Писатели за карточным столом

Однажды Маяковский, не имея наличных, решил расплатиться будущим гонораром. Крупно проиграв литератору Василию Борахвостову, он выписал доверенность на получение гонорара. Доверенность на получение денег за статью «Как делать стихи» так и не была использована.

Брюсов, Валерий Яковлевич

(1873–1924) потомственный преферансист, а также поэт-символист, прозаик, литературовед; кроме того — наркоман и вследствие этого в советское время — член коммунистической партии. Историк русского купечества П. А. Бурышкин вспоминает отца Брюсова, Якова Кузьмича, но опирается преимущественно на очерк Владислава Ходасевича, опубликованный в Париже в 1925 г.; Бурышкин, цитируя Ходасевича, пишет, что Яков Кузьмич «был женат на Матрёне Александровне Бакулиной, женщине очень доброй, чудаковатой, мастерице плести кружева и играть в преферанс».

Именно с именинами матери связано в очерке Ходасевича весьма редкое в мемуарной литературе описание брюсовской игры в преферанс:

«Я пришёл в 10. Все были в сборе. Именинница играла в преферанс с Валерием Яковлевичем, с его женой и Евгенией Яковлевной… Тогда Брюсов, стремительно развернув карты веером… резко спросил:

— А вы бы, что стали делать на моём месте, Владислав Фелицианович?

…Я заглянул в карты Брюсова и сказал:

— По-моему, надо вам играть простые бубны.

И, помолчав, прибавил:

— И благодарить Бога, если вам это сойдёт с рук.

— Ну, а я сыграю семь треф. — И сыграл».

Свояченица Брюсова, Бронислава Погорелова, в 1953 г. опубликовала в Нью-Йорке воспоминания о Брюсове, где мы находим описание его манеры играть:

«Он садился с матерью, отцом и двоюродным братом за карты. Играл он много лучше своих партнёров, и им нередко доставалось от В. Я. Так ясно слышу его возмущённый голос и сердитый жест.

— Это при трёх онёрах? Какой же ты после этого винтёр? — (это отцу — за винтом).

А матери, за преферансом, бросая карты на стол, он укоризненно кричал:

— Ну, как же можно было назначить семь треф? Это сумасшествие!

— А что бы ты сказал?

— Только „пас“, как всякий нормальный человек!»

Ходасевич также оставил подробное описание «стиля» игры Брюсова, которого встречал и за игрой в «железку», и сам бывал его партнёром по преферансу и винту:

«Я на своём веку много играл в карты, много видал игроков, и случайных, и профессиональных. Думаю, что за картами люди познаются очень хорошо: во всяком случае, не хуже, чем по почерку. Дело вовсе не в денежной стороне. Сама манера вести игру, даже сдавать, брать карты со стола, весь стиль игры — всё это искушённому взгляду говорит очень многое о партнёре…

В азартные игры Брюсов играл очень — как бы сказать — не то, чтобы робко, но тупо, бедно, обнаруживая отсутствие фантазии, неумение угадывать, нечуткость к тому иррациональному элементу, которым игрок в азартные игры должен научиться управлять, чтобы повелевать ему, как маг умеет повелевать духам. Перед духами игры Брюсов пасовал. Её мистика была ему недоступна, как всякая мистика. В его игре не было вдохновения. Он всегда проигрывал и сердился… Зато в игры „коммерческие“, в преферанс, в винт, он играл превосходно — смело, находчиво, оригинально. В стихии расчёта он умел быть вдохновенным…»

Из этого фрагмента отчасти ясно, почему именно преферанс стал в XX в. национальной игрой россиян «советского» времени.

Вяземский, Пётр Андреевич

(1792–1878) князь, участник Отечественной войны 1812 года. Дипломат при Александре I, позже директор государственного заёмного банка, друг Пушкина, Дениса Давыдова, Нащокина, Толстого-Американца.

Вяземский любил играть в карты и оставил интересное рассуждение о карточной игре: «…Нигде карты не вошли в такое употребление как у нас: в русской жизни карты одна из непреложных и неизбежных стихий…» Страстные игроки были везде и всегда. Драматические писатели выводили на сцену эту страсть со всеми её пагубными последствиями. Умнейшие люди увлекались ею… Подобная игра, род битвы на жизнь и смерть, имеет своё волнение, свою драму, свою поэзию. Хороша ли, благородна ли эта страсть, эта поэзия, — это другой вопрос…

Карточная игра имеет у нас свой род остроумия и весёлости, свой юмор с различными поговорками и прибаутками. Можно бы написать любопытную книгу под заглавием: «Физиология колоды карт». (Вяземский. Старая записная книжка).

Известно стихотворение Вяземского «Выдержка», основанное на смешении картёжных терминов и бытовых фраз:

«Мой ум — колода карт. Вот вздор! Но, знать, не первого разбора!» — Прибавит в виде приговора, Журнальной партьи матадор. Вам, господа, и книги в руки! Но, с вашей лёгкой мне руки, Спасибо вам, могу от скуки Играть в носки и дураки. В моей колоде по мастям Рассортированы все люди: Сдаю я жёлуди и жлуди, По вислоухим игрокам. Есть бубны — славны за горами; Вскрываю вины для друзей; Живоусопшими творцами Я вдоволь лакомлю червей; На выдержку ль играть начну Трещит банк глупостей союзных, И банкомёт, из самых грузных, Не усидит, когда загну; Сменяются, берут с испуга Вновь дольщиков в игру свою… Бог помощь им топить друг друга, А я их гуртом всех топлю. Что мысли? Выдержки ума! — А у кого задержки в этом? — Тот засдаётся, век с лабетом В игре и речи и письма; Какой не сделает попытки, А глупость срежет на просак! Он проиграется до нитки И выйдет начисто дурак. Вот партьи дамской игрочки, Друзья, два бедные Макара: На них от каждого удара Валятся шишки и щелчки; Один с поблекшими цветами, С последней жертвой, на мель стал: Тот мелом, белыми стихами, Вписал свой проигрыш в журнал. Игра честей в большом ходу, В неё играть не всем здорово: Играя на честное слово, Как раз наскочим на беду. Кто ставит свечку злому духу, Впрок не пойдёт того казна, Кто легкоумье ловит в муху, Чтоб делать из неё слона. Не суйтеся к большим тузам, Вы мне под пару недоростки; Игрушки кошке, мышке — слёзки — Давно твердит рассудок нам; Поищем по себе игорку, Да игроков под нашу масть: Кто не по силам лезет в горку, Тот может и в просак попасть. А как играть тому с плеча, Кто заручился у фортуны; От лука натяни все струны И бей все взятки сгоряча. Другой ведёт расчёт и строгий, Но за бессчётных счастье бог, И там, где умный выиграл ноги, Там дурачок всех срезал с ног. Бедняк, дурак и нам с руки, Заброшенный в народной давке, У счастья и у всех в отставке, Клим разве мог играть в плевки; Теперь он стёр успехов губкой Всё, чем обчёлся в старину, В игре коммерческой с прикупкой Он вскрыл удачно на жену. Друзья! Кто хочет быть умён, Тот по пословице поступит: Продаст он книги, карты купит; Так древле нажил ум Семён. Ум в картах — соглашусь охотно! — В учёном мире виден сплошь: Дом книгами набит, и плотно, Да карт не сыщешь ни на грош. Памфил, пустая голова! Ты игроком себя не числи: Не вскроешь ты на козырь мысли, Как ни тасуй себе слова. Не такова твоя порода, Игрой ты не убьёшь бобра: Твой ум и полная колода Я знаю, но не карт игра. (1827)

Вяземский описал несколько игроцких эпизодов из жизни Пушкина.

Литература: Виноградов. Стиль «Пиковой дамы»; Вяземский. Полное собрание сочинений. Песни на стихи Вяземского.

Марк Твен

«Лишь немногими вещами в нашей стране пренебрегают так же непростительно, как покером. Высшие слои общества почти ничего не знают о нём. Время от времени встречаются послы, которые владеют некоторыми общими сведениями об этой игре, но невежество основной массы народа пугает. Я знавал одного священника, хорошего человека, добродушного, честного, без предрассудков и прочее. Но, несмотря на все свои положительные качества, он не знал, что такое „флеш“. Этого достаточно, чтобы устыдиться собственной принадлежности к роду человеческому».

Так иронично писал о покере Марк Твен.

Писатель и игрок

Настоящее имя Марка Твена — Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс. Он родился в 1835 году в посёлке на берегу Миссисипи, детство провёл в городке Ханнибал, штат Миссури, который потом описал в романе «Приключения Тома Соейра и Гекльберри Финна» (в книге город называется Санкт-Петербург). В Ханнибале есть музей Гекльберри Финна, сохранился дом Сэма Клеменса, и пещеры, описанные в «Приключениях Тома Сойера».

Здесь, в Ханнибале, Марк начал писать для газеты, которую издавал в его старший брат. Но связывать жизнь с литературой или журналистикой он тогда не планировал.

С 1857 года Твен плавал на пароходах по реке Миссисипи — сначала в качестве помощника лоцмана, затем лоцманом. В 1861 году навигация по Миссисипи была прекращена из-за Гражданской войны, и молодому лоцману Сэмюлу Клеменсу пришлось сменить занятие. Некоторое время он проработал старателем на серебряных приисках в Неваде, но не преуспел в этом.

Впечатления от речных путешествий дали богатую пищу таланту Марка Твена: он включал их в свои книги, а некоторые сюжеты становились отдельными историями. Например, юмористический рассказ «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса», который был напечатан в 1865 году и принёс Марку Твену первый успех, это не что иное, как мастерски переработанная история, услышанная писателем во время путешествий по Миссисипи. Сборник рассказов «Жизнь на Миссисипи», как нетрудно догадаться по названию, также основан на путевых впечатлениях Марка Твена.

Говорим: «Миссисипи, XIX век» — подразумеваем «покер». Это было время, когда покер несмотря ни на запреты, ни на расцвет шулерства, распространялся на Западе благодаря «речным казино». Марк Твен, разумеется, не мог не писать об этом.

Покеру и шулерам посвящена, например, глава «Профессорские рассказы» («Рассказ профессора») в книге «Жизнь на Миссисипи». В ней Марк Твен рассказывает поучительную историю о том, как несколько шулеров пытались обчистить наивного фермера, но сами осталась без гроша.

Марк Твен не только писал о покере, но и играл в него. Причём делал это мастерски. Один из современных писателю игроков, восхищаясь его удачливостью, говорил, что Марк Твен может играть на одном уровне абсолютно с любым противником.

В 1893 году Твен познакомился с нефтяным магнатом Генри Роджерсом. У них оказалось много общих интересов: театр, политика, выпивка и покер. Они стали близкими друзьями, и именно Роджерс помог Твену выгодно реорганизовать финансовые дела и преодолеть кризис.

Однажды Роджерс пригласил Твена, конгрессмена Рида и нескольких партнёров по бизнесу в круиз по Карибам на своей яхте. Путешествие проходило за обсуждением политики и игрой в покер. По воспоминаниям Марка Твена, Рид выиграл 23 раза подряд. После этого яхта плыла без остановок: каждый раз, когда капитан объявлял, что судно подходит к порту, ему отвечали «Плывём дальше, и не мешай играть!».

Марк Твен умер 21 апреля 1910 г., пережив жену и троих из четырёх детей, сменив несколько профессий, испытав творческий взлёт и финансовое разорение. Читая его юмористические очерки, никогда не подумаешь, что человек, написавший их, прожил такую сложную жизнь. Тем не менее, Марк Твен действительно до последних дней сохранял чувство юмора, любил выпить в хорошей компании и сыграть дружескую партию в покер, что свойственно жизнерадостным людям.

Отрывок из «Жизни на Миссисипи» приведён в Приложении «Литературные произведения».

Высоцкий, Владимир Семёнович

(25 января 1938, Москва — 25 июля 1980, там же) великий русский поэт, актёр театра и кино, автор-исполнитель песен (бард); автор прозаических произведений и сценариев. В этом издании я хотел бы привести его тексты, имеющие отношение к карточной игре, картам.

«… Вот входит он в камеру, предварительно, конечно, заглянув в глазок и опытным глазом заметив сразу, что играли в карты, однако, пока он отпирал да входил, карты исчезли и к нему бросался баламут и шкодник — Шурик, по кличке „Внакидку“ и начинал его, Максима Григорьевича, обнимать и похлопывать со всякими ужимками и прибаутками ласковыми. Максим Григорьевич и знал, конечно, что неспроста это, что есть за этим какой-то тайный смысл и издевка, отталкивал, конечно Шурика Внакидку и медленно подходил к койке, где только что играли, искал скрупулезно, вначале даже с радостным таким томлением, что вот сейчас под матрасом обтруханным и худым найдет колоду, сделанную из газет.

Из 8–10 листов спрессована каждая карточка и прокатана банкой на табурете, а уголочки вымочены в горячем парафине, а трефы, бубны и черви да пики нанесены трафаретом.

Но никогда, как ни терпеливо и скрупулезно не искал Максим Григорьевич, никогда он колоду не находил и топал обратно ни с чем. А Шурик Внакидку снова его обнимал и похлопывал, прощаясь.

— Золотой, дескать, ты человек, койку вот перестелил заново, поаккуратней. Не нашел ничего, гражданин начальник? Жалко! А чего искал-то? Карты? Ай-ай-ай, да неужто карты у кого есть? Это вы напрасно! Ну, ладно, начальник, обшмонал и капай отсюда, а то я, гляди-ка, в одной майке, бушлатик помыли или проиграли — не помню уже. Отыгрывать надо! Так, что не мешай мне, человек, будь друг.

Потешалась камера и гоготала, а у Шурика глаза были серьезные, вроде он и не смеется вовсе, а очень даже Максиму Григорьевичу сочувствует, любит его в глубине лживой своей натуры. Первое время Максим Григорьевич так и думал и зла на Шурика не держал. Шурик голиков по кличке „Внакидку“ был человек лет уже 50-ти, но без возраста, давнишний уже лагерный житель, знавший все тонкости и премудрости тюремной сложной жизни. Надзирателей давно уже ненавидел, а принимал их как факт — они есть, они свою работу справляют, а он свое горе мыкает.

Здесь Шурик был уже три или 4 раза, проходил он по делам все больше мелким и незначительным — карманы да фармазон — и считался человеком неопасным, заключенным сносным, хотя и баламутом. Только потом узнал Максим Григорьевич, что карты он не находил потому, что колоду Шурик на нем прятал. Пообнимает, похлопает, приветствуя — и прячет, а прощаясь — достает…»

Владимир Высоцкий. Роман о девочках

«На стол колоду, господа, — Краплёная колода! Он подменил ее». — «Когда?» «Барон, вы пили воду… Валет наколот, так и есть! Барон, ваш долг погашен! Вы проходимец, ваша честь, — И я к услугам вашим! Что? Я не слышу ваш апарт… О нет, так не годится!» …А в это время Бонапарт Переходил границу. «Закончить не смогли вы кон — Верните бриллианты! А вы, барон, и вы, виконт, Пожалте в секунданты! Ответьте, если я не прав, — Но наперед все лживо! Итак, оружье ваше, граф?! За вами выбор — живо! Вы не получите инфаркт, Вам не попасть в больницу!» …А в это время Бонапарт Переходил границу. «Да полно, назначаю сам: На шпагах, пистолетах, Хотя сподручней было б вам — На дамских амулетах. Кинжал… — ах, если б вы смогли!.. — Я дрался им в походах! Но вы б, конечно, предпочли — На шулерских колодах! Вам скоро будет не до карт — Вам предстоит сразиться!» …А в это время Бонапарт Переходил границу. «Не поднимайте, ничего, — Я встану сам, сумею! И снова вызову его, Пусть даже протрезвею. Барон, молчать! Виконт, не хнычь! Плевать, что тьма народу! Пусть он расскажет, старый хрыч, Чем он крапил колоду! Когда откроет тайну карт — Дуэль не состоится!» …А в это время Бонапарт Переходил границу. «А коль откажется сказать — Клянусь своей главою: Графиню можете считать Сегодня же вдовою. И хоть я шуток не терплю, Но я могу взбеситься, — Тогда я графу прострелю, Эскьюз ми, ягодицу!» Стоял июль, а может — март… Летели с юга птицы… А в это время Бонапарт Переходил границу. «Ах, граф, прошу меня простить — Я вел себя бестактно, — Я в долг хотел у вас просить, Но не решился как-то. Хотел просить наедине — Мне на людях неловко — И вот пришлось затеять мне Дебош и потасовку. О да, я выпил целый штоф — И сразу вышел червой… Дурак?! Вот как! Что ж, я готов! Итак, ваш выстрел первый…» Стоял весенний месяц март, Летели с юга птицы… А в это время Бонапарт Переходил границу. 1968 У нас вчера с позавчера шла спокойная игра — Козырей в колоде каждому хватало, И сходились мы на том, что оставшись при своем, Расходились, а потом — давай сначала! Но вот явились к нам они — сказали: «Здрасьте!». Мы их не ждали, а они уже пришли… А в колоде как-никак — четыре масти, — Они давай хватать тузы и короли! И пошла у нас с утра неудачная игра, — Не мешайте и не хлопайте дверями! И шерстят они нас в пух — им успех, а нам испуг, — Но тузы — они ведь бьются козырями! Но вот явились к нам они — сказали: «Здрасьте!». Мы их не ждали, а они уже пришли… А в колоде как-никак — четыре масти, — И им достались все тузы и короли! Неудачная игра — одолели шулера, — Карта прет им, ну а нам — пойду покличу! Зубы щелкают у них — видно, каждый хочет вмиг Кончить дело — и начать делить добычу. Но вот явились к нам они — сказали: «Здрасьте!». Мы их не ждали, а они уже пришли… А в колоде как-никак — четыре масти, — И им достались все тузы и короли! Только зря они шустры — не сейчас конец игры! Жаль, что вечер на дворе такой безлунный!.. Мы плетемся наугад, нам фортуна кажет зад, — Но ничего — мы рассчитаемся с фортуной! Но вот явились к нам они — сказали: «Здрасьте!». Мы их не ждали, а они уже пришли… Но в колоде все равно — четыре масти, — И нам достанутся тузы и короли! 1967

Галич, Александр Аркадьевич

(1918–1977) Выдающийся поэт, драматург и прозаик, а также потомственный преферансист. По многочисленным свидетельствам (которые приводят родной брат Галича — кинооператор Валерий Гинзбург, постоянная партнёрша по игре — писательница Ю. И. и многие другие), Галич играл в преферанс с детства, притом, следуя семейной традиции, — «классику», то есть вариант игры, наиболее приближённый к правилам XIX в. Игра у Галича шла почти профессионально — с постоянными партнёрами, коньяком, чередующимися выплатами немалых проигрышей и получением таких же выигрышей: игре Галич посвящал всё свободное время до начала 1960-х гг. — пока всерьёз не стал писать знаменитые песни и довольно быстро не перешёл на барда-диссидента.

В июне 1974 г. Галич был вынужден покинуть СССР и поселиться за границей; он погиб в Париже в декабре 1977 г. при обстоятельствах, напоминающих убийство. В творчество Галича преферанс практически не проникал. Играя с партнёрами, не признававшими «классику», легко соглашался на «сочинку» — притом, по свидетельству писателя Елизара Мальцева, не единожды расписывавшего с Галичем именно «сочинку», играл исключительно хорошо.

Вулых, Александр Ефимович

(род. 5 февраля 1956, Москва) — писатель, переводчик, журналист и поэт, критик, сценарист. Один из самых известных современных российских поэтов. Его произведения включены в крупнейшие отечественные энциклопедии и антологии русской поэзии, такие, как «Строфы века» (1995) и «Русская поэзия XX век» (1998). Его поэма «Бубновый туз», включена в энциклопедию «Игорный дом» (1995) наряду с классикой русской литературы этого жанра. Эта поэма написана Александром Вулыхом в 1992 году на спор.

Оппонент автора утверждал, что дилетант (человек не играющий сам, а смотрящий на игру со стороны) не в состоянии написать литературный текст про игру, в котором не было бы смысловых ошибок или хотя бы неточностей. Даже не читая текст поэмы «Бубновый Туз», можно было бы возразить: а Николай Васильевич Гоголь? (про игру Гоголя в карты упоминаний не найдено, а его «Игроки» — лучшее произведение про игроков всех времён и народов). Александр Вулых свой ящик коньяку (или что там было по условиям спора) выиграл. (Все персонажи поэмы — реальные люди, игроки, которых я знаю лично, что сделало для меня прочтение ещё более интересным[2]).

Спешите насладиться текстом (разделить со мной удовольствие).

Бубновый туз (поэма о Штоссе)

Дух Сатаны — порочный Мастер, летал над грешною Москвой, рассыпав карточные масти над городскою мостовой. Он был печален и рассеян, когда своей колодой карт в столичном городе посеял разврат, коварство и азарт… В то время под зарёй вечерней, как будто бубна или черва, звезда плясала над Кремлём, во тьме глядясь в речной проём. А там в обнимку с нею вместе качались в танце пики, крести, и ветер, залетев под мост, вовсю играл с рекою в штосс. Весь город, словно стол истёртый, качался в дьявольской игре: мелькали «Жигули» — шестёрки среди дерев породы треф… И долго-долго дух порочный над стольным городом летал, его шпилёвкой заморочил, но под конец и сам устал; пролетев вокзал впритирку, уже заканчивал денёк, когда на Войковской в квартирку он залетел на огонёк… А там наклёвывалась драма: на плешку возложив ладонь, сидел Виталий, сын Абрама, и некто — просто Молодой. Они не то, чтобы дружили, — они по-дружески пыжили.

* * *

Виталий, а точнее — Боцман, довольно опыту имел: колод в открытую не коцал, но, если надо, то умел… Умел без дела деньги делать (без них, понятно, жизнь плоха), умел, насторожившись телом, приветливо встречать лоха, умел слегка пожать плечами, куш получая или долг, и вновь с волненьем и печалью — садиться за игральный стол… Любил словечки «горка», «соник», свой столик и игру за ним, любил по радио «Эстония» послушать Иерусалим, любил руками карты мацать, болтать о всякой ерунде и был похож на Карла Маркса в своей курчавой бороде, любил свою собаку Весту, жену Галину, как невесту, любил за газовой плитой…

* * *

Но всё — о Боцмане довольно! Предвижу ваш вопрос невольно: а кто же этот, Молодой?

* * *

Он риск любил. И был поэтому авантюрист, почти — Икар. Как мудро сказано поэтом — жизнь для него — колода карт! Бывал богатым, как царевич, бывал раздетым дочиста… Как пел философ Макаревич — Кто виноват, что ты устал? Кто виноват? Опять евреи? Тут хоть ты стой, хоть спать ложись… Как говорит товарищ Время — что делать, братец, это жизнь… Ах, как мудры иные мысли! Но сколько их ни наберись, — жизнь для него была без смысла, когда б не карты и не риск. Для этой жизни бесшабашной, где мать — игра, отец — азарт, родился сразу он в рубашке, в рубашке от игральных карт. И сразу, с самого рожденья впадал он от шпилёвки в раж, но самым верхом наслажденья был для него… чужой мандраж. Той дрожью рук, вспотевших, нервных, он наслаждался много лет, как храмом Покрова-на-Нерли какой-нибудь искусствовед. Он был эстетом в этом роде, и это не понять другим, когда зрачки в глазах напротив растут, как по воде круги, когда отверзшаяся челюсть под напряженьем мандража со скрипом парковых качелей отвиснет слабо, задрожав, будто бы к груди прикована, застынет после, офигев, как от удара Черенкова — английский город Бирмингем. Когда затягиваешь узел, когда уже петлю дожал, когда кадык по горлу Зюзи скользит, как лифт по этажам, когда безумный и убогий шпилёвщик, карты теребя, как прихожанин синагоги, бормочет что-то про себя, обозвав кого-то поцем, задолбит в стену головой… Будь то Порецкий или Боцман — какое счастье, Боже мой!

* * *

И Молодой, герой поэмы, не мог без этого прожить, может, именно поэтому он ездил к Боцману пыжить. Но всё ж он понимал отлично, что, не играя задарма, Виталий уважал наличку и не любил пустой карман. И лишь того, кто очень беден, он принимал с сухим пайком… И Молодой в тот день был бледен — он вёз последнее пальто!

* * *

Не видел Мейерхольд с Захавой в таком спектакле — высший сорт! — как Боцман то пальто захавал и прометал от шестисот, как поминались все святые, как вспоминалась чья-то мать, как в «соник» прятались цветные, а через карту — за всю масть, как было Боцману фигово, когда в безумии глухом он даже Бога Иегову назвал пархатым петухом!

* * *

И раз за разом, кон за коном, всё безутешней он грустил, вслед за своим магнитофоном чего-то там ещё спустил…

* * *

Они уже играли долго… А за окном внизу, в пыли, стояли бежевая «Волга» и голубые «Жигули»… От той видавшей виды «трёшки», давно стоявшей во дворе, разило изредка немножко таким изысканным амбре… А тайна всем была известна: там, во дворе, недогуляв, знакомая собака Веста любила ездить в «Жигулях»… И вот, когда, вспотев в рубахе, исторг хозяин слабый стон, — любимейшая вещь собаки была поставлена на кон! В тот миг, когда назрела драма, и Молодой, прикрыв глаза, поставил наугад на даму и на бубнового туза, когда, казалось, небо рухнет иль потолок над головой, — раздался с боцмановской кухни протяжный жалостливый вой: там с ощущением блевотным, с трудом жуя мясной гуляш, скулило бедное животное по милым сердцу «Жигулям»! Уж был забыт соседский бобик и с прошлой выставки медаль, лишь — ощущение тревоги: хозяин-Боцман банк метал…

* * *

Ругаясь вычурно и длинно, представил он себе на миг, кем назовёт его Галина, что скажут Зюзя, Воловик? И так, уставившись в пространство безумным взглядом, как сова, он отрешённо и бесстрастно колоду эту тасовал. От напряженья сердце сжалось, струились капли по лицу… Развязка в общем приближалась, шпилёвка близилась к концу. Рукой размазав пот холодный, как тигр, выгнувшись в спине, он резко повернул колоду и вдруг — застыл, остолбенев… В глазах, багровых от бессониц, угас железный блеск рублей: там, под девяткой, — туз бубей! Но как бы ни было там горько, кошмар стараясь позабыть, он снял туза, валета с горки .. прошептал: «Не может быть! Не может быть!..» — он карты бросил, и вслед приёмник пробасил: «Не может быть!» «It is impossible» — ворвался голос Би-би-си. «Не может быть!» — звучало веско хмельное эхо над Москвой… «Не может быть!» — кричала Веста, уткнувшись в лапы головой. «Не может быть!» — во сне бредовом ворчал угрюмый Воловик… И только голос Молодого сказал: «Бывает… Се ля ви!»

* * *

Как пишут языком газетным, усталый, но довольный, он спокойно встал, забрал кассетник, потом — ещё магнитофон, потом — какие-то там вещи — всё то, что выиграл… Потом он подошёл к хозяйской вешалке и снял то самое пальто… А через две минуты, юзом, у светофора пригуляв, он по Варшавке мчался к Зюзе на этих самых «Жигулях»…

* * *

Наверно, было бы уместно прочесть мораль, читатель, вам… Но что же сталось с бедной Вестой? — предвижу возглас милых дам. Так пусть сомнения развеются: собрав последние рубли, хозяин Весты, он же — Вейцман, купил ей снова «Жигули»! Александр Вулых. 1985 г.

Первая публикация: Московская правда № 223 от 18.11.93, вкладыш «Ночное рандеву».

Арканов, Аркадий Михайлович

(7.06.1933–22.03.2015) писатель-сатирик, киноактёр и страстный игрок. В молодости — по собственному признанию — всё свободное время проводил за преферансом; с годами, впрочем, стал предпочитать бильярд и покер. Сам Арканов рассказывает об этом:

«Впервые играть в карты я начал в студенческом возрасте. Я окончил медицинский институт в 57-м году. Студенческие времена… Мы, конечно, были совершенно больными на преферансе, сутками могли играть. Я помню, поехали отдыхать небольшой компанией на юг, в Коктебель. И всё время просидели за картами… Играли на террасе, курили бесконечно… И уже пришёл за нами автобус, все должны уезжать, а мы ещё продолжали дописывать. Это страшное дело…

У меня всегда было какое-то странное отношение к любым играм, карточным, в частности. И поразительно, что игра обладает таким свойством проявлять человеческие характеры. Невероятно, как люди проявляются за карточным столом, невероятно! При всей моей любви к игре я с некоторыми людьми ни под каким видом не сяду за стол играть, потому что мне их отношение к игре неприятно, я не могу с ними сидеть рядом, я раздражаюсь, начинаю делать ошибки, не свойственные мне, причём только из-за того, что не могу видеть перед собой этого человека.

У меня была одна приятельница (мы до сих пор поддерживаем с ней отношения), милейшая, добрейшая женщина. Мы садились играть за стол. Трудно передать, что с ней происходило, когда она играла. Во-первых, она начинала подозревать, что мы все играем на одну руку против неё. Причём мы знали друг друга уже много лет, обмана просто не могло быть. В игре она не принадлежала себе, это была совершенно другая женщина — жадная, отвратительная, склочная. Мы бросали карты, прерывали игру, расходились, потом мирились и снова продолжали играть. Кстати, она очень прилично играла. И всегда выигрывала! Это был небольшой выигрыш, который ни в коей мере не покрывал её расходов на угощение: она готовила мясо, покупала много всяких дорогих напитков — и вместе с тем во время игры просто умирала из-за какой-нибудь ерунды, всех подозревала, обвиняла».

При всей своей азартности Аркадий Арканов ценил в игроке, особенно в партнёре, прежде всего уравновешенность и проистекающее из неё человеческое «везение», приводя в пример своего соавтора и партнёра по бильярду — Григория Горина.

Шаламов, Варлам Тихонович

(1907–1982) русский писатель, сказавший о себе: «Я состою из осколков, на которые раздробила меня „Колымская лагерная республика“», лучший новеллист ГУЛАГа, не картёжник, но свидетель и живописатель карточной игры, преимущественно игры уголовников в лагерях и тюрьмах: рассказы «Жульническая кровь» и «На представку».

В последнем «Севочка, знаменитый знаток терца, штосса и буры — трёх классических карточных игр» российской тюрьмы — играет с вором Наумовым. В конце игры дотла проигравшийся Наумов проигрывает Севочке «на представку» свитер, который снимает с находящегося в той же камере Гаркунова (инженера), предварительно убив того руками своего «шестёрки» — дневального, что вызывает негодование «знатока Севочки»: «Не могли, что ли, без этого!». Шаламов честно пересказывает произошедшее на его глазах, не особенно вдаваясь в содержание и смысл блатных понятий, акцентируя внимание читателя на дикости тюремной жизни и бесчеловечности блатной этики.

Сам Шаламов пишет в последней книге воспоминаний («Четвёртая Вологда») о годах своей ранней юности:

«В нашей семье не играли в лото — любимое препровождение времени чиновничьими вечерами, кроме преферанса. Но карты были запрещены отцом. Поэтому… не умею я прикупить втёмную, как, впрочем, и в светлую. Способности мои не сумели развиться».

Шаламов упоминает о преферансе и прикупе не случайно, в той же книге он приводит точнейшую картину жизни русской провинции в 20-х годах — жизни, без преферанса не мыслимой:

«К нам переехала небольшая семья из Ленинграда и прожила у нас около двух лет. Мать и дочь, её муж — командир Красной Армии Краснопольский. Краснопольский, как и все жильцы, которых поселяли у нас, был членом партии. Он был командиром каких-то технических частей. Жена его носила красноармейскую форму, как и он, — а мать сидела дома. Каждый вечер все трое зажигали лампу и садились играть в преферанс: яростно, исступлённо, каждодневно. Кажется, что всё, что скопилось за день на душе каждого, очищается, освобождается в этой карточной игре. Это было вроде литургии для отца, и, отслужив эту литургию — эту преферансную вечерню, успокоенные Краснопольские ложились спать. Ни рассказов о положении на фронтах, ни сплетен, ни выпивок — ничего. Только преферанс. Это радовало маму.

И когда Краснопольский уехал в длительную командировку, его тёща обратилась к маме с просьбой отпускать меня к соседям, которых мать упорно называла „квартирантами“, по вечерам в качестве третьего партнёра для игры в преферанс. За это соседи обещали обучить меня всем тонкостям игры в преферанс, что, по мнению тёщи Краснопольского, „даёт молодому человеку положение в обществе“. И хотя отец карт терпеть не мог… — когда встал вопрос о том, что мне можно „получить положение в обществе“ с помощью преферанса, мать из дипломатических соображений решила пойти навстречу „квартирантам“. И я провёл там немало вечеров, обучаемый самыми высшими профессорами этой непростой науки».

Рассказ Шаламова «На представку» можно найти в Приложении «Литературные произведения».

Скуратов, Олег Станиславович

Игрок и писатель, журналист по образованию. Любители преферанса, ветераны клуба «Марьяж» в Интернете помнят его под ником King Blank. К сожалению, мне почти ничего не известно о его жизни, кроме того, что он много лет работал в Алма-Ате собкором «Комсомольской правды». Там он и стал профессиональным игроком. Его рассказы об игре собраны в книгу «Особенности национальной игры». Приводим наиболее показательные фрагменты.

Деньги были казённые

Из цикла «Карточная старина»

В «Записках…» известного русского юриста В. Барского, опубликованных в дореволюционной «Ниве», есть воспоминания о костромском процессе 1901 года. Судили директора-распорядителя Верхне-Волжской верфи, некоего господина К., проигравшего в преферанс 72 тысячи рублей ассигнациями. Деньги были казённые.

Прокурор, кроме признания обвиняемого, располагал ещё и естественными доказательствами. Он положил перед почтенным судьей несколько исписанных листов-пулек, припечатав их к столу истрёпанной в игре колодой. И тут всех изумил судья. Рассеянно взглянув на колоду, он заученным жестом снял половину карт, а затем (так же машинально) отодвинул «вещдок» к прокурору…

В зале раздался смех. Впервые улыбнулся и сам обвиняемый. Он понял, что этот судья — картёжник, и слишком суровое наказание ему не назначит.

В «Записках…» оказалась сноска, отправляющая любознательного читателя к газете «Юридические вести» за 1902 год. А там об этом процессе рассказано довольно подробно. Изложим только суть этого дела, имеющего нравоучительный смысл для каждого игрока.

Итак — Кострома. Начало нашего века. Созданная купцом Аношиным верфь процветала, спуская на водную гладь по два парусника к каждому навигационному сезону. Но вот объявились конкуренты из Санкт-Петербурга. Они начали возводить новую верфь на другой стороне Волги. Когда их работа подходила к концу, Аношин принял решение перекупить «вражеские доки», поручив переговоры своему директору-распорядителю. Он выдал ему из казны предприятия 72 тысячи рублей, повелел действовать решительно и укатил на месяц в Париж.

Обвиняемый К. (по происхождению из мещан) объяснил на суде, что в преферанс играет со студенческих лет, а когда впервые явился на переговоры, то застал руководство конкурирующей фирмы за отлично знакомым ему занятием — росписью пульки. Причем игра регулярно сопровождалась звоном бокалов, наполненных прекрасным молдавским шампанским.

— Передо мной извинились, — продолжал К., — деловой разговор предложили перенести, а пока посидеть у ломберного столика и принять участие в праздновании годовщины вступления на престол государя-императора. Отказаться было просто невозможно, к тому же игра весьма заинтересовала. И чем больше я наблюдал, тем более убеждался, что партнёры играют слабо, во всяком случае, — слабее меня, имеющего немалый опыт студенческих баталий. Я ведь и теорию изучал, особенно труд господина Ремизова, в котором обстоятельно изложено, как не проигрывать в преферанс.

— Признаюсь, — добавил К., поклявшийся говорить только правду, — у меня появилась мысль поиграть с этими «сапогами», ошибки которых были очевидны, а иной раз просто возмутительны. Правда, я видел, что ставка чрезмерно завышена — вист равнялся рублю, что было, конечно, мне не по карману. В первой пульке усатый господин, отрекомендовавшийся членом совета петербургской балтийской верфи, проиграл около пяти тысяч. Причём он отсчитал их с такой лёгкостью и улыбкой, словно эти бумажки только перегружали его бумажник. Во второй пульке проигрался сам хозяин конкурирующих доков. Он выложил на стол одиннадцать тысяч, которые по его приказу отсчитал слуга из ящика письменного стола. Сам же в это время безмятежно попивал шампанское.

А теперь послушаем прокурора. Страж закона сухо, но квалифицированно обрисовал ситуацию. Он без обиняков заявил, что подсудимый пал жертвой собственной корысти. Начав играть на казённые деньги, К. думал лишь о личном обогащении. Он считал, что легко выиграет несколько тысяч, а хозяин об этом и не узнает. Но, к несчастью, директор-распорядитель угодил в компанию профессиональных шулеров, состоявших на учёте в полиции.

Хозяин верфи, бывший старшина ярославского карточного клуба, сделавший в своё время немалые деньги на азартных играх, сохранил прежние связи. Он заблаговременно узнал от приказчика купца Аношина о предстоящих переговорах и навёл справки об увлечениях доверенного лица. Затем вызвал из Ярославля знакомых картёжников…

Прокурор упомянул, что дело об этих шулерах (по статье о мошенничестве) будет слушаться сразу после процесса о растрате, где они пока выступают как свидетели.

Адвокат подсудимого акцентировал внимание суда на «дьявольском» замысле профессионалов, сумевших расположить к себе доверчивого директора. Их нарочитые ошибки в игре, «сценарные» проигрыши служили одной цели — разжечь у намеченной жертвы желание поиграть. И эта тактика сработала безошибочно. Остальное было делом техники. Многоопытные шулера сдавали заведомо проигрышную карту своему незадачливому партнёру, полагавшемуся на своё умение разыгрывать сложные расклады и полностью доверявшему приятным в общении господам. Кстати, о переговорах по продаже верфи (ради чего К. переправился на другой берег Волги) никто и не вспоминал до тех пор, пока директор не остался без копейки. В первую ночь он выложил захваченные (на всякий случай) 22 тысячи, на следующий вечер (ещё полный надежд на отыгрыш) подвёз 50 тысяч казенных денег и до утра проиграл их без остатка.

Эта история весьма характерна для карточных нравов прошлого, да и нынешнего времени. К тому же она поучительна для самоуверенных и не слишком внимательных игроков. В популярную «трынку» такому «пижону» могут сдать три короля, оставив себе тройку тузов. В преферансе незаметная смена колоды производится для того, чтобы у намеченной жертвы оказался мизер взяток на пять, что тоже ведёт к оглушительному проигрышу.

Счастливчик Фаберже или «Два часа во Владимирском клубе»

Об истории с пасхальными яйцами ещё долго вспоминали в игроцких компаниях. И как обычно бывает, дополняли ее новыми захватывающими подробностями. Человек, напрямую связанный с этой историей, имел известность как владелец ювелирной фирмы с мировым именем.

В тот вечер, о котором пойдёт речь, Карл Фаберже подъехал к Владимирскому клубу в двух экипажах. В первом он вез Елену Нарышкину, блистательную красавицу, служившую у него «дамой для раздачи подарков». Во второй пролетке следовал жандармский капитан Перегудов, не выпускавший из рук увесистую малахитовую шкатулку.

Капитан остался внизу, а Фаберже с Нарышкиной поднялись по мраморной лестнице в ярко освещённый зал. Карл Густович взглянул на часы. До торжественного закрытия международного турнира по шахматам оставалось два часа. «Приеду к сроку, а пока перекинусь в баккара», — с удовольствием подумал ювелир. Он подозвал лакея и заказал столик с фруктами и шампанским.

Пока Елена усаживалась, к ним подошел известный игрок Павел Колпинский. Поклонившись, он предложил Фаберже сыграть в игру, которую тот сам выберет. Ранее они уже сражались в штосс и дважды счастье было на стороне Фаберже. Но не деньги были нужны ювелиру. Тщеславие — черта художника — подталкивало его на новую дуэль с одним из сильнейших игроков столицы. Одолеть его в третий раз — это было бы славно!

— Очень мало времени, — как бы раздумывая, отвечал Фаберже, — но часок в баккара или покер, пожалуй, сыграю.