил на сукно трёх королей и пару десяток.
— Сильна ваша карта, однако моя покруче, — как бы извиняясь, проговорил партнёр. Он откинул в сторону даму червей, а затем поочередно выложил четыре туза.
— Каре тузов! — воскликнул кто-то из болельщиков.
Все вокруг взволнованно заговорили. А Фаберже молчал, не отрывая взгляд от четырех карт. Он холодно оценивал возникшую ситуацию. Одно его творение проиграно, и теперь он не мог появиться на закрытии турнира с неполным комплектом. Выходило, надо отыгрываться.
Между тем, рядом с Колпинским появился его верный «поддужный» Данилка Паук. Впрочем, у проигравшегося в пух и в прах бывшего купца была какая-то фамилия. Но кличка «Паук» прижилась в клубе за его вечные вымогательства в игре и в буфете, да и вообще за скверный характер. И сейчас он с издёвкой обратился к ювелиру:
— Вы потрясены, уважаемый господин Фаберже? Действительно, редкое невезение… Такой замечательный фул вчистую побит. И как это вас угораздило нарваться на четыре туза?!
Фаберже пропустил насмешку, как говорят, между ушей. Данилку он презирал. Но у него рождалось непреодолимое желание отыграться. И не только отыграться, но и выиграть. Показав на малахитовую шкатулку, он спокойно сказал:
— У меня ещё одиннадцать ставок. Предлагаю увеличить «потолок» вдвое. Игра ещё не окончилась…
Слух о том, что знаменитый ювелир Фаберже проигрывает в покер Колпинскому, быстро облетел залы Владимирского клуба. Наверх потянулись свободные от игры господа. Они столпились не только у столика, где шла титаническая схватка, но стали плотной стеной за вторым столом, где ни жива, ни мертва, сидела Елена Нарышкина: «Боже, что он делает? Через полчаса надо быть в Собрании, приедет губернатор, масса знатных гостей… Ещё вчера в столичных газетах говорилось о великодушном даре Фаберже, а он уже шесть изделий проиграл этому нахалу. Что же теперь будет?»
Обычно, характер игрока проявляется в несчастливой игре. Именно тогда многие теряют и выдержку, и достоинство. Все худшие качества лезут наружу. Но нет правил без исключения. Бывает, что корректный и даже уступчивый человек становится жёстким и беспощадным, когда побеждает. Плывущий в руки «презренный металл» пробуждает в нём необузданную алчность. Этому прискорбному недостатку был подвержен и Колпинский. Стоило Данилке Пауку что-то нашептать на ухо, как он с улыбкой обратился к Карлу Фаберже:
— Дорогой ювелир! Не скрою, хочется выиграть эти великолепные пасхальные яйца. Однако карты переменчивы, как красавицы. И я прекращаю игру. Впрочем, можем продолжить. Если вы прислушаетесь к совету моего друга… Ставим в каждый банк по тысяче, но я себе карт не сдаю. Считаем, что у меня пара тузов. Побьёте их на своих пяти картах с обменом или без него — ставка ваша.
Предложение было явно неприемлемым. На колоде в пятьдесят два листа, при игре без джокера, шансы Колпинского были раза в два выше, чем у партнёра. Даже болельщики зашумели возмущенно. Как, мол, он посмел предложить такое уважаемому Фаберже…
Конечно, в другой ситуации Карл Густович с негодованием отверг бы это грабительское предложение. Но за полчаса до вручения призов он был вынужден согласиться.
— Идёт, — ледяным тоном ответствовал Фаберже, прекрасно сознавая, что делает шаг в пропасть. — Только будем ставить по полторы тысячи. Вот в этой шкатулке ещё полдюжины пасхальных яиц. Как раз на две ставки.
Колпинский кивнул и сдал партнёру пять карт. Найдя в них пару восьмёрок, Карл Густович прикупил «три разных». Условленную пару тузов он не перебил и проиграл куш. На следующей (последней!) сдаче ему выпала пара королей. В прикупе оказались валет, туз и четвёрка. Мимо! Шкатулка опустела, и тогда Фаберже понял, что натворил…
В этот момент все обернулись к Елене Нарышкиной. Она держала в руках колье, которое секундой раньше сверкало на её груди. Весь Петербург восхищался этой фамильной реликвией. Все знали, что оно стоило не менее пятнадцати тысяч золотом.
— Игра не кончена, — небрежно произнесла Нарышкина, поставьте это в банк, Карл Густович, я верю в вашу удачу…
Фаберже с изумлением посмотрел на неё. Потом покачал головой. Но Елена уже бросила на стол скрепленные золотыми нитями камни, — Ради всего святого, не обижайте меня отказом.
— Я оценю эту вещь в десять тысяч, не более, — жёстко сказал Колпинский.
Фаберже показалось, что ему нанесли пощечину. Однако он взял себя в руки…
— Как скажете. Вам диктовать сегодня. Но играем в один удар…
При гробовом молчании зала Колпинский сдал пять карт. В душе он насмехался над ювелиром: «Эх бы, вслед за колье твою пассию выиграть… Вон и Данилка подмигивает, жми, мол, Павел! Да на таких условиях весь город обыграть можно».
Фаберже открывал карты… Одну за другой. После первых двух (ему выпали красные пятерки) он сделал паузу и перевел дух. Третьей картой оказался валет, четвертой — десятка. Теперь все решала пятая карта. Ну-ка, голубушка… Открылась десятка. Две пары! Колпинский несдержанно чертыхнулся. Впервые условленная пара тузов проиграла. Павел сложил в шкатулку двенадцать пасхальных яиц и сдвинул всё к ювелиру. «Это шесть тысяч. Получите ещё четыре».
— Бывает, — ободрительно изрёк Паук, — но два раза подряд нашему визави не выиграть.
— Идёт ещё? — с тревогой спросил Колпинский. Больше всего он боялся, что ювелир одумается и бросит игру. А Фаберже был в растерянности от привалившей удачи. Но пока он раздумывал, Елена твердо сказала:
— Идёт ещё!
Партнёр поклонился, дождался съёма и сдал новый квинтет карт. Все пять оказались разными. Что же менять? Почувствовав нерешительность патрона, Елена тихо сказала: «Оставьте старшую — благородного короля. Он очень похож на вас». Карл Густович так и сделал. Четыре фоски он обменял и получил… ещё двух королей и пару десяток. С такого же королевского фуля начались сегодня все неприятности. Но теперь боги вознаградили его!
Побледневший Колпинский долго отсчитывал деньги. От выигрыша (увы, так бездарно утраченного!) оставались всего три тысячи — их он отдал легко. А вот семь тысяч пришлось добавлять из кровных. В один миг он спустился с небес на землю. Нарышкина грациозно защёлкнула на шее колье, и Павел понял, что игра окончена. Фаберже поклонился партнёру, а затем обратился к Елене:
— Осталось пять или шесть минут, чтобы домчаться до дворянского Собрания. Едем скорее! — Уже на лестнице он взял ее за руку:
Сенковский, Осип (Юлиан) Иванович
(1800–1858) русский востоковед, профессор кафедры арабистики Петербургского университета (1822–1847), писатель. Литературный псевдоним — Барон Брамбеус. Сотрудничал в «Северной пчеле» и «Библиотеке для чтения», редактором которой являлся с 1834 г.
Перу Сенковского принадлежит сатирический очерк «Арифметика» — о выпуске игральных карт в России. Привожу фрагмент.
Арифметика. Из сборника «Петербургские нравы»
Как бы то ни было, я, хотя, по званию моему, промотавшийся помещик, люблю, однако ж, всё, что относится к счётам, отчётам, расчётам и расчётливости, люблю точные науки, люблю точных людей и даже самую точность.
…Но знаете ли, что мне пришло в голову?.. Будем считать карты! Да! Будем их считать: авось разбогатеем хоть от этого счету?.. Но вы скажете: «Что напрасно считать карты?.. Известно, что их пятьдесят две в колоде!» Оно так, но всё-таки лучше посчитать их хорошенько. Я уверен, что в них таится гораздо более чисел, нежели как вы полагаете.
Вот отчет Александровской мануфактуры. Посмотрите: Александровская мануфактура выделывает ежегодно 145 000 дюжин колод разного разбора. Считая всякую дюжину круглым числом по 10 рублей, найдем мы, во-первых, что всякий год карты стоят нам 1 450 000 рублей. Что, если б мы эту сумму ежегодно обращали на покупку хороших книг и на распространение круга наших познаний?..
Но это не всё: 1 450 000 рублей есть только сумма, которую получает мануфактура за оптовую продажу карт, — нам они обходятся гораздо дороже. Мы платим лакеям по 5 рублей за всякую пару колод — следственно, по 30 рублей за дюжину. Поэтому карты стоят нам в год не 1 450 000, а 4 350 000 рублей. С этой суммы следует однако ж скинуть 350 000 р. на тех, которые уходят, не заплатив за карты, и обманывают лакеев, хотя с другой стороны есть великодушные люди, кои платят им по 25 рублей за две колоды; все-таки карты лишают нас в год 4 000 000 рублей наличного капитала, и в конце года, когда б даже не проиграли мы ни копейки, будет у нас 4 миллионами менее за то только, что мы играли в карты. Сколько полезного для нас самих и для отечества могли б мы сделать за эти деньги!
Далее: двумя колодами карт можно играть три часа; в губернских городах играют ими и по десяти часов, но мы положим умеренно, средним числом, три часа. Итак, чтоб сыграть 145 000 дюжин, потребуется 2 610 000 часов. Считая рабочий день в двенадцать часов и рабочий год в 360 дней, находим, что в течение всякого года теряем мы за картами 725 лет. Следственно, все вместе, кроме 4 000 000 рублей денег, ещё проигрываем мы в карты в один год слишком семь исторических столетий времени. А с 1600 года уже проиграли мы 23 925 лет, не считая дурачков и пасьянсов.
Прекрасно! Теперь обратим это время в рубли и копейки, потому что всё на свете можно обратить в деньги. В Англии час времени хозяина заведения по части промышленности ценится в 12 рублей, по нашей дешевизне. Из сего следует, что если б мы эти 725 лет времени, которые всякий год предаём на жертву висту и бостону, посвятили промышленности, то умножили б народное богатство России достоинством, равным сумме 135 629 999 рублей. Через несколько лет мы были бы первые богачи в мире.
Далее: в дюжине колод 624 карты. Всякая карта имеет 3 дюйма длины, 2 дюйма ширины и 6 квадратных дюймов поверхности. Разостланные на земле сплошь, все, заключающиеся в 145 000 дюжинах колод, карты покрыли б собою 18 958 квадратных вёрст, то есть пространство, равное поверхности пяти губерний — Петербургской, Московской, Нижегородской и двух Белорусских. Положив все эти карты вдоль, одну за другую, получим мы линию длиною в 159 732 верст. Из этой длины можно было бы на досуге сделать следующее употребление: 1) обложить весь земной шар; 2) из королей провести кругом Земли петербургский меридиан; 3) остальными картами покрыть все прочие географические линии земного шара, какие обыкновенно рисуются на шарах из папки. Затем останется еще отрезок карточной ленты, простирающийся на 9899 1/2 верст. Что из него сделать?.. Не прикажете ли проложить из этих карт черту по всякой из больших дорог, ведущих от Петербурга до городов, в которых бывают ярмарки?.. По крайней мере люди видели б, куда ехать за деньгами с колодою карт в кармане…
Гингер, Александр Самсонович
(1897–1965), русский поэт-эмигрант, один из известнейших в Париже игроков, по легенде, отыгравшийся от эсэсовцев и выживший в Париже во время оккупации (последнее достоверно). В его поэзии часто используется картёжная символика:
Это стихотворение стоит того, чтобы привести его целиком.
Славный стол (1921)
Приложение. Литературные произведения
Крылов. Почта духов
Почта духов, или Учёная, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами. О вступлении его в свет и в большой город — замечания о жителях оного — виденное в трактире — слышанные разговоры: от племянника одного знатного человека, о силе его дядюшки в судебных производствах; от несчастного игрока, обыгрываемого наверную, и Ветродума, о свойствах щеголихи его тетушки
Вчерашнего дня, любезный Маликульмульк, вылетел я из своего жилища на свет для набрания надобных людей и для закупки уборов, о которых, при самом моем отправлении из ада, препоручено мне было. Имея множество денег, при которых, как сказывают, нет ничего в свете невозможного, ты подумаешь, что я в одну минуту мог исполнить желание Прозерпины, но как ты удивишься, когда узнаешь, что ничего нет труднее таких препоручений.
Вылетев на поверхность земли, устремился я прямо к средоточию роскоши, то есть к большому великолепному и многолюдному городу Европы. Жители оного могут, по справедливости, почитаться ныне поравнявшимися с самими теми, которые в сей части света издавна почитаются образцами новых изобретений, и кои стараются весьма искусно выводить истинную добродетель. Их-то философии обязан ныне свет, многими так называющимися людьми без предрассуждения, которые за кусок золота в состоянии продать своих друзей, родню или и все свое отечество, для того только, чтоб посредством оного показаться в хороших нарядах в великолепных колесницах. По таковым подлинникам можно судить и о сколках, не уступающих образцам своим в свойственной им доброте, и наверное угадать, что я, сыскав столь честные селения, не почел за нужное лететь далее, а избрал сей город лавкою своих покупок.
Чтоб знать вкус в нарядах, надобно непременно хорошее знакомство, а чтоб иметь оное, нужны деньги, почитающиеся всеобщим, ключом, которым ныне заводятся большие часы света. Следуя сему правилу, я принял вид молодого и пригожего человека, потому что цветущая молодость, приятности и красота в нынешнее время также в весьма немалом уважении и при некоторых случаях, как сказывают, производят великие чудеса, а при столь выгодной наружности не позабыл я представить себя в богатом кафтане, в котором, может быть, почли бы меня за какого-нибудь ученого, если б не был он весь в золоте. Не успел я показаться в сем виде в одном из тех трактиров, в которых приезжие находят себе пристанище, как премножество молодых людей кричали мне свои приветствия, и каждый из них предлагал мне тысячу услуг. Петиметр обещал меня познакомить с своим портным и парикмахером, пьяница хотел вести в такой трактир, в котором продаются лучшие вина, а картёжник шептал мне на ухо, чтобы итти с ним обыгрывать его знакомого наверную, но я проницанием своим узнал, что он такими услугами разорил уже не одну дюжину безумцев.
Все вообще спрашивали меня, кто я таков? откудова приехал? и какая моя надобность? — «Милостивый государь! — сказал мне один из них, находившийся с растрепанными волосами, который был уже вполпьяна и допивал шестую порцию пуншу, — не тяжба ли какая причиною вашего сюда приезда? Если так, то я охотно предлагаю вам свои услуги: дядя мой знатный человек, и он за удовольствие себе почтет склонить судей на вашу сторону, были б только худы обстоятельства вашего дела! Вам стоит токмо уступить дядюшке половину иска, и я вас уверяю, что спорная земля ваша. Вы можете узнать от других, что в 15 лет по вступлении его в свою должность он тысячу дел поворотил на такую сторону, на какую ему захотелось; впрочем, если вам нужда, то я уверяю вас своим и дядюшкиным честным словом, что он, за весьма сходную цену, согласится уморить в тюрьме ваших соперников».
Я благодарил сего доброго человека и признавался ему, что мне нет нужды в его услугах; это его несколько рассердило, и он в молчании принялся допивать шестую свою порцию пуншу.
Я не успел ещё отблагодарить сего услужливого человека, как вошел в комнату, с опухлыми глазами, с расстегнутым камзолом и с обкусанными губами молодой человек и спросил чашку шоколаду; я бы почел его за какого-нибудь питомца муз, если бы поданная ему в долг чашка шоколаду не опровергла сего мнения, ибо мне известно от теней, переселяющихся в ад, что в свете все ученые весьма малую имеют доверенность. Я сел подле его в намерении свести с ним знакомство, и, подлинно, мы недолго были с ним в молчании; он первый начал разговор следующим образом: «По моему мнению, государь мой, нет никакой науки труднее той, которая учит, как жить в свете! Чорт меня возьми! — вскричал он, — если не сущее дурачество делают те, которые предписывают тому правила».
«Это правда, государь мой! — отвечал я, — ибо правила могут быть непременными в одной только математике, но в повсечасно переменяющихся случаях их соблюсти неудобно, и правила, касательно до общежития, так же способно предписать, как удобно шить кафтаны по одной мерке на весь город; однако ж, со всем тем, должно в жизни предполагать главнейшие начала, которым следуя, можно приноравливать оные к случающимся обстоятельствам. Например, если кто положит себе правилом быть тем довольну, что имеет, и сносит великодушно случающиеся несчастия, почитая их неизбежными в сей жизни, тот…»
«Эх, государь мой! — перехватил он речь мою, — это то же, как бы кто сказал, что немудрено познать систему света, нужно только выучить математику и физику! Слово выучить математику произносится очень легко, но в нем замыкается тысяча препятствий, и его не так-то удобно можно исполнить. Многие философы говорили, что надобно быть всем довольну, признавая, что в сем общем положении много заключается, но на самом деле не легко оное исполнить, я сам по себе это знаю; взяв от отца 1000 рублев на год, я приезжаю сюда в намерении не желать ничего более и, подлинно, я думаю так несколько месяцев, но, наконец, нахожу знакомцев, которые твердят мне беспрестанно, что я беден, что граф Беспутов имеет в десять раз лучшее содержание, нежели я, и все это заслужил только тем, что родился от знатного отца; что молодой Бесчетнов имеет лучших лошадей в городе и прекрасную любовницу, а сделал важного для отечества только то, что посредством своих денег надел на себя военный мундир, довольно порядочной степени, и умножил тем число титулярных служивых.
После сего говорят мне, чтоб состояние свое поправил картами, и доказывают ясно, что ничего нет легче, как выиграть 10 000 рублей в один вечер. Я этому верю, беру карты, меня вводят в один дом, где указывают мне собрание сих счастливцев, из которых большая половина сидели в отчаянии, без кафтанов и без камзолов; это меня несколько устрашило, но приятели мои принимаются за убедительные свои доказательства и говорят, что когда двое играют, то неотменно должно, чтоб один из них проиграл, а другой выиграл. Сии самые полунагие служат доказательством, что есть счастливцы, которые у них все выиграли, после чего я сажусь и проигрываю свой годовой доход, потом на 3000 даю векселей. Теперь скажите, могу ли я быть довольным моими обстоятельствами?
Однако ж, сударь, — продолжал он, — если вам угодно, и когда есть у вас деньги, то вы можете сделать и свое, и мое счастие: пойдемте только в тот дом, где пополам, конечно, мы отыграем у сих счастливцев, чего они меня лишили, а, может быть, что и во сто раз более у них у самих выиграем».
Он бы ещё далее продолжал свою речь, если бы не вошел тогда один его знакомец, который нечто шепнул ему на ухо, и мой несчастливый картежник бросился стремглав из комнаты, сказав нам, что он идет вновь спорить со счастием. Лишь только он вышел, то его друг, который на несколько времени оставался с нами, зачал говорить с другими своими знакомцами, и я слышал, как они сговаривались обыграть того молодого человека, за которым тот же час вышли.
Вот, ученый Маликульмульк, малая картина людей. Ныне весь свет играет в карты, и всегда двое продают третьего. Я писал о сем к Диогену и заключил, что можно судить но картам и о политике, но он отвечал мне, что в его время не играли в карты и не знали политики, и потому просит от меня другого сравнения; но оставим это и возвратимся к моей повести.
Лишь только вышла толпа соединенных сих картежников, то вошел в комнату пребогато одетый человек. «Вот, — думал я сам в себе, — тот, кого мне надобно, от него неотменно получу я сведение о модах». Ветродум, так он назывался, зачинал говорить о тысяче разных предметах и ни об одном не оканчивал; он садился для того, чтобы сделать из себя хорошую фигуру, и с намерением пил, чтобы иметь случай делать приятные ужимки. Между сотнею сделанных им мне вопросов был для меня самый нужный: «зачем я приехал в город?» На что я ответствовал ему, сколько мог учтиво, сказав, что я богатый дворянин и приехал в сей город затем, чтоб по просьбе моих родственников вывезть им модных уборов и…
«О! что до этого принадлежит, — вскричал он, — то вы ничего лучше не сделаете, как если адресуетесь ко мне. Я вас, в два часа, коротко познакомлю с моей тетушкою, которая уже тридцать лет учится науке нравиться и почитается здесь во всем городе первою щеголихою. Вы, кроме ее, не получите ни от кого подробнее наставления о нарядах. Да, это женщина такая, которая делает честь своему полу и живет прямо щегольски: днем спит, ночное время проводит в забавах; туалет ее занимает 4 часа; обеденный и вечерний стол 5; 9 часов она провождает во сне, а прочее время употребляет для своих веселостей; словом, это беспримерная женщина, и мы завтра у нее обедаем».
После сего он, схватив мою руку, потряс оную и скрылся от меня, как молния, сказав, чтоб я на другой день дожидался его в том же месте. Итак, любезный Маликульмульк, я остаюсь в нетерпеливости сделать сие знакомство, и в первом письме подробнее уведомлю тебя о сей беспримерной женщине и о сем молодом ветренике, которые, может быть, будут служить образцами для всего ада.
Я повстречал своего брата Буристона, он очень невесело ходит и не надеется, чтоб мог скоро исполнить приказания Плутоновы так, как и я Прозерпинины.
Некрасов. Преферанс и солнце
(Драма, разыгравшаяся на днях в сердце одного чиновника почтенной наружности, — в одном действии, с куплетами)
Суббота. Чиновник идёт по Невскому проспекту от полицейского к Аничкину мосту и рассуждает сам с собою.
Вот в Петербурге и солнце. Надо отдать справедливость петербургскому климату: он с характером и любит более всего озадачивать почтеннейшую публику. Летом, когда все ждут солнца и тепла, он наряжается в тёмную мантию, подбитую холодным ветром и дождевыми тучами, и величественно раскидывает её над всею столицей. Несчастные жители, желающие пофрантить новыми летними нарядами, никак не могут понять, отчего так долго висит над их головами какое-то мглистое, серо-тёмное покрывало, из которого каждый день сочится мелкий, убористый и проёмистый дождь, наводящий уныние, как скучная статья, напечатанная мельчайшим и сжатым шрифтом; они, обученные разным наукам, очень хорошо знают, что по календарю на дворе должно стоять лето, и ждут лета с постоянством и терпением, составляющими отличительную черту их характера.
Но петербургский климат, как уже выше сказано, себе на уме: он тоже воспитан в законе терпения и не снимает с себя осеннего наряда. Жители ждут неделю, другую, третью, месяц, два, наконец, выезжают на дачи, нарочно не топят, нарочно ходят в летних костюмах, едят мороженное, всё это делают нарочно для того, чтоб показать, что они не замечают штук климата, не переставая, однако ж, втайне ждать «лучших дней», посматривать на горизонт, томиться, гадать… а он всё-таки не даёт признаков лета! Вот уж на дворе и сентябрь месяц, пора расстаться с природой, т. е. с дачами, пора в город, пора к занятиям и развлечениям комнатным. «Баста! верно и в нынешний год не будет лета. Так и быть, насладимся в будущее. А теперь — приготовимся к осени! Уж если лето было так пасмурно и дождливо, чтож будет осень?» И все воображают себе в приманчивой перспективе слякоть, холод, грязь и тот винегрет, который с особенным искусством приготовляется в Петербурге из дождя и снега, тумана, крупы, изморози и иных-других материалов, совершенно необъяснимых уму смертного. Но ничего не бывало: климат опять отпускает штуку. Он даёт небольшое тепло и выводит на небо солнце… Петербург в изумлении: скорее одевается, наряжается, летит на Невский, ловко соскакивает с экипажа на тротуар и, натягивая жёлтую перчатку, стремится от Аничкина до Полицейского и обратно, неся на себе все убеждения собственного достоинства… «Bonjour! Quel beau temps». — «Прекрасное: надо пользоваться». — «О, да! Это, верно, ненадолго». — Но назавтра — опять солнце и тепло; так стоит целая неделя.
Все удивляются, чиновники говорят, кладя за ухо перо: «хорошо бы прогуляться»; журналисты, обрадовавшись находке, воспевают погоду; дворники отдыхают; но все вместе и каждый порознь думают про себя: «Оно-то теперь хорошо: зато что будет дальше! Ох, ох, ох… А уж приударит на славу: по всему видно». И опять ожидания обмануты! Кто купил себе новый зонтик, или резиновые калоши, или непромокаемый плащ, те начинают уж опасаться за издержку капитала, брошенного на полгода без процентов… На дворе каждый день сухо, на дворе тепло, на дворе светло, «как в сердце женщины», мог бы я прибавить, если б не было уже достоверно известно, что там «темно». «Что это значит? Вот ноябрь. Начались морозы — зима; следовательно, осени не будет?» — спрашивает один молодой человек с пожилой наружностью у другого, которого наружность неизвестного возраста. — «Не знаю, mon cher! А, может быть, отложили до зимы…»
— Quelle idee!..
Таков-то петербургский климат!
Что до меня лично, я потому только не люблю осенью солнца, что оно пробуждает в душе совершенно неуместные и несвоевременные стремления —
Поделиться книгой: