Помоги проекту - поделись книгой:
Игра была в общем мирная, патриархальная. Стычки, вроде вышеописанной случались редко. Когда случались — являлся из своего кабинета удивлённый и заспанный дежурный директор, который всё быстро улаживал. Надо заметить, что играли хоть и азартно, но для удовольствия, а не для денег, как вообще в России, где профессионалов, людей, живущих картами, было гораздо меньше, чем, например, сейчас в Западной Европе. Самый характер игры был несравненно более благородный, спортивный.
Шулеров было совсем мало. За всё время существования Кружка поймали там лишь одного человека с „накладкой“, да и тот был, в сущности, заблудший дурак, брат небезызвестного адвоката К. Из жалости к брату дело замяли, лишь на год запретив младшему К. вход в Кружок. Мальчишка оказался нахал: ровно в двенадцать часов ночи того дня, когда срок истекал, он явился в кружок с самым развязным видом.
Поймал его некий А. Я. Зайдеман, который при этом погорячился и дал К. пощёчину. За это и Зайдеману на какой-то срок запретили вход. Публика, по обыкновению всё путавшая, говорила, будто попался сам Зайдеман. Такие слухи очень волновали его, потому что, хоть и профессиональный игрок, он был человек исключительно порядочный, к тому же умный и добрый. Игра была его стихией. Иногда, в мёртвый сезон, ездил он за границу и дважды возвращался из Монте-Карло за казённый счёт: как известно, тем, кто много проиграл, в Монте-Карло дают необходимую сумму для возвращения домой.
Играл Зайдеман широко, в отличном стиле. Банков не продавал, меча до последней карты. Выигрывая, не радовался. Если уж очень не везло, он впадал в лёгкую меланхолию и тогда декламировал стихи Баратынского, которого знал, кажется всего наизусть. Он и вообще хорошо знал русскую поэзию и понимал её. По-видимому, ничего, кроме стихов и карт, он и не хотел понимать — зато сам, можно сказать, был поэтом игры. Лет восемь тому назад он умер в Париже.
Глубоко рознился от него другой профессионал кружковский — Павел Иванович Крюков. Маленький, белокурый, безусый и безбородый, имел он в лице что-то скопческое, в движениях — автоматическое. Это был, можно сказать, аскет и подвижник игры. Кроме карт, не было у него ни страстей, ни помыслов (как, впрочем, и подобает истинному игроку). На моей памяти было у него два или три периода везения, в течение которых он выигрывал тысяч по двести рублей и более. Затем он всё спускал до копейки. Но и в эпохи подъёма, как в эпохи упадка, ни в чём не менял он своих привычек, почти ничего на себя не тратя и смотря на деньги единственно как на оборотные средства для игры (как и подобает, опять-таки, благородному игроку).
Жил он у Манежа, в гостинице „Петергоф“, где занимал крошечный номер. Зимой и летом, в мороз и в зной, всё в том же пальтишке песочного цвета, с дешёвой железной тросточкой, размеренным шагом, как заводной, шёл он вечером в Кружок, а под утро — из Кружка. Так проходила вся его жизнь. Человек он был тихий, и никаких слов, кроме необходимых, я от него не слышал. В глазах его была лёгкая, светлая сумасшедшинка.
Третий профессионал был некий Иван Иванович — фамилии не помню, да и не назвал бы её. В сущности, профессионалом он был только наполовину, потому что была у него какая-то торговлишка. Карты служили ему подспорьем. Играл он с неслыханной выдержкой, с самым отвратительным прижимом, какой мне случалось видеть. Везло ему замечательно, но он всё время хныкал — карта слезу любит. Открывая восьмёрку, неизменно говорил убитым голосом, по-волжски окая: „Ну вот, всего только восьмёрочка, а ведь у вас, поди, девять? Нету девяти? Ну, значит, пожалуйте денежки“.
Высокий, худой, небритый, на самом конце длинного носа носил он ржавые сломанные очки, перевязанные ниточкой. В каждом его движении было спокойное, сознательное хамство, которым он нарочно дразнил партнёров, заставляя их нервничать и — проигрывать. Ровно в половине второго ночи он уходил, чтобы не заплатить тридцать копеек штрафу. „Курочка по зёрнышку клюёт“, — говорил он, унося каждый раз несколько сот рублей. Вопреки завету Некрасова — никогда не понтировать против лично несимпатичных игроков, — я против него понтировал бессмысленно и упорно. То же самое делали другие — и это нам дорого стоило.
К профессионалам примыкали люди, засосанные игрой, то есть, в сущности, профессионалы-неудачники. Этих было очень много. Из их числа помню инженера Г., ко времени революции превратившегося чуть ли не в босяка, присяжного поверенного П., пытавшегося на скачках наверстать потерянное в Кружке и кончившего растратой клиентских денег, а затем исключением из сословия.
Помню несчастную старуху Р., кривобокую, крошечную, глухую. Учительница музыки по профессии, принуждённая содержать бездельника мужа из бывших красавцев и подрастающего сына, картами пыталась она добыть недостающие средства. Играла мелко, опасливо; под бумажный рубль подкладывала золотую пятёрку, которую открывала в случае выигрыша и тихонько брала назад, если проигрывала. Все это знали, даже её жалели, но эти приёмы сбивали счёт ставок (крупье в Кружке не было, ставки подсчитывал сам банкомёт) — и старуху старались как-нибудь отогнать от стола. Иногда просто говорили: „Уйдите, пожалуйста“, — она не слышала. Ей кричали в ухо — она делала вид, что не слышит.
Некогда страсть к игре владела многими русскими писателями, в том числе не только выдающимися, но и великими. Достаточно вспомнить Пушкина, Достоевского, Толстого, Державина, Некрасова. Последние два в известные периоды своей жизни были даже профессиональными игроками. Наружной полиции Пушкин знаком был именно в качестве „известного банкомёта“ и под сим титулом значился в её списках.
К моему времени эта традиция прервалась. Более или менее постоянными посетителями карточной залы Литературно-Художественного Кружка были только поэт Семён Рубанович, поэт-самоучка Иван Белоусов, беллетристка Нина Петровская, переводчик В. А. Высоцкий, критик Абрамович (когда приезжал в Москву). Теперь эти имена никому уже ничего не говорят, да их и не много. Из людей известных могу назвать только В. А. Брюсова и В. В. Каллаша, историка литературы.
По совести говоря, все они играли невдохновенно и неумело, а между тем азартная игра, совершенно подобно поэзии, требует одновременно вдохновения и мастерства. Меня всегда удивляло, до какой степени Брюсов, прекрасный игрок в преферанс и винт, становился беспомощен и бездарен, лишь только дело доходило до „железной дороги“, в которую, впрочем, он и играл сравнительно редко. Даже темперамент, ему присущий, куда-то исчезал, лишь только он садился за круглый стол.
Из литераторов, которых встречал я в Кружке, некоторый врождённый талант к игре был только у Каллаша и у Высоцкого, но и этого таланта не умели они обработать, и в конце концов в их игре всегда было что-то дилетантское. Другие, однако, были не в пример хуже их. На игру Белоусова, едва ли не самого постоянного из названных игроков, просто грустно было смотреть. Ему нередко везло, но он выигрывал, кажется, ещё бездарнее чем проигрывал.
(Поясню для профанов. В каждой игре многое зависит от случая, от распределения карт; качество всякой игры определяется умением сопротивляться неблагоприятному ходу карт и использовать благоприятный; но в коммерческих играх и то, и другое облегчено известной возможностью точного расчёта; в игре же азартной, где никакой точный расчёт невозможен, всё решается только чувством ритма и стилем игры; этот стиль может быть изящен или не изящен, остёр или туп, ярок или бледен — и т. д.; вот почему в азартную игру более, чем в коммерческую, можно талантливо проигрывать или бездарно выигрывать.)
Как всегда бывает, у кружковских игроков было много суеверий: некоторые носили с собой разные талисманы; общепризнанно было, что г-жа Р., о которой рассказано выше, приносит несчастье; проигравшиеся ждали „утренников“, то есть счастливых банков, которые, по их мнению, любят случаться под утро. Не знаю, так ли это, но действительно и у меня был один „утренник“ вполне замечательный: я убил подряд двадцать три карты. Увы, счастливчики уже разошлись по домам, ни у кого из остающихся не было денег, и я, начав с двадцати пяти рублей, снял меньше тысячи. Теоретически двадцать третья карта даёт больше двухсот миллионов. Было около одиннадцати часов утра.
Увы, нередко случалось мне досиживать до такого часа, когда в высоких окнах кружковской залы мутнело зимнее утро или сияло летнее, когда буфет уже был закрыт, игроки в складчину посылали за ветчиной, маслом и горячими калачами, а последний дежурный официант за свой страх и риск поставлял бодрящий напиток, Европе неведомый, — кофе с ванилью. Наконец побледневшие, постаревшие за ночь женщины и обросшие бородами мужчины спускались в прихожую. На них накидывали пальто. На крыльце свежий утренний воздух тяжело ударял в голову. Один за другим подкатывали знакомые кружковские лихачи и, не спрашивая адресов, развозили по домам тех, кого, как поэтов, „сладостный союз“ связует издревле».
Осоргин, Михаил Андреевич
Настоящая фамилия Ильин. Русский писатель, высланный в 1922 г. из России вместе с примерно 200 деятелями русской культуры (о чём, как пишет Солженицын, ЧК позже пожалело: пропал «хороший расстрельный материал»). Друг В. Ф. Ходасевича ещё по «Московскому литературно-художественному кружку»; в «Камерфурьерском журнале» Ходасевича (дневнике с записями ежедневных событий, см.: НЛО. 1993. № 2. С. 177) есть записи 1923 г.: «5 октября. Вечер у Осоргина, карты (Осоргин, Бахрах, Вишняк)», такая же запись с тем же составом игроков сделана 14 октября; поскольку после отъезда из России Ходасевич играл почти исключительно в бридж и в покер, а игры, довольно подробно анализируемые Осоргиным в его прозе, нигде не носят характер коммерческих, всего вероятней, что игра шла в покер.
Безусловно Ходасевича описывает рассказ Осоргина «Игрок» (Париж, пн. 1927, 5 июня), есть даже текстуальные совпадения с воспоминаниями Ходасевича: «И знаете, однажды я побил двадцать три карты подряд. Вы понимаете — двадцать три подряд! Это было изумительное переживание». Хотя герой рассказа и заявляет, что у него двое детей (которых у Ходасевича никогда не было, кроме приёмного сына во втором браке), облик Ходасевича-игрока в этом рассказе набросан впервые — на редкость достоверно, хотя и с намеренным «отводом глаз» читателя (Осоргин и Ходасевич в 1927 г. жили в Париже). Повествование ведётся от первого лица, «автор» играет в железку, бьёт семь карт подряд, ставит восьмую, всё проигрывает — за что «игрок» (Ходасевич) его весьма одобряет; в том же рассказе упомянута игра баккара, идущая за соседним столом.
«С его лица не сходила усталая полуулыбка человека, видавшего виды. Я вспомнил, что улыбка эта была мне знакома ещё по Москве, где мы также не раз встречались за круглым столом.
— Неисправимы? — засмеялся я.
— Да зачем же исправляться? В сущности, в этом вся жизнь. Во всяком случае, лучшее в жизни.
— В азарте?
— Да, именно в азарте. Азарт — святое дело. Высокое дело. Выше азарта ничего нет. Побить восьмую карту ничем не хуже прекрасной поэмы или главы романа».
Рассказ представляет собой чуть ли не единственные скрытые воспоминания о Ходасевиче, опубликованные ещё при жизни последнего, хотя, по свидетельству В. Яновского, в Париже Осоргин с Ходасевичем пребывали в ссоре. В наиболее известном произведении Осоргина, романе «Сивцев Вражек» (1928, Париж; в 1930 г. получил американскую премию «Книга месяца» — чрезвычайная редкость для русского писателя), в главе «Пятая карта» подробно описывается игра в железку, идущая между офицерами в блиндаже в первую мировую войну прямо под вражеским обстрелом.
В «Повести о сестре» (1928–1930) у Осоргина встречается редкое для русской литературы описание игры в шестьдесят шесть, в которую герой играет с родной сестрой:
«Оба мы были азартны до самозабвения, типичные и беспардонные игроки. Мы играли в скучнейшую из игр — шестьдесят шесть, мы играли так, как нормальные люди не играют. Сдавая карты, беря взятки, мы произносили бессмысленные слова на каком-то собственном сумбурном жаргоне, угрожали друг другу, давали клятвы, лихорадочно ждали полосы счастья. Играли всегда на деньги, которых у меня не было и которые сестре не были нужны; и всё же радовались, выиграв рубль. Играли мы настолько ровно и так часто, что почти не приходилось расплачиваться, да это нас и не занимало. Мы записывали результат, чтобы продолжать игру на другой день».
Описания азартной игры принадлежат к лучшим страницам творчества Осоргина и в других произведениях.
Текст: Евгений Витковский. Из книги «Русский преферанс»
Скабичевский, Александр Михайлович
(1830–1910) критик и публицист, именем которого назвался в «Мастере и Маргарите» кот Бегемот, входя в Грибоедовский дом; Булгаков добавляет, что фамилию эту кот пропищал, «почему-то указывая на свой примус»; через несколько страниц — «из примуса ударил столб огня». Загадку присвоения именно этого псевдонима находим на страницах, изданных в 1928 г. «Литературных воспоминаний» Скабичевского: «Каюсь в слабости: в молодости я был большой любитель пожаров и не пропускал ни одного большого пожара». Слабость эта у Скабичевского была не единственной: по собственному робкому признанию, он научился игре в преферанс едва ли не в пелёнках.
Напомним, что 1842–1847 гг., на которые пришлось детство публициста, были для России первым великим пиком популярности преферанса. В дом Скабичевских в Петербургской стороне приходили гости, среди которых публицист упоминает сослуживцев отца, братьев Клепцовых, и некую старую деву по прозвищу «Стрекоза»:
— и «тотчас же по приходе гостей устраивался преферансик, по большей части на мелок, что не мешало отцу постоянно входить в азарт. После каждой игры обязательно следовали ожесточённые споры, кончавшиеся часто тем, что отец вскакивал, восклицая:
— С такими сапожниками, шулерами и подлецами никакого дела иметь невозможно!
Затем он схватывался за волосы и ложился на диван, а гости брались за шапки. Стрекоза заливалась слезами, завязывая ленты своей шляпки; братья Клепцовы брались за свои цилиндры и в полном недоумении пожимали плечами…
Что касается нас, детей, то не скажу, чтобы подобные сцены нас особенно потрясали. Должно быть, мы к ним пригляделись, и они вносили в нашу жизнь некоторое разнообразие, иначе можно было умереть от скуки, созерцая бесконечную и однообразную канитель преферансной пульки. Мы же с сестрой обязательно присаживались к играющим и в продолжение всей игры наблюдали, как они вистуют и пасуют».
Скабичевский принадлежал к младшему поколению сотрудников Н. А. Некрасова (он был на десять лет моложе Чернышевского), иначе говоря, к тем, кто в своих воспоминаниях о карточной игре писал мало и стыдливо, чаще же не писал вовсе и открещивался от карт вообще не хуже гоголевского городничего.
В своём поколении Скабичевский представляет своеобразное исключение; ему принадлежит едва ли не самое яркое описание стиля игры Некрасова. Скабичевский играл в преферанс всю жизнь, преимущественно в кругу семьи («с матушкой и сестрою»), доводя этим своим занятием до слёз презрения «передовых людей» своего времени — наподобие сотрудницы «Отечественных записок» Л. Ожигиной.
Среди партнёров Скабичевского по преферансу неожиданно возникает имя первого и лучшего русского переводчика Беранже — Василия Курочкина (1831–875):
«Летом в 1875 году (т. е. за считанные недели до смерти) он жил на даче в Третьем Парголове, недалеко от моей дачи. Мы ежедневно виделись с ним, купались вместе, играли даже однажды в преферанс».
Скабичевский, впрочем, свидетельствует, что Василий Курочкин предпочитал истратить десять рублей (зимой) на блюдо земляники, чем проиграть их в карты, поэтому включать его в число настоящих писателей-игроков нет оснований.
Афанасьев-Чужбинский, Александр Степанович
(1816–1875) (настоящая фамилия Афанасьев) украинский и русский прозаик, поэт, переводчик, заядлый картёжник и живописатель карточной игры, игрок в преферанс и в банк, уличённый в шулерстве лично Н. А. Некрасовым.
А. Я. Панаева в «Воспоминаниях о домашней жизни Н. А. Некрасова» (в не входящем в основной корпус мемуаров Панаевой фрагменте) так рассказывает о визите приехавшего в Петербург «из дальней провинции» Афанасьева в дом Некрасова:
«Он обедал у нас и после обеда предложил Некрасову и Панаеву сыграть в преферанс. Играли недолго. Панаеву надо было ехать куда-то на вечер, и он уехал. А… (Панаева не называет Афанасьева полной фамилией, но она установлена с полной достоверностью) предложил Некрасову сыграть в банк.
— Я давно не играл в банк, — сказал Некрасов.
— Ну, ставьте рубль. — сказал А…, тасуя карты.
Некрасов написал мелом рубль, прикрыл карту и, пока ставил небольшие куши, всё выигрывал.
— Вот какое вам счастье, — говорил А… с досадою.
— Ну, не злитесь, — сказал Некрасов и поставил все 25 рублей, которые выиграл.
Карта его была убита.
Некрасов опять поставил 25 рублей и проиграл их.
Терминов я не припомню, но в какой-нибудь час Некрасов проиграл 1000 рублей.
Я удивилась тогда спокойствию, с которым играл Некрасов, всегда запальчивый в игре. Несмотря на уговаривание А… продолжать игру, убеждавшего, что проигравший может отыграть свои деньги, Некрасов, вставая из-за стола, сказал:
— Нет! Больше не хочу играть. Сейчас вам принесу деньги.
Получив деньги, А… уехал.
Некрасов сидел в раздумье у стола и сказал:
— Что за странность? Маленький куш ставил — выигрывал, а большой куш стал ставить — карта бита!
В это время пришли трое постоянных наших молодых гостей. Увидев, что раскрыт ломберный стол, они заметили Некрасову, что давно не играли с ним в преферанс, и стали играть, как обыкновенно, по четверти копейки.
Сдавались те самые карты, которыми метал банк А… Некрасов, взяв карты, вдруг сказал:
— Господа, позвольте эту сдачу не считать, мне нужно осмотреть карты, — и он стал рассматривать их.
Играющие и я с удивлением следили за Некрасовым, который пристально расследовал их. Когда он окончил осмотр карт, то спокойно сказал:
— Сдавайте.
Его стали спрашивать, зачем он рассматривал карты.
— Мне нужно было.
Играя, Некрасов всё время шутил.
Когда гости, поужинав, ушли, Некрасов, взяв колоду карт в руки, сказал:
— Посмотрите, каждая карта отмечена ногтем. Ай да молодец, вот для чего отпускает себе длинные ногти!»
Рассказ Панаевой выглядит в высшей степени достоверно, особенно если прочесть роман Афанасьева-Чужбинского «Петербургские игроки» (СПб., 1872; другое название — «Рыцари зелёного поля»; роман переиздан в 1893 г. с примечанием, что должно было иметься и продолжение романа, но среди бумаг покойного отыскать его не удалось) — книгу, написанную, если без большого художественного озарения, зато с огромным знанием игры и шулерских приёмов. В книге «Очерки прошлого» (три издания при жизни автора) Афанасьев-Чужбинский подробно описал карточную игру своего времени, в том числе и преферанс.
Булгаков, Михаил Афанасьевич
(1891–1940) драматург, прозаик, бильярдист и винтёр. Е. Земская, сестра Булгакова, вспоминает о том, как ещё в детстве в доме Булгаковых сменялись увлечения: «Ракетки и мячи покупали мы, старшие дети, на заработанные нами деньги. Стали постарше, не бросая крокета и тенниса, увлеклись игрой в винт». Сохранились отрывки длинного пародийного стихотворения Булгакова (от лета 1915 г.), где имелась характерная парафраза Никитина:
Земская приводит цитату из письма матери Булгакова к ней от 11 ноября 1914 г. о жизни Булгакова с его первой женой, Татьяной (урождённой Лаппа): «Нравится она с Мишкой тебе? Они живут настоящим семейным домом. Устраивают субботы; винтят (т. е. играют в карты, в винт)».
Л. Е. Белозерская вспоминает детали, важные для сценического включения картин игры в булгаковские пьесы: «Что касается тараканьих бегов, то они, с необыкновенным булгаковским блеском и фантазией, родились из рассказа Аркадия Аверченко „Константинопольский зверинец“, где автор делится своими константинопольскими впечатлениями тех лет. На самом деле, конечно, никаких тараканьих бегов не существовало» (заметим в скобках: возможно, что они всё же существовали, свидетельство тому — их нынешнее возрождение в России, однако сейчас для бегов используются крупные южноамериканские тараканы).
Ниже Белозерская пишет: «Сцена в Париже у Корзухина написана под влиянием моего рассказа о том, как я села играть в „девятку“ с Владимиром Пименовичем и его компанией (в первый раз в жизни!) и всех обыграла». Ей же принадлежит рассказ о книге А. В. Чаянова «Венедиктов, или Достопамятное событие жизни моей», посвящённой приключениям персонажа по фамилии Булгаков, его борьбе с неким посетившем Москву Сатаной по фамилии Венедиктов, у которого Булгаков выигрывает в карты… собственную душу; заметим, идея вполне гоголевская, а Гоголь был любимым писателем Булгакова.
С. А. Ермолинский, близкий к Булгакову в последние годы жизни писателя, также вставляет фразу в свои «поздние» воспоминания: «Прочный мир детства. Так казалось. Может быть, поэтому он и ходил на обветшалую „Аиду“, нацепив бантик, или когда играл в винт (как папа)». В воспоминаниях Белозерской и Ермолинского много места уделено игре Булгакова на бильярде, притом с литературным врагом — с Маяковским, игравшим, по многим данным, очень хорошо.
Сцена игры в винт в «Белой гвардии», при всей сценичности подобной картины, в пьесу «Дни Турбиных» не попала, зато попала в «Бег» сцена игры в «девятку», собственно говоря, в железку, — азартная игра для сцены всегда выигрышней медленной коммерческой.
Едва ли игра в карты занимала в жизни Булгакова много места, но была постоянным атрибутом его быта и его творчества, притом — именно игра коммерческая. В его случае (так же, как и у Леонида Андреева) это по семейной традиции был винт, с 1870-х годов существовавший в русской жизни параллельно с преферансом, но в советское время тихо угасший — возможно потому, что преферанс разделился на четыре различных типа игры, а винт эволюционировал в бридж — игру уже почти престижную.
Валентин Катаев рассказывал, как они, пятеро московских «южан» (Ильф и Петров, Катаев, Булгаков и Олеша) скидывались по рублю, и Булгаков (с молодым Катаевым на подхвате) отправлялись в казино на Тверской, чтобы с помощью рулетки превратить эти пять рублей в десять, и уже на десять рублей затовариться в Елисеевском.
Ставил всегда Булгаков. Но перед тем, как поставить этот один решительный раз, он любил посидеть в креслах и порассматривать нэпманскую обстановку. Голодный Катаев торопил его.
— На что будем ставить? — размышлял вслух Булгаков.
— На черное.
— На черное ставить нельзя, — нравоучительно говорил Булгаков. — Черное может не выиграть.
— Тогда на красное!
— Нельзя, — вздыхал Булгаков.
— Почему?
— Красное может не выиграть…
Поваляв дурака, он наконец подходил к столу и делал ставку. И (по утверждению Катаева) почти всегда выигрывал.
И они шли в Елисеевский, а потом ехали в Мыльников переулок, к голодному Ильфу…
Маяковский, Владимир Владимирович
(1893–1930) русский поэт. Известно, что Маяковский был страстный бильярдный игрок. Сохранилось описание Л. Е. Белозерской-Булгаковой (жены М. А. Булгакова) игры Маяковского и Булгакова, которого Маяковский не признавал как писателя, называл его пьесу «Белая гвардия» («Дни Турбиных») буржуазным писком и обещал привести на представление «Белой гвардии» двести человек и сорвать спектакль:
«В бильярдной зачастую сражались Булгаков и Маяковский, а я, сидя на возвышении, наблюдала за их игрой и думала, какие они разные. Начать с того, что М. А. предпочитал „пирамидку“, игру более тонкую, а Маяковский тяготел к „американке“ и достиг в ней большого мастерства. Я думала не только о том, какие они разные, но и о том, почему Михаил Афанасьевич играет с таким каменным замкнутым лицом».
По свидетельству В. Шершеневича, Маяковский любил и карты:
«Играл, кажется, во все игры, начиная с преферанса, кончая железкой и покером. Любил играть крупно и за это одобрял Некрасова».
Собственное своё отношение к игре в казино сам Маяковский выразил достаточно полно в небольшом произведении «Стих резкий о рулетке и железке», которое совершенно необходимо привести в Приложении «Литературные произведения», ибо оно не только отражает отношение Маяковского к казино, но и характеризует его как человека. Фактически, этот «стих резкий» можно считать доносом.
Маяковский набрасывался на жизнь с ожесточенной страстью. Он всё делал на высоком напряжении: писал стихи, влюблялся, играл. Чаще он играл на интерес. Но проигрыш воспринимал, как настоящую трагедию. Он заключал пари на номер трамвая или на то, сколько бородатых мужчин встретит за день, стрелял в тире на ярмарках, покупал лотерейные билеты…
Играя в городки на даче у Бриков, Маяковский успевал придумать новую строку стиха и тут же записывал её на папиросной коробке. Его поэзия также была игрой. Причём игрой на сопротивление: слову, публике, общественному мнению.
Когда в 1918 году в политехническом институте проходили выборы «Короля поэтов», Маяковский отнёсся к происходящему очень серьёзно. Поэты читали стихи — слушатели голосовали. Основная борьба за статус короля развернулась между Маяковским и Северяниным.
И если Северянин быстро уехал после выступления, безразличный к результатам голосования, то Маяковский страстно желал победы. Он метался из актёрской на сцену, следил за процессом голосования и приговаривал: «Только мне кладут и Северянину!» В тот вечер он проиграл.
Любой проигрыш поэт воспринимал как личное оскорбление. Однажды, сражаясь с художником Анненковым в крокет, он проиграл 3 рубля. Поэт расстроился не на шутку. Он не мог вынести поражения и предложил продолжить игру ночью. По его замыслу, ночь должна была добавить остроты и дать возможность разгуляться слепому случаю. Той ночью Маяковский проиграл четыре партии подряд. Долгие годы он не мог простить Анненкову свое поражение.
«Буржуйские забавы» советского поэта
Маяковский вообще любил азартные игры. Игра задавала его жизни какой-то фантастический темп, в котором он только и чувствовал себя комфортно. И дома и за границей Владимир оставался самим собой: неуёмным, ярким, щедрым.
Однажды в Берлине, куда он приехал с Лилей Брик, он встретил страстного игрока в покер, тоже русского. Они играли несколько дней подряд. Если удача была на его стороне, вся компания отправлялась в самый дорогой берлинский ресторан «Хорхер». Маяковский платил за всех. На выигрыши он покупал подарки для своей Лили.
Маяковский приезжал в Париж восемь раз. Он писал Лиле, что в Париже «скука смертная» и, если бы не карты и бильярд, ноги бы его здесь не было.
В двадцать пятом году во Франции с Маяковским произошла странная история — его обокрали. Украли двадцать пять тысяч франков, все его деньги — командировочные и личные.
Они хранились в надёжном банке, но почему-то за день до кражи Владимир снял их со счёта и положил в карман пиджака. Маяковский телеграфировал Лиле о том, что у него украли «все бумажники».
Денег Брик послать не могла, и Маяковский попросил двести червонцев в Парижском торгпредстве. Друзья поэта готовы были дать голову на отсечение, что Владимир проиграл деньги в казино.
Будучи страстным по натуре, Маяковский с жадностью отдавался каждому новому увлечению. Он любил проверять людей на способность увлекаться и рисковать. Сам он в вечной погоне за новым эмоциями ввязывался в любые рискованные эксперименты. Игра с судьбой была его главной страстью.
Из Парижа Маяковский привёз маленькую рулетку — размером с карманные часы. Он испытывал фортуну, играя с первым встречным. Но играл он не только на игрушечной рулетке. В 1923 году Маяковский, будучи в Ницце проиграл в рулетку все до последнего сантима. Случайно встретив Анненкова, и даже не дав тому опомниться, Владимир закричал: «У тебя нет 100 франков? Ужасно негостеприимная странишка! Я проигрался в пух и прах!»
Азартные игры в какой-то степени заменяли поэту игру со смертью, к которой тяготела его натура. Когда в 1916 году после неудачной попытки суицида Лиля Брик увела Владимира к себе домой, он попросил её поиграть с ним в преферанс. Они просидели за игрой до самого утра.
Маститый бильярдист
Кроме казино Маяковский был завсегдатаем бильярдных. Поэт играл в бильярд блестяще. О его таланте бильярдиста ходили легенды. Обычно он заходил в бильярдную со словами «Ищу очередную жертву».
С профессиональными бильярдистами Владимир играл редко. И не потому, что боялся их: игру всегда можно было уравновесить форой, без которой редко складывается интересная, то есть почти равная игра.
Ему претили ухищрения профессиональной игры, обязательно связанной со сложными тактическими ходами, со сверхосторожным отыгрышем и с известной долей коварства.
Но не любил он и «пустой» игры, то есть без всякой ставки. Пусть маленький «интерес», хоть полтинник, хоть бутылка сухого вина, но заинтересованность в игре должна быть.
Исключения он делал только для партнёров заведомо слабых, игра с которыми — даже при любой форе — была для них безнадёжной. Так он играл с Луначарским, который игру очень любил, пользовался любой свободной минутой, чтобы «покатать шарики», но играл чрезвычайно слабо.
У Маяковского был поразительно точный и сильный удар. Особенно хорошо он играл угловые шары, но и в середину любил положить шар «с треском». Он почти не играл «на себя», поскольку в такой игре преобладает изощрённость, которой он избегал, если была малейшая возможность играть эффектно, на публику.
В 1928 году в течение нескольких дней в покоях № 13 пермской первоклассной гостиницы «Королевские номера» жил поэт Владимир Маяковский. Он любил играть на бильярде. В 20-е годы Маяковский являлся главным игроком своего времени. Эльза Триоле — сестра жены поэта Лили Брик — рассказывала:
Маяковский вместо того, чтобы входить с людьми в деловые отношения, предпочитал играть с ними. «…прежде всего в карты, потом — на бильярде, потом — во что угодно, в тут же изобретённые игры. Преимущественно — на деньги, но также — ради всевозможных фантастических выдумок».
Поговаривают, что в свои поездки по Советской России поэт возил с собой личный стол. Скорее всего, это лишь слухи. Вряд ли партийное руководство, особенно в двадцатые годы, простило бы пролетарскому поэту такую роскошь.
Маяковский был сильным игроком. Не раз за бильярдным столом он сводил литературные счёты. Например, один из критиков, разгромивший поэта в печати, затем неосмотрительно вызвал Маяковского и к столу, не подозревая о его силе как игрока. Критик был разгромлен в пух и прах, по уговору полез под стол. Поэт не преминул «добить» противника, огласив на всю бильярдную следующий вердикт: «рожденный ползать писать не может!». Постоянно играл Маяковский и с Булгаковым, который также любил бильярд. Булгаков регулярно проигрывал.
Побеждал Маяковский не всегда. Удача и мастерство неоднократно изменяли ему. Известны его расписки, в которых он обязуется вернуть деньги, проигранные на бильярде. Когда же денег не было, либо победитель был слишком настойчив, поэт мог расплатиться будущим гонораром. Впрочем, на деньги Маяковский играл не всегда. В 1926 году на гастролях в Ялте известная актриса Рина Зелёная ко всеобщему удивлению обыграла Владимира Владимировича на следующих условиях: если выиграет Маяковский, все присутствующие ставят ему по бутылке вина, если выигрывает Зелёная — всем по бутылке выставляет Маяковский.
Приходилось поэту и лезть под стол. Вспоминает тенор, народный артист СССР Сергей Лемешев: «Как-то раз, выйдя на эстраду, я увидел его огромную фигуру. Маяковский стоял в стороне, прислонившись к входной двери и приготовившись внимательно слушать. Зная его прямой характер и неприятие сборных концертов, я не только почувствовал страшное смущение, а просто оторопел, не сразу решившись запеть. И как же я был рад, когда на следующий день Маяковский сам подошёл к ко мне, похвалил вчерашнее исполнение и пригласил меня сыграть с ним партию на бильярде!
Наслышавшись об его бильярдных рекордах, я предупредил, что буду плохим и скучным партнёром: какой, право, интерес разбить противника в два счёта! Владимир Владимирович ответил: „Ничего, я дам Вам вперёд четыре шара“. И мы пошли. Он со страшной силой разбил пирамиду, предупредив, что проигравший полезет под бильярд и что-нибудь там споёт. Мне ничего не оставалось, как принять это условие. Затем Маяковский снял четыре шара, висевших над лузами, и положил их ко мне. Дальше, к моему полному изумлению, партия сложилась для него неудачно. Случилось так, что почти после каждого удара он „подставлял“ мне очередной шар, который я без труда забивал. В результате я выиграл и не успел опомниться, как Владимир Владимирович полез под бильярд и запел басом „Песню индийского гостя“».
Поделиться книгой: