Помоги проекту - поделись книгой:
«Посредством карт в Петербурге (я не знаю, как в других европейских столицах) завязываются наитеснейшие связи, приобретаются значительные знакомства, упрочивается теснейшая дружба и, что важней всего, получаются выгоднейшие места. Приобретя опыт жизни, я очень сожалею теперь, что не посвятил себя в начале моего поприща изучению ералаша, преферанса с табелькой, пикета и палок. Кто знает, по примеру многих других, я через карты легко мог бы сделать прекрасную карьеру».
В «Литературных воспоминаниях» Панаев оставил ценные штрихи, описывающие игру Грановского, Белинского, Н. Ф. Павлова, Великопольского, а также первого русского «певца преферанса» — юмориста А. Я. Кульчицкого. В воспоминаниях А. Я. Панаевой упоминаются партнёры Панаева по игре в преферанс — Белинский, Некрасов и многие другие, в частности уличённый Некрасовым шулер-литератор А. С. Афанасьев-Чужбинский.
Что же касается достоверности мемуарных свидетельств Панаева, то точнее всего их охарактеризовал П. В. Анненков: «Панаев был большой враль, но ничего не выдумывал: он только врал по канве, уже данной ему» (Анненков П. В. Литературные воспоминания. М., 1960. С. 535.).
Написано специально для книги «Русский преферанс» Евгением Витковским.
Грановский, Тимофей Николаевич
(21.03.1813–16.10.1855) русский историк, профессор Московского университета, «западник», чья известность в качестве прототипа одного из главных «бесов» Достоевского, увы, далеко превзошла его известность как учёного (однако, всякий студент факультета журналистики МГУ помнит, что «чёрный вход» на журфак ведёт с улицы Грановского). В записных тетрадях к роману «Бесы» Достоевский именовал героя напрямую Грановским, хотя в беловом тексте романа «на всякий случай» отвёл от себя подозрение в сочинении пасквиля и указал, что Степан Трофимович Верховенский — «только подражатель» по сравнению с таким, как Грановский.
А. Я. Панаева, описывая своё пребывание в гостях у Грановских (осенью 1852 г.) ошибочно указывает, что была в гостях «за год до смерти Грановского». (
«Грановский в это время уже не ездил по вечерам в клуб, а раз в неделю у него собирались трое родственников его жены и играли в преферанс по самой ничтожной цене».
Очевидно, Грановский играл в преферанс — или, по крайней мере, в иную коммерческую игру — и в клубе; Панаева приводит по памяти монолог Грановского, где он оправдывается «за прошлые грехи»:
«Я случайно сел играть в азартную игру; один мой клубный всегдашний партнёр в коммерческую игру стал приставать ко мне, чтоб я сел за него играть, потому что он страшно проигрался. Я сел, и на несчастье мне страшно повезло, я отыграл ему половину проигрыша. На другой вечер этот же господин опять пристал ко мне, чтобы я отыграл ему и остальную половину, играя с ним в доле. Везло мне опять невероятное счастие, и я на свою долю выиграл более 1000 рублей. На эту тысячу я стал играть уже один, и мне везло до смешного…
Но, как всегда, нашла и полоса несчастья. В один вечер я проиграл несколько тысяч, — всё, что выиграл раньше, и ещё долг сделал. Ну, тут я пошёл отыгрываться и запутался… Мне теперь самому кажется невероятным, как я мог допустить себя до такого невероятного нравственного падения, — но какое заслуженное наказание я испытал, когда один шулер сделал мне предложение вступить в их компанию!.. Часто просыпаюсь ночью от кошмара: вдруг приснится, что я опять играю в клубе!..»
Не совсем ясно, скопировала ли Панаева манеру изъясняться у Верховенского-Грановского из «Бесов» Достоевского или воспроизвела подлинные слова Грановского, но сходство речи Верховенского, изобилующей восклицаниями и горестными репликами, со словами Грановского в передаче Панаевой не вызывает сомнений.
Существует множество свидетельств об игре Грановского, — однако мемуаристы, уделяя внимание именно азартным играм, оставляют без внимания его игру в преферанс. В частности, И. И. Панаев, записавший ту же «исповедь о картах» (обращённую в монолог Грановского) в своих «Литературных воспоминаниях», заканчивает её репликой: «…я даю вам слово, что не буду брать этих проклятых карт в руки…» Версия Панаевой, писавшей свои мемуары позже, вызывает больше доверия — мемуаристка совсем не была склонна «лакировать действительность».
Написано специально для книги «Русский преферанс» Евгением Витковским.
Кульчицкий Александр Яковлевич
(конец 1814 или начало 1815–1845) первый российский певец преферанса, игрок высокого класса, друг В. Г. Белинского и постоянный его партнёр по игре, а также прозаик, театральный критик и поэт-переводчик. И. И. Панаев пишет в своих неоконченных воспоминаниях:
«Кульчицкий, очень добрый малый (умерший за два года до смерти Белинского в чахотке), известен был кое-какими журнальными статейками и шуточным трактатом о преферансе. Он был искренно привязан к Белинскому и всеми силами старался угождать ему. Он приготовлял обыкновенно карточный стол за полчаса до нашего прихода, сам тщательно вычищал зелёное сукно, так что на нём не было ни пылинки, клал на него четыре превосходно завострённых мелка и колоду карт.
Когда мы с Белинским входили, Кульчицкий торжественно обращался к Белинскому, подводил его к столу и восклицал:
— Как вы находите это зелёное поле?.. Не правда ли, это радует сердце?
Белинский приятно улыбался — и мы, по требованию его, немедля приступали к делу…»
Упомянутый здесь «шуточный трактат о преферансе» — это изданная под псевдонимом П. Ремизов (надо думать, ударение в этом псевдониме следует делать на втором слоге, а инициал «П.» означает «преферанс» (ср. с поистине космическим образом Преферанса у Некрасова в трилогии «Преферанс и солнце» книга «Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс» (СПб., 1843),
Как пишет об этой книге современный нам исследователь Л. А. Ходанен, в «Философии преферанса» (ч. I) иронически обыграна шеллингианская терминология; «Историю преферанса» (ч. II) составляют забавные анекдоты об игре «в пульку» римских цезарей и других знаменитостей.
Кульчицкий был не только близким другом Белинского, но также и свидетелем со стороны невесты на венчании Белинского, и, надо полагать, заслуживая положительную оценку «неистового Виссариона», брошюра о преферансе была в значительной мере написана для удовольствия и развлечения собственно Белинского. После анонимного учебника 1841 г. (воспроизведённого в книге Д. Лесного «Русский преферанс») книга Кульчицкого была первым русским художественным произведением, целиком посвящённым преферансу, и едва ли не первым таковым в мировой литературе, ибо в Австрии (точнее, в Вене), откуда, как я полагаю, пришёл в Россию преферанс (венск. «преферль»), пока ничего подобного найти не удалось.
Если бы не дружба с Белинским, имя Кульчицкого могло оказаться в XX в. начисто забытым. Благодаря необходимости сносок к сочинениям Белинского и воспоминаниям о нём, имя Кульчицкого сбереглось в литературе на «маргинальном положении», однако даже для фундаментального справочника «Русские писатели 1800–1917» (М., 1994. Т. 3) портрет Кульчицкого разыскать не удалось.
Мемуаристы, не воспринимая Кульчицкого всерьёз как писателя, единодушно отзывались о нём как об исключительно искусном игроке в преферанс, и только в преферанс.
Книга Кульчицкого «Истины об игре в преферанс», опубликованная им под псевдонимом Ремизов, приводится целиком в Приложении Литературные произведения.
Григорьев, Пётр Иванович
(он же Григорьев I, или старший) (1806 или 1807–1871) драматург, актёр и композитор, один из соавторов Н. А. Некрасова в работе над водевилем «Похождения Петра Степановича, сына Столбикова» (1842). Знакомство их произошло ещё в «допреферансную эпоху», по крайней мере, в 1841 г. 2 мая 1841 г. в Александринском театре в бенефис Григорьева был поставлен водевиль Некрасова (взявшего на этот раз псевдоним «Наум Перепельский»).
Блестящий артист, друг П. А. Каратыгина, участник первой постановки «Горя от ума» (январь 1831 г.), где играл роль Скалозуба, с начала 1830-х годов Григорьев становится популярен как автор водевилей. В 1844 г. Григорьев публикует и ставит на сцене Александринского театра водевиль «Герои преферанса, или Душа общества» — видимо, первый образец «игры в игре», где в качестве стержня сюжета использован преферанс.
Водевиль пользовался успехом не только в связи с всеобщим «преферансобесием», захлестнувшим Россию в начале 1840-х годов, но и с высокими сценическими достоинствами, — в Петербурге, по свидетельству П. А. Плетнёва (Современник. 1845. Т. 37. С. 89), комедия «привлекла в театр почти весь город». В мини-водевиле Н. А. Некрасова «Преферанс и солнце» мы находим слова:
«…Всё преферанс да преферанс, думаю я… Недаром и в книгах смеются, и комедию сочинили» (Речь идёт о книге А. Я. Кульчицкого (П. Ремизова) «Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс» (1843) и о водевиле Григорьева).
Герои водевиля Григорьева носят «говорящие» фамилии: Андрей Прикупка, Богдан Пас, Артемий Пулькин, Самсон Козыревич, Леопольд Минус и т. д. О главном герое пьесы — Андрее Андреевиче Прикупке — прямо сказано: «служащий в казённом месте и живущий преферансом», реплики и краткие монологи героев вращаются почти исключительно вокруг игры, и зрителю, не знакомому с преферансом (притом в правилах «кодекса 1841 г.»), они непонятны вовсе:
«Г-жа Пулькина. Ну, ну, хорошо, завтра всё решим… представьте же, что вчера со мной случилось! Сели мы en trois на одну пульку: Иван Иваныч сидит тут, я здесь, а там злодей Козыревич… Иван Иваныч объявил черви, мы оба в вист, каждый за себя. Мне сдают туза и даму червей, туза бубён, сам-третей туза треф и туза пик с маленькими. Ну, просто, такой страшный вист, что я должна обремизить того или другого, и ещё мой же ход!
Ал. Прикупка. Да-с… с таким вистом…
Г-жа Пулькина. Ничего не бывало! Как назло, все масти разделились так, что трёх тузов моих побили козырями и я осталась без одной!
Ал. Прикупка. Возможно ли! А дама червей?
Г-жа Пулькина. Её подвели под короля! Удивительное несчастие! Это просто единственный вист в Петербурге! За то я целых два дня бесилась ужасно! Проклинала и преферанс, и мужа, и всё на свете…»
Любой играющий в преферанс поймёт, какая ужасная трагедия расклада описывается г-жой Пулькиной: не играя, но всего лишь вистуя при описанных картах — четыре туза! — и обязуясь взять всего-то две взятки, — остаться без одной, да ещё при дорогой игре в червях (правила XIX в.). Чиновнице Пулькиной и вправду было от чего прийти в расстроенные чувства. (Отметим в скобках, что, играя без ошибки, не «портача», г-жа Пулькина ни при каком раскладе обремизиться с названными картами на руках никак не могла.) Некоторые элементы разговорного жаргона старинного преферанса зафиксированы только в пьесе Григорьева:
«(Голос Козыревича.) Позвольте: я играю в красных!
(Голос Прикупки громче.) А я играю в прекрасных!»
Иначе говоря: объявленную Козыревичем игру в бубнах Прикупка перебивает, объявляя игру в червях.
В третьем действии водевиля апофеоз напряжения достигается тем, что на сцене идут сразу две игры: справа — относительно спокойный преферанс, слева — Леопольд Минус (заметим, поляк) мечет банк, притом в процессе действия выясняется, что он шулер, его уличают по тексту оброненного им письма от «друга Людоедова». Налицо, по меньшей мере, две параллели с только что вышедшими на сцену пьесами Гоголя: прыжок в окно в финале пьесы (премьера «Женитьбы в Петербурге» — 9 декабря 1842 г.), банк на сцене (премьера «Игроков» в Петербурге — 26 апреля 1843 г.).
Всё, что выиграно в честный преферанс, в одночасье проигрывается шулеру в запрещённый законами банк, коммерческая игра противопоставлена азарту. Впрочем, игра в преферанс идёт тоже не грошовая, а по 30 копеек серебром, т. е. по 1 рублю 5 копейкам ассигнациями, — ставка больше чем в 100 раз превышает ту, по которой садится играть старуха в «Двух гусарах» Льва Толстого. В водевиле непрерывно обыгрываются термины преферанса XIX в. — «малинник», т. е. высшая игра, ибо в малиннике черви водятся, однако ни мизер, ни игра без козыря — в «кодексе 1841 г.» и то и другое правило присутствует (только «мизер» именуется «бедностью») — не появляются; иначе говоря, Григорьев заставляет героев играть в самый простой для своего времени преферанс. Не удивительно, что с изменением правил игры водевиль Григорьева исчез со сцены — для зрителя, не знакомого со страстями некрасовского «малинника», действие стало совершенно непонятным.
Для любознательного читателя текст пьесы приведён целиком в Приложении «Литературные произведения».
Гол, А…
(середина XIX в.) под таким псевдонимом в 1847 г. была издана книга «Преферанс, или Картины домашней жизни с 8-ми часов вечера до 3-х часов ночи с медико-философическими рассуждениями о пользе и вреде преферанса». Книга эта с многочисленными приложениями (по большей части не имеющими отношения к преферансу и относящимися к «допреферансной» эпохе) была в 1993 г. переиздана московским издательством «Авангардъ» совместно с тульской фирмой «Филин». А оригинальное издание считается библиографической редкостью, и стоит немалых денег.
В предисловии к этому миниатюрному изданию А. Филиппов пишет об авторе: «Рискну предположить, что это Александр Петрович Голицынский — врач и прозаик, чьей излюбленной темой была „душевная неразвитость людей, бессмысленно губящих окружающих из праздности и каприза“. В „Библиографическом словаре русских писателей“, изданном в 1989 г., ему посвящены две колонки». Дальше А. Филиппов приводит довольно подробную справку на А. П. Голицынского (1817 или 1818–1874) из словаря «Русские писатели 1800–1917» (М., 1992) и признаётся: «Прямых указаний на то, что авторство „Преферанса…“ принадлежит А. П. Голицынскому, нет, но совпадение инициалов, времени, тем, наличие профессионального медицинского образования говорит, что
Между тем человек, скрывшийся за псевдонимом «А. Гол…» (любой из Голицыных, Головачёвых или же человек, чьё имя не имело к этим инициалам никакого отношения, что кажется наиболее вероятным), оставил нам один из самых ярких художественных документов первого русского золотого века преферанса, пришедшегося на 1840-е годы.
Евгений Витковский для книги «Русский преферанс» Дмитрия Лесного. Текст книги «Преферанс, или Картины домашней жизни» приведён целиком в Приложении «Литературные произведения».
Андреев, Леонид Николаевич
(1871–1919) русский писатель. Заявил о себе как беллетрист в 1898 г., а уже в 1899 г. в газете «Курьер» был опубликован его рассказ «Большой шлем» — классика русской картёжной беллетристики. Короленко усмотрел в нём «лёгкое веяние мистики»: собственно игры автор «Детей подземелья» не разглядел в рассказе вовсе; между тем ситуация, описанная в нём, совершенно реалистична и каждый игрок знает об одном-двух подобных случаях; игрок в винт много лет ждёт, что на руки ему придут «верные» 13 взяток, успевает их объявить как «большой шлем» в безкозырях — и умирает от удара, так и не узнав, что игра (зависевшая от прикупа, которого он так и не увидел) была бы им сыграна.
Судя по всему, Андреев на всю жизнь сохранил привязанность именно к этой единственной, притом — что характерно — коммерческой игре. В письме к С. С. Голоушеву от 4–5 ноября 1917 г. есть слова: «Это только мама от молнии отмахивается руками; недавно, при осаде Зимнего, она также отмахнулась рукой при слишком громком орудийном выстреле (едва ли не легендарный залп „Авроры“. — Е. В.). Сейчас играем в винт и смеёмся».
В письме к матери, А. Н. Андреевой (1851–1920), не слишком образованной, насколько можно судить по орфографии её собственных писем, женщине, от 15 марта 1918 г. есть слова: «Как я рад был бы посидеть с тобою вечерок за винтиком (я с тех пор не играл!)».
В дневнике последнего года жизни Л. Андреева в Финляндии есть записи: 9 апреля 1919 г. вечер: «А у меня болит голова и вместо работы — сажусь в винт». 20 апреля 1919 г., Пасха, ночью: «Вчера, после разговен, когда играли в домашний винт с Фальковской, у меня схватило сердце раз и другой». В воспоминаниях Марии Иорданской (1879–1965) «Эмиграция и смерть Леонида Андреева» (1920, опубликованных тогда же в Нью-Йорке) есть строки: «Накануне смерти ему стало лучше. Вечером он, Анна Ильинична и бабушка втроём играли в винт. За отсутствием четвёртого партнёра с болваном. Последняя запись на столе ещё сейчас не стёрта» (Анна Ильинична Андреева (1885–1948) — вторая жена Л. Андреева, «бабушка» — мать Л. Андреева, умершая немногим позже).
Писатель умер 12 сентября «от паралича сердца», как гласит запись врача в свидетельстве о смерти. Заполняет промежуток между «Большим шлемом» и выстрелом «Авроры» свидетельство В. Ходасевича в очерке «Московский литературно-художественный кружок»: «Дело было в 1907 году… Изредка появляется сам Леонид Андреев — в зелёной бархатной куртке, шумный, тяжёлый, с тяжёлым взглядом». Он же пишет о «Кружке» там же: «В читальню заходили редко и главным образом для того, чтобы вздремнуть или подождать, когда соберутся партнёры в винт или в преферанс». Но в основном Леонид Андреев играл в винт с членами своей семьи:
Боткин, Василий Петрович
(1812–1869) очеркист, критик, сын крупного московского чаеторговца, старший брат знаменитого врача С. П. Боткина; «знаток классической литературы по всем отраслям искусства» (характеристика П. А. Бурышкина в книге «Москва купеческая»), по убеждениям — явный романтик (переводчик Э. Т. А. Гофмана!), волей обстоятельств оказавшийся в лагере дремучих реалистов — «современниковцев». Женатый на сестре Боткина Афанасий Фет, впрочем, пишет об этом купце-публицисте:
«Я не встречал человека, в котором стремление к земным наслаждениям выказывалось с такой беззаветной откровенностью, как у Боткина… Нигде стремление это не появлялось в такой полноте, как в клубе перед превосходною закускою»
К числу «земных наслаждений» Боткина определённо принадлежал преферанс: «…Приход Тургенева остановил игру в преферанс, за которым сидели Белинский, Боткин и другие». Притом Боткин входил в число постоянных партнёров Белинского. Панаева приводит множество примеров скупости Боткина, однако нужно помнить, что купеческий род Боткиных происходил из посадских людей города Торопца и в семье был обычай считать деньги на гроши, мирясь, впрочем, с крупными тратами. О людях, подобных Боткину в России, пишет П. А. Вяземский в «Старой записной книжке»: «„Он приятный игрок“ — такая похвала достаточна, чтобы утвердить человека в обществе».
Современный нам исследователь пишет о Боткине:
«Своему образу жизни, воплотившему сочетание позитивизма с артистизмом и изощрённым сибаритством, Боткин не изменил и на смертном одре: умирая почти слепым и парализованным, он устраивал у своей постели великолепные музыкальные концерты и лукулловы обеды и утверждал: „Райские птицы поют у меня на душе“»
Не оставив слишком заметного следа в литературе, В. П. Боткин останется в истории XIX в. как истинный «человек играющий» своего времени, как один из первых русских преферансистов.
Буковский, Владимир Константинович
(30 декабря 1942, Белебей, Башкирская АССР, СССР — 27 октября 2019, Кембридж, Великобритания) правозащитный деятель и писатель. В 1976 г. прямо из лагеря был на самолёте выдворен из СССР (точнее, обменян на секретаря компартии Чили Луиса Корвалана). В его книге «И возвращается ветер…» (1978) есть ценный материал о жизни в советских концлагерях, в частности о карточной игре уголовных заключённых:
«…Играть с ними бессмысленно — карты меченые, а уж трюков всяких они знают бессчётное множество. Есть такие специалисты, что вынут тебе любую карту на заказ с закрытыми глазами. Они живут картами: целый день их крутят в руках, тасуют, перебирают, чтобы не потерять сноровку, и, уж если выберут жертву — разденут донага. Но и отказаться теперь значило бы проявить слабость. Не те будут отношения, а мне с ними жить почти три года.
— Давай, — говорю я, — только в преферанс. Народу достаточно, запишем пульку — на всю ночь хватит.
Тут он смутился. Преферанс — игра не воровская. Сразу видно, что он никогда в неё не играл. Но и отказаться ему позорно — какой же он вор, если играть отказывается?
— Землячок, ты хоть объясни, что за игра такая, как в неё играть?
Я объяснил. Сели неохотно — куда им деваться? Естественно, через часок ободрал я их как липку. Преферанс — игра сложная, почти шахматы, долго надо учиться, чтобы понять. Пытались они по ходу дела мухлевать — я даже бровью не повёл. Мухлюй, не мухлюй, а если игру не знаешь — не выиграешь. Тем более в преферанс.
— Ну, вот, — говорю я. — Вещи свои заберите, они мне не нужны. А теперь давайте я вас по-настоящему научу, как играть».
Ходасевич, Владислав Фелицианович
(1886–1939) русский поэт и литературовед, специалист по творчеству Пушкина и автор лучшей книги о Державине; как и они, профессиональный игрок. В книге Н. Берберовой (вдовы Ходасевича) «Курсив мой» приводится «хронология жизни», своеобразная автобиография Ходасевича, где сам он пишет на 1906, 1907 и вплоть до 1911 года отдельно: «Карты».
Об игре Ходасевича в эти годы можно судить отчасти по его статье «Московский литературно-художественный кружок»; играл он в любительский преферанс (см. воспоминания Ходасевича о В. Я. Брюсове, в доме которого постоянно шла игра, в книге «Колеблемый треножник»). В этот момент жизни карты служили для Ходасевича порой единственным источником средств к существованию.
В начале 1920-х гг. Ходасевич уехал из России, с середины 20-х поселился в Париже, где вновь превратил карты в своё постоянное занятие, однако вместо московской железки и преферанса играл в покер и бридж (подробно см. в публикации: «Переписка В. Ф. Ходасевича с А. В. Бахрахом»), постоянными партнёрами его были Бахрах и Хассан Шахид Сураварди (1890–1965), индус, вполне обрусевший, и в Париже живший на положении именно русского эмигранта — позднее Сураварди вернулся в Индию (точнее, в Пакистан), где занялся политической деятельностью; имя его в связи с картами или бриджем упоминается в записях Ходасевича постоянно. Судя по списку партнёров и по тому, что главной в эти годы для него была «не азартная» игра бридж, Ходасевич играл в Париже «ради искусства», которое он постиг и полюбил и от которого уже не мог оторваться.
Московский Литературно-Художественный Кружок
Объединение московских литераторов, существовавшее в начале XX века. Большое место в жизни Кружка занимала карточная игра, доставлявшая ему средства к существованию. Вот как описывает жизнь кружка В. Ф. Ходасевич в книге «Колеблемый треножник»:
«…Была у Кружка библиотека с читальней. И то и другое было поставлено образцово. В библиотеке имелось много ценных и даже редких изданий, в читальне получались газеты и журналы в большом количестве, русские и иностранные. Однако рядовые члены Кружка сравнительно мало пользовались этими благами, потому что старыми книгами не слишком интересовались, а новые предпочитали покупать, чтобы поскорее быть „в курсе литературы“. В читальню заходили редко и главным образом для того, чтобы вздремнуть или подождать, когда соберутся партнёры в винт или в преферанс. В последние годы Брюсов затеял издавать „Известия Кружка“ — нечто вроде критического и историко-литературного журнала. Вышло всего книжек десять, довольно скучных и бессодержательных.
Гораздо более жизни сосредоточено было в кружковской столовой. Часам к двенадцати ночи она всегда наполнялась. Съезжалась вся интеллигентская и буржуазная Москва — из театров, с концертов, с лекций. Здесь назначались свидания — литературные, деловые, любовные. Официально считалось, что цель столовой — предоставить дешёвые ужины деятелям театра, искусства, литературы, но на самом деле было не так. Действительно нуждающихся в столовой Кружка никто, кажется, не видал, а дешёвые ужины запивались дорогими винами. Вина и люди естественно распределялись по столикам. Золотые горла бутылок выглядывали из серебряных вёдер со льдом — на столиках Рябушинских, Носовых, Гиршманов, Востряковых.
Здесь ужинали не шумно и не спеша. Шум, говор, приходы, уходы, писание стихов и любовных записок, тревога, порой истерика — господствовали за столиками „декадентов“, где коньяк и мадера считались „национальными“ напитками; коньяк принято было пить стаканами, иногда — на пари: кто больше? Поодаль располагались „знаньевцы“ и „реалисты“, в большинстве поклонники Удельного ведомства. Почему-то всегда мне казалось, что как гимназисты хотят быть похожи на индейцев, так реалисты — на охотников (может быть — в честь Толстого и в память Тургенева). Им не хватало только собак и ружей.
Некоторые плохо умели обращаться с ножом и вилкой и пускали в ход натуральные пятерни — может быть, опять-таки из желания быть ближе к природе. С этого столика поминутно доносилось: „Лев Николаевич“, „Антон Павлович“ или коротко — „Леонид“: все старались прихвастнуть близостью к Толстому, Чехову, Леониду Андрееву. Изредка появлялся сам Леонид Андреев — в зелёной бархатной куртке, шумный, тяжёлый, с тяжёлым взглядом. Перед ним заискивали — он был похож на своего „Человека“, окружённого „Гостями“.
Однажды видел я там Скитальца — как бы живое удешевлённое издание Максима Горького: те же сапоги, блуза, ременный пояс, но на лице — незначительность, даже замечательная. Около часа ночи появлялся Л. М. Лопатин, и тогда как бы начинал бытие своё стол профессорский, тихий, скучный, с бутылкой „благоразумного Бордо“ и многими бутылками сельтерской. Журналисты смешивались с артистами, с писателями, с профессорами, семеня от столика к столику и стараясь показать, что они везде — свои люди.
Иногда вваливался Дорошевич, изображавший барина и европейца. Нюхая табак и всех хлопая по плечу, всем говоря „ты“, походкой Тараса Бульбы, лысый и сивоусый, прохаживался милый старик Гиляровский, стараясь придать свирепое выражение добрейшему своему лицу. Были ещё столы общественных деятелей. За ними порой появлялись именитые гости, члены Государственной Думы, приезжавшие из Петербурга, чтобы подобно былым гусарам,
За этими столиками говорилось, должно быть, столько же, сколько за всеми остальными вместе. Речи были предерзкие и чуть ли не революционные, но не надобно было пугаться их. Вновь говоря словами поэта,
Часам к четырём ночи жизнь в столовой начинала замирать, но бурно ещё продолжалась в самой живой части Кружка — в карточных комнатах, о которых расскажу… заглянем в нижний этаж, туда, где узенький коридор ведёт мимо кассы в биллиардную. Здесь полумрак, освещены лишь зелёные плоскости биллиардов. Тихо, никого уже нет. В углу дремлет маркёр. М. П. Арцыбашев, автор „Санина“, один пощёлкивает шарами.
Помню, как сейчас. Я сижу между Толстым и Достоевским. Толстой ставит в банк три рубля, я открываю восьмёрку, он пододвигает мне карту и зелёную трёшницу. Я оставляю её в банке. „Карту“, — говорит Достоевский и тоже открывает восьмёрку. Тотчас, однако, он брезгливо приподымает трёшницу, держа её за угол кончиками ногтей, и цедит сквозь зубы:
Такую грязную бумажку я не приму.
Остолбенев, я не успеваю ему ответить, как Толстой вмешивается:
Эту бумажку я пустил.
Достоевский: В таком случае вы её и перемените.
Толстой: Даже не подумаю. Я её не сам делал.
Достоевский: Весьма вероятно. Но, может быть, вы сами её замуслили?
Разгорается ссора, во время которой Толстой грубит, а Достоевский язвит и нервничает, покрываясь красными пятнами.
Всё это — не ложь и не бред. Просто действие происходит в игорной зале Литературно-Художественного Кружка, в 1907 или 1908 году, и участвуют в нём не те самые Толстой и Достоевский, а их сыновья, впрочем — уже пожилые: Сергей Львович и Фёдор Фёдорович. Кончается всё тем, что окружающие, потеряв терпение, зовут дежурного директора, который решает спор в пользу Толстого. Достоевский встаёт и уходит. Игра продолжается.
Огромное помещение (особняк Востряковых на Большой Дмитровке, куда Кружок переехал, кажется, в 1904 году), большой штат служащих, литературные и исполнительные собрания, спектакли, ёлки, библиотека, благотворительная деятельность — всё это далеко не покрывалось членскими взносами, входной платой с гостей и доходами от буфета.
Как ни было это конфузно, Кружок жил и мог жить только картами — да не какими-нибудь невинными коммерческими играми, а „железкой“. Железка начиналась часов в десять вечера и продолжалась до семи утра, а некоторые периоды даже до часу следующего дня. После половины второго ночи за пребывание в игорной зале взимался прогрессивный налог, так называемый „штраф“, начинавшийся с 30 копеек и к пяти часам утра достигавший тридцати с чем-то рублей с персоны. Штрафами Кружок существовал и даже богател. Под конец располагал он значительным капиталом. Нельзя отрицать, что карточная сторона кружковской жизни преобладала над прочими.
Ежевечерне составлялось в среднем до десяти столов. За каждым сидело десять или двенадцать игроков, окружённых плотной стеной понтёров „со стороны“. В общем, за ночь через игорную залу проходило, должно быть, человек триста. Столы были серебряные, за которыми минимальная ставка была в один рубль, золотые, где счёт шёл на пятёрки и один стол — бумажный, со счётом на двадцатипятирублёвки.
За бумажными играли московские богачи, изредка — профессионалы. Тут игра шла тихо, сосредоточенно, почти без участия посторонних, „стоячих“ игроков. Шум и жизнь бурлили вокруг столов золотых и серебряных. Между столами важно расхаживал в зелёном фраке своём толстый, рыжий „карточник“ Василий. На обязанности его было — составлять столы, то есть записывать желающих играть и созывать их, когда соберётся достаточное количество, он же приносил и распечатывал карты (каждый вечер на каждый стол подавалось до десяти новых, нераспечатанных колод) и взимал за них плату, по два рубля с человека.
Проигравшись, можно было занять у него до завтра несколько сот рублей — под великою, но общеизвестною тайной от дирекции и под колоссальную „благодарность“. Его удалили, когда он уже был богатым человеком.
Поделиться книгой: