Помоги проекту - поделись книгой:
Гоголь, Николай Васильевич
Фамилия при рождении Яновский, с 1821 года — Гоголь-Яновский; 20 марта [1 апреля] 1809 года, Сорочинцы, Миргородский уезд, Полтавская губерния — 21 февраля [4 марта] 1852 года, Москва) — русский прозаик, драматург, поэт, критик, публицист, признанный одним из классиков русской литературы. Происходил из старинного дворянского рода Гоголь-Яновских.
Цитирую статью Евгения Черных об азартных играх в жизни писателя.
Николая Васильевича Гоголя современники считали человеком без страстей.
В XIX веке все знаменитости коротали время за картами. Грибоедов, Лермонтов, Достоевский, Некрасов, Толстой, Чехов, другие писатели, поэты, дипломаты, политики, помещики… Телевизоров, компьютерных игр, Интернета, прочих новомодных «убийц времени» тогда не было, вот и развлекался народ, как мог. Какие страсти кипели, какие состояния проматывались! Пушкин за игрой забывал о любовных свиданиях, ставил на кон и проигрывал свои вирши, даже целые главы «Евгения Онегина»! А когда погиб от руки Дантеса, сам царь оплатил его большие карточные долги.
И только Гоголь оказался в этом славном ряду игроков «белой вороной».
Мать вспоминала, что дома подростком он вынужден был садиться за бостон, когда в их женском обществе не хватало четвертого: «Он никогда не любил карт, а впоследствии времени и в руки их не брал». Это подтверждал и его близкий друг А. Данилевский: «Любимых игр у Гоголя в детстве не было, как впоследствии он не любил никакого спорта, верховой езды и пр. До некоторой степени нравился разве что биллиард.» Да и в него играть не умел, утверждал приятель С. Аксаков, автор «Аленького цветочка».
Но чтобы понять, что значили карты для наших классиков, читайте, господа, Гоголя.
Николай Васильевич с младых лет обожал Пушкина. Гимназистом тщательно переписывал для себя на самой лучшей бумаге его поэмы. Прибыв после гимназии в Петербург завоевывать мир, провинциал тотчас отправился к боготворимому Александру Сергеевичу. Чем ближе подходил к заветному дому, тем больше охватывала его робость. У самых дверей резко повернул назад, в ближайшей кондитерской хватил для храбрости рюмку ликера и двинулся на приступ.
— «Дома ли хозяин?»
— «Почивают!» — ответил слуга. Хотя было далеко за полдень.
«Верно, всю ночь работали?» — участливо спросил юноша, твердо уверенный, что гений только тем и занят, что творит в ночной тиши бессмертные строки, а днем спит.
«Как же, работал, — проворчал слуга. — В картишки играл.»
Гоголь признавался потом, что это был первый удар, нанесенный его школьной идеализации. Но этот удар сослужил великую службу русской литературе.
В Доме-музее Гоголя на Никитском бульваре, где он прожил последние годы, есть «зал воплощений». Гоголь там стоит среди своих персонажей с пером-свечой: то ли вот-вот сожжет вторую часть «Душ», то ли его озарило и писатель приступает к новой повести.
«Все мы вышли из гоголевской „Шинели“», — утверждал классик. Скучный был человек Башмачкин. «Даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению.» Но, ценой большой экономии справлена новая шинель. Сам помощник столоначальника приглашает Башмачкина на чай. Чиновники похвалили обновку. А потом бросили Акакия Акакиевича, обратившись по привычке к столам для виста. Тут бы и идти праведному Башмачкину восвояси. Так нет, дернула нелегкая, подсел к играющим. Лишь заполночь покинул теплую компанию. И в темноте вытряхнули его грабители из новой шинели. А не присядь Акакий Акакиевич за карточный стол, вернись засветло домой, и не из чего было бы выходить всей отечественной литературе.
Как-то при Гоголе рассказали про мелкого чиновника, страстного охотника на уток. Необычайной экономией, усиленными трудами сверх должности накопил он 200 рублей на покупку фирменного лепажевского ружья. И в первый же день утопил его в Финском заливе, подкрадываясь на лодке к пернатой добыче. Вернулся чиновник с охоты, лёг в постель и больше не вставал: горячка! К жизни беднягу возвратили друзья, скинувшиеся на новое ружьишко. Все смеялись над историей, только Гоголь был задумчив… Так родилась «Шинель».
И в бессмертном «Ревизоре», первопричина вселенского скандала — карты.
…Молодой чиновник отправился из столицы к родителю в Саратовскую губернию. Да повстречал в Пензе пехотного капитана. Тот в четверть часа обобрал его в штос. Пришлось бедолаге неделю куковать в захудалой гостинице. Дожидаясь от батюшки денег на дальнейшую дорогу и с вожделением заглядывая при голодном брюхе в чужие тарелки. Тут-то его и заприметили неразлучные друзья Бобчинский с Добчинским. И пошла писать губерния: «К нам едет Ревизор!»
Цензура боялась пропускать комедию. «Если бы государь не оказал своего высокого покровительства и заступничества, то, вероятно, „Ревизор“ не был бы никогда игран или напечатан,» — писал Гоголь матери. Николай Первый сам прочитал рукопись и дал добро. Царь неожиданно появился на премьере, досидел до конца, от души смеялся: «Ну, пьеска, всем досталось, а мне — более всех!»
Идею комедии обнищавший Гоголь буквально вымолил у Пушкина. «Сделайте милость, дайте хоть какой-нибудь сюжет, смешной или несмешной, но русский чисто анекдот… Ради Бога, ум и желудок мой оба голодают.»
Добрый Пушкин подарил младшему товарищу готовый сюжет, который планировал воплотить сам. Даже план составил: «Криспин (Свиньин) приезжает в губернию на ярмонку, его принимают за… Губернатор честный дурак. Губернаторша с ним проказит. Криспин сватается за дочь.» За сюжетом стояли две реальные истории. В городе Устюжне Новгородской губернии проезжий господин выдал себя за чиновника министерства и обобрал жителей. В Бессарабии писатель Павел Свиньин также представлялся важным петербургским чиновником… Но о картах там речи не шло.
Пушкину же принадлежала и идея «Мертвых душ». В кругу друзей Александр Сергеевич смеялся: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя.»
В гениальных «Мёртвых душах» все тоже завязано на картах. Чичиков по приезде в город Н. попадает на вечер к губернатору. Толстые солидные люди сели за зелёный стол и не вставали до ужина. За вистом гость и познакомился с Собакевичем, Маниловым (описание игры у губернатора хрестоматийно!) На другой день отправился к полицмейстеру, где с трёх часов засели за вист и играли до двух ночи. Там его свели с Ноздрёвым. Тот решил поправить дела за счёт херсонского помещика и пригласил в имение. Поиграть. Но его карты показались гостю краплёными. От банчишка пришлось отказаться. Однако искус Чичикова был велик. И прозвучала фраза: «Давненько не брал я в руки шашек!» Из всех героев «Мёртвых душ» только скряга Плюшкин игнорировал карты. Офицеров поголовно считал картёжниками. По иронии судьбы, дочь сбежала с военным. И сын, определившись в полк против воли отца, проигрался вчистую. Плюшкин вместо денег послал ему родительское проклятье, а дочь лишил наследства.
Дела же Чичикова шли в гору. Общество считало его миллионщиком. Но все карты спутал подлец Ноздрёв. Заявив прилюдно на балу, что души-то у херсонского помещика мертвые. Фиаско!
А не садился бы играть с шулером на мёртвые души (пусть и в шашки, коль карты у Ноздрёва были краплёные), глядишь, и не всплыла бы история с мертвецами. Обтяпав свои делишки, Чичиков непременно вышел бы в дамки!
«Коляской» Николая Васильевича восхищались Толстой и Чехов. Аристократ Чертокуцкий выиграл ту коляску в карты. И на обеде у генерала пригласил назавтра господ офицеров осмотреть её. Засобирался даже домой, чтоб приготовиться к приёму гостей. Да у генерала расставили ломберные столики. Затянувшийся вист перемежался пуншем. Так что теплую компанию покинул лишь в три ночи. Очень помнил, что выиграл много, да руками ничего не взял. Дома спокойно заснул, забыв о гостях. А когда господа офицеры наутро нагрянули в имение, спрятался в коляске. Где его и нашёл генерал. Конфуз!
Но однажды карты сыграли добрую службу. В «Пропавшей грамоте». Чтоб вернуть похищенную грамоту царице, казак вынужден был трижды перекинуться с ведьмами в дурня. И, представьте, выиграл добрый христианин у нечистой силы.
А ещё перу Гоголя принадлежит пьеса, где действующие лица — сплошь мужчины. И никакой любви! Вещь, пожалуй, единственная в мировой драматургии, не считая творений соцреализма о премиях, бригадном подряде. Это комедия «Игроки» о карточных шулерах. Сюжетец закручен — современным детективам не снилось! Комедия более полутора веков не сходит со сцены. (На мой взгляд, это лучшее произведение про игру — всех времён и народов — ДЛ).
А не получи юный Гоголь моральный удар от картёжника Пушкина, не заинтересуйся этой страстью, пожалуй, не было бы великих произведений.
Спросите, почему Николай Васильевич сам не играл? Объясненье, полагаю, простое. Великий игрок Пушкин признавался в «Евгении Онегине»:
Об этой великой, всепожирающей страсти писал и Лермонтов.
А что же Гоголь? Викентий Вересаев, составивший полное жизнеописание писателя по свидетельствам его современников, пришел к горькому выводу: «Бледным, золотушно-вялым призраком проходит Гоголь через жизнь. Никаких общественных исканий, никакого бунтарства даже в ранней юности; никакой страсти, никакой даже самой обыденной любви к женщине…»
Человек без страстей! Какие уж тут карты…
Но как удавалось ему описывать всё это, не имея собственного опыта?
«Никогда… не покидала его лица постоянная, как бы приросшая к нему, наблюдательность, — вспоминал литературный критик Павел Анненков. — Зоркий глаз его постоянно следил за душевными и характеристическими явлениями в других. Для Гоголя ничего не пропадало даром. Он прислушивался к замечаниям, описаниям, анекдотам, наблюдениям своего круга… Мог проводить целые часы с любым коннозаводчиком, с фабрикантом, с мастеровым, излагающим глубокие тонкости игры в бабки… Собирал сведения от этих людей в свои записочки, — и они дожидались там случая превратиться в части чудных поэтических картин.»
Вот и весь секрет гения.
В своё произведение «Игроки» Николай Васильевич Гоголь сумел вложить всё: драму, юмор, интригу, сатиру.
Пьеса не была неожиданной. Пагубное социальное явление, в виде карточного мошенничества, процветало в XIX веке в Российской империи буйным цветом. Шулерство перестало быть постыдным делом. Наоборот, оно вышло из светских салонов и отправилось в путешествие по российским городам, обирая недалёких провинциальных дворян, чиновников, купцов.
Для многих карточных шулеров такой способ обогащения стал нормой жизни. Нередко жулики объединялись в настоящие беспринципные банды, преследующие одну цель — обобрать очередную жертву.
По умению играть нередко составлялся общий портрет нравственного достоинства человека. Фраза: «Он приятный игрок» — была похвалой, и производила благоприятное впечатление в светском обществе. Между тем дворянство нередко проматывало целые состояния, проигрывая имения, фамильные драгоценности, крепостных. Карточные долги стали обычным делом.
Эту тему автор затрагивал и в других своих произведениях: в «Ревизоре», в «Утре делового человека», в «Мертвых душах», в «Пропавшей грамоте».
Но в «Игроках» писатель копнул глубже. Он изучал картёжные термины и фразы, и вносил правки, даже когда пьеса уже печаталась и ставилась на сцене. Будучи за границей, Николай Васильевич слал письма в Петербург, с убедительной просьбой вставить в пьесу ту или иную фразу. Может быть, именно поэтому некоторые критики считают произведение незаконченным.
Но поскольку комедия имеет завязку, чёткий выстроенный сюжет и развязку, произведение нельзя считать незавершённым. Все образы продуманы до мелочей, прописаны характеры действующих лиц, а Ихарев — главный герой — и вовсе предстаёт философом плутовства. Ихарев персонаж противоречивый. С одной стороны, он мастер обмана, с другой, он даже не допускает мысли, что его самого могут обмануть. Тем тяжелее приходит осознание, что кто-то был хитрее и изворотливее его самого.
Ловкий шулер искренне недоумевает, как он стал жертвой тонко разработанного плана, с участием целой «бригады» жуликов. Теперь он выступает как философ мошенничества, и довольно комедийно рассуждает и скорбит об утраченных финансах.
Влияние пушкинской «Пиковой дамы»
Не удивительно, что после выхода комедии многие критики взяли на себя смелость заявлять, что произведение чистой воды плагиат. Только восемь лет назад, в 1834 году вышла повесть Пушкина «Пиковая дама», которая имела колоссальный успех не только в России. Она заслужила внимания и популярность по всей Европе.
Но не нужно забывать, что об игре в карты писали почти все писатели XIX века. Тема была актуальная и обойти её было просто невозможно. Карточное безумие гуляло по России, превратившись в настоящую стихию.
Перекличка между произведениями «Игроки» и «Пиковая дама» действительно существует, но каждое из этих произведений — это отдельный шедевр, имеющий собственную сюжетную линию, идею и концепцию.
Прежде всего критики ухватились за гоголевский эпиграф комедии: «Дела давно минувших дней». Эта строчка действительно есть в поэме Александра Сергеевича «Руслан и Людмила». С неё начинается песнь первая. И нужно сказать, что «Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой» Пушкин не сам сочинил. Этот эпиграф поэт позаимствовал у английского писателя Джеймса Макферсона из «поэм Оссиана», сделав перевод. Но именно Гоголю пришлось выслушивать обвинения в плагиате.
Проводя параллели между «Игроками» и «Пиковой дамой», нужно отметить, что пушкинская повесть — это рассказ с элементами мистики, в то время как комедия Гоголя абсолютно реалистический рассказ.
Несмотря на то, что главный гоголевский герой Ихарев возился над краплёной колодой полгода, в это легко поверить, и, вероятно, именно столько нужно для такого тонкого дела. Пушкинскому герою куда сложнее. Ведь для разгадки тайны трёх карт без мистики не обойтись.
Вся повесть Пушкина пропитана загадочностью, в то время как Гоголь описывает события достаточно по-житейски, и с большой долей юмора и сарказма. И хотя тема карт — это красная линия повествования, авторы преследовали разные цели.
Пушкин будто призывал задуматься, действительно ли нужно неоправданно рисковать, постоянно находится в плену азарта и становиться заложником обстоятельств.
Гоголь, на примере афериста Ихарева просто показал, что как бы ни возносил себя человек, и не считал себя хитрее всех, найдутся те, кто сможет обвести вокруг пальца даже заядлого жулика.
Оригинальность комедии состоит в том, что автор сумел провести тонкую грань между юмором и сатирой. Комедия не просто высмеивает порок общества. Пьеса наводит на раздумья о том, что всегда найдётся тот, кто окажется проворнее, умнее, хитрее, даже если речь идёт о шулерском таланте.
То средство мошенничества, которое стало настоящим ремеслом в руках главного героя Ихарева, вдруг оборачивается против него самого. Это неожиданная развязка. Человек, который не считается с нравственностью и принципами, став жертвой обмана, на проблему смотрит под новым углом. Это настоящая интрига.
Нужно сказать, что Ихарев играет не только ради денег. Он получает неописуемое удовольствие, от самого факта победы. Он ликует от того, что он выше других.
Совсем по-другому ведёт себя «Дружеский союз», где сценаристом является Утешительный. Все члены компании с удовольствием восторгаются навыками и умениями Ихарева, что помогает окончательно усыпить его бдительность. Так автор показал другую природу лжи, где за любезностью спрятана обычная корысть.
В своей комедии Николай Васильевич упомянул и другие пороки общества. Были затронуты темы взяточничества, гусарского распутства, бюрократизма.
Судьба «Игроков»
В 1842 году комедия была опубликована, а в 1843 году её стали ставить сразу в двух театрах. Тема была очень популярной и от того понятной зрителю. И хотя Гоголь был любителем мистических сюжетов, реалистичная комедия легко нашла своё место в его творчестве.
Нельзя сказать, что публика восторженно приняла постановку. Такого восторга, как после комедии «Ревизор» не было. Театральная публика требовала большего, и причину холодности понять было непросто. Тем не менее, по прошествии почти двух веков «Игроки» остаются актуальными. За это время тысячи актёров перевоплощались в гоголевских персонажей, учили тексты, входили в роль и играли с вдохновением, с энтузиазмом, и каждый вложил в своего героя частичку себя. По мотивам комедии Гоголя, снят не один фильм, в том числе французский.
Дмитрий Дмитриевич Шостакович делал попытку написать оперу на текст Гоголя, и работал над этим проектом в 1941 и 1942 годах. Но что-то пошло не так, и композитор оставил эту идею, опера осталась не завершённой. Позже польский музыковед и композитор Кшиштоф Мейер, который стал биографом Шостаковича, завершил её, но на театральные подмостки она так и не вышла.
Салтыков-Щедрин, Михаил Евграфович
(1828–1889) русский писатель; по воспоминаниям публициста С. Н. Кривенко — говорил о себе: «Обиднее всего, что умрёшь, и будут про тебя только анекдоты рассказывать…» Достоверных сведений о знакомстве Салтыкова с «первым русским преферансистом» В. Г. Белинским нет, но А. Я. Панаева свидетельствует, что видела его «ещё в мундире лицеиста в начале сороковых годов в доме М. А. Языкова» (постоянного партнёра Белинского по преферансу).
Л. И. Спасская вспоминает: «
«…Михаил Евграфович явился в Вятку уже завзятым любителем карт, к которым пристрастился с детства…
Раздражительный и нетерпеливый, Михаил Евграфович был нестерпим за картами. Он выходил из себя, кричал, бранился и ссорился с партнёрами, но без карт не мог обойтись. В доме моих родителей в карты никогда не играли, потому, с наступлением вечера, Михаил Евграфович часто исчезал и отправлялся на поиски партии».
На протяжении 1850-х — первой половины 1880-х годов оставлены десятки свидетельств о карточной игре Салтыкова-Щедрина. Интересно процитировать, в частности, мемуары В. И. Танеева (1840–1921), брата композитора:
«…Из кабинета доносились громкие крики Салтыкова.
Играли в игру, в которой участвуют каждый раз только трое, а четвёртый сдаёт по очереди.
Салтыков самым решительным образом не позволял сдающему сходить с места и пройтись, чтобы отдохнуть.
Вдруг распахнулись двери из кабинета, и в гостиную влетел Алексей Михайлович (
— Это уже ни на что не похоже, — завопил он, — не позволяет даже отправлять естественные надобности.
И быстро исчез в противоположенную дверь.
Дамы, в немом изумлении, не могли сразу понять, в чём дело».
Л. Ф. Пантелеев (1840–1919) вспоминает следующее:
«Вернувшись из Сибири в половине семидесятых годов, я застал Михаила Евграфовича уже первенствующим редактором „Отечественных записок“ и по временам встречал его у В. И. Лихачёва, по воскресеньям вечером, где он обыкновенно играл в карты, причём А. М. Унковскому, его всегдашнему партнёру, доставалось от Михаила Евграфовича за всё: и не так сдал — вся игра у противников, и неверно сходил, и зачем садиться за карты, если в них ступить не умеет».
П. Д. Боборыкин (1836–1921) оставил следующие воспоминания об «игре» Салтыкова-Щедрина:
«Я бывал, на протяжении нескольких лет, раза два или три у него на квартире, но уже гораздо позднее, когда он уже начинал хронически хворать.
„Компанию“ он водил с двумя-тремя своими приятелями вроде Унковского и Лихачёва, играл с ними в карты и неистово бранился. Тургенев, когда заболел в Петербурге сильными припадками подагры, говорил мне, что стал от скуки играть в карты и его партнёром был сначала Салтыков. „Но я не выдержал, перестал его приглашать, уж очень он ругал меня!“»
В воспоминаниях Г. А. Мачтета есть несколько строк, позволяющих предположить, что именно в преферанс играл в Рязани (1858–1868) Салтыков-Щедрин. Во всяком случае «Современная идиллия» Салтыкова-Щедрина демонстрирует основательное знакомство писателя с вистом и преферансом:
…гуляйте больше, в еду ударьтесь, папироски набивайте, письма к родным пишите, а вечером — в табельку или сибирку засядьте. Вот это и будет значить «погодить»… Но я мог бы эти сбережения… ну, положим, под ручные залоги я бы не отдал… а всё-таки я мог бы на эти сбережения покупать процентные бумаги, дисконтировать векселя и вообще совершать дозволенные законом финансовые операции… Расчёт-то уж выйдет совсем другой.
— Да, брат, обмишулился ты!
…Было около половины девятого, когда мы сели вдвоём в сибирку с двумя болванами. Мы игроки почти ровной силы, но Глумов не обращает внимания, а я — обращаю. Поэтому игры бывают преинтересные. Глумов горячится, не рассчитывает игры, а хочет сразу её угадать — и попадает впросак; а я, разумеется, этим пользуюсь и записываю штраф.
В конце концов, я почти всегда оказываюсь в выигрыше, но это нимало не сердит Глумова. Иногда мы даже оба от души хохочем, когда случается что-нибудь совсем уж необыкновенное: ренонс, например, или дама червей вдруг покажется за короля. Но никогда ещё игра наша не была так весела, как в этот раз. Во-первых, Глумов вгорячах пролил на сукно стакан чаю; во-вторых, он, имея на руках три туза, получил маленький шлем! Давно мы так не хохотали.
В 11 часов мы встали из-за карт и тем же порядком, как и накануне, улеглись спать…
Глумов сказал правду: нужно только в первое время на себя поналечь, а остальное придёт само собою. Исключительно преданные телесным упражнениям, мы в короткий срок настолько дисциплинировали наши естества, что чувствовали позыв только к насыщению… В согласность с этою жизненною практикой выработалась у нас и наружность. Мы смотрели тупо и невнятно, не могли произнести сряду несколько слов, чтобы не впасть в одышку, топырили губы и как-то нелепо шевелили ими, точно сбираясь сосать собственный язык. Так что я нимало не был удивлён, когда однажды на улице неизвестный прохожий, завидевши нас, сказал: вот идут две идеально-благонамеренные скотины!
Даже Алексей Степаныч (Молчалин) и тот нашёл, что мы все ожидания превзошли.
Зашёл он ко мне однажды вечером, а мы сидим и с сыщиком из соседнего квартала табельку играем. Глаза у нас до того заплыли жиром, что мы и не замечаем, как сыщик к нам в карты заглядывает. То есть, пожалуй, и замечаем, но в рожу его треснуть — лень, а увещевать — напрасный труд: всё равно и на будущее время подглядывать будет.
— Однако спесивы-то вы, господа! и не заглянете к старику! — начал было Алексей Степаныч и вдруг остановился.
Глядит и глазам не верит. В комнате накурено, нагажено; в сторонке, на столе, закуска и водка стоит; на нас человеческого образа нет: с трудом поднялись, смотрим в упор и губами жуём… Сел, однако ж, Алексей Степаныч, посидел. Заметил, как сыщик во время сдачи поднёс карты к губам, почесал ими в усах и моментально передёрнул туза червей.
— А ты, молодец, когда карты сдаёшь, к усам-то их не подноси! — без церемоний остановил его старик Молчалин и, обратившись к нам, прибавил: — Ах, господа, господа!
— Он… иногда… всегда… — вымолвил в своё оправдание Глумов и чуть не задохся от усилия.
— То-то «иногда-всегда»! За эти дела за шиворот, да в шею! При мне с Загорецким такой случай был — помню!
Когда же, по ходу переговоров, оказалось, что у сыщика на руках десять без козырей, то Алексей Степаныч окончательно возмутился и потребовал пересдачи, на что сыщик, впрочем, очень любезно согласился, сказав:
— Чтобы для вас удовольствие сделать, я же готов хотя пятнадцать раз сряду сдавать — всё то самое буде!
И точно: когда он сдал карты вновь, то у него оказалась игра до того уж особенная, что он сам не мог воздержаться, чтоб не воскликнуть в восторге:
— От-то игра!..
— А як же! Даже ж сегодня вопрос был: скоро ли руволюция на Литейной имеет быть? Да нет же, говору, мы же всякий вечер з ними в табельку играем!..
…Он сейчас же провёл нас в гостиную, где сидели его жена, дочь и несколько полицейских дам, около которых усердно лебезила полицейская молодёжь (впоследствии я узнал, что это были местные «червонные валеты», выпущенные из чижовки на случай танцев). (В этом месте в оригинале есть сноска: «…местные „червонные валеты“ — т. е. мошенники». Осенью 1877 г. начался громкий процесс по делу «Клуба червонных валетов» — великосветских московских аферистов. (Примеч. ред.).
После того мы вновь перешли в гостиную, и раут пошёл своим чередом, как и в прочих кварталах. Червонным валетам дали по крымскому яблоку и посулили по куску колбасы, если по окончании раута окажется, что у всех гостей носовые платки целы… И затем, обратившись к старшему городовому Дергунову, присовокупил:
— А господ червонных валетов честь честью свести в чижовку и запереть на замок!
Карты занимают важное место не только в художественных произведениях Салтыкова-Щедрина, но и в воспоминаниях о нём и его семье; см., к примеру, воспоминания С. А. Унковской (1873 — после 1947) о жене М. Е. Салтыкова-Щедрина Е. А. Салтыковой (1839–1910), которая, раскладывая пасьянс, «вынимала из колоды всю пиковую масть… — и гаданье сводилось к тому, что предсказывало ей одно только хорошее».
Евгений Витковский специально для книги «Русский преферанс» Дмитрия Лесного.
Тургенев, Иван Сергеевич
(1818–1883) — «избалованный русский барич, что, между прочим, с известной прелестью отражалось на его произведениях», — так охарактеризовал этого писателя близкий друг и сосед Афанасий Фет в своих «Воспоминаниях». До конца жизни Тургенев был скорей шахматистом, чем картёжником; о последнем годе жизни Тургенева вспоминает Я. П. Полонский:
«Тургенев был искусный шахматист, теоретически и практически изучил эту игру и хоть давно уже не играл, но мог уступить мне королеву и всё-таки выигрывал».
Об «увлечениях» Тургенева вспоминает также П. Д. Боборыкин:
«Тургенев предавался разным видам любительства: он был охотник, шахматный игрок, знаток картин, страстный меломан».
Сведений о тургеневской игре в карты сохранилось очень мало, однако его оценка игры Белинского в как более чем посредственной, а также история о том, как он подтасовал бедному критику восьмерную в червях так, чтобы тот остался без четырёх, служит бесспорным доказательством того, что, по крайней мере, в 1840-е годы в России Тургенев играл именно в преферанс.
В более поздние годы Фет навестил Тургенева в поместье Виардо и свидетельствовал о первом же проведённом вместе вечере: «Приехал домашний доктор, составился вист, хозяйка села за рояль» — и т. д. О следующих днях в обществе Тургенева, Луи Виардо и «домашнего доктора» там же: «…утренние партии на биллиарде, а к вечеру, кроме музыки и виста, серебряные голоса девиц»; иначе говоря, в поместье Виардо вист — предшественник преферанса — был делом ежедневным.
Тургенев, видимо, ограничивался игрой в коммерческие игры, но, в отличие от Фета, никогда своё «неумение» не афишировал, — как большинство шахматистов он играл достаточно хорошо.
Евгений Витковский специально для книги «Русский преферанс» Дмитрия Лесного.
Панаев, Иван Иванович
(1812–1862) тот самый писатель, именем которого как псевдонимом воспользовался Коровьев-Фагот в «Мастере и Маргарите» Булгакова, дабы проникнуть в ресторан «Грибоедовского дома». При жизни, впрочем, больше был известен как журналист и поэт-пародист, подписывавшийся «Новый поэт»; а также как редактор «Современника». Карточные игры — чаще коммерческие — присутствуют в его письмах, воспоминаниях и прозаических произведениях постоянно. В письме С. Т. Аксакову от 2 февраля 1841 г. Панаев пишет:
«Петербургские лица опротивели мне донельзя… В вист бы с ними, как делывали Вы, — это самое лучшее, да, чёрт возьми, в вист-то не умею играть. Пойду учиться к тётушке Прасковье Алексеевне!»
Однако уже в повести «Актеон», опубликованной в «Отечественных записках» (1842, № 1), мы находим следующий диалог (действие происходит в деревне):
«— А что, он играет в карты, маменька?
— Играет, конечно, не по большой, душа моя, не по-вашему, по-петербургскому; а до карт охотник: и в вист, и в бостон, и в преферанс — во что угодно.
— И в преферанс? Браво! Так здесь и в преферанс умеют играть?
— Уж ты нас, провинциалов, голубчик, так ни во что и не ставишь?»
В той же повести имеется и ещё одно упоминание, как «Пётр Александрович играл с ним по маленькой в преферанс»; впрочем, в той же повести упоминается также игра в вист. Вообще в произведениях, написанных до 1841 г. включительно, у Панаева фигурируют только «бостончик», «вистик», «вист по десяти рублей роббер», «банчик», даже, скорей, излюбленный Гоголем (в записных книжках) «банчишка».
Напротив, после 1842 г., когда Панаев явно научился играть в преферанс, у него наблюдается смена картёжной терминологии; к примеру, «хлыщ высшей школы». В «Опыте о хлыщах» (Современник. 1857. № 4.) мы находим рассуждение, неожиданным образом перекликающееся с написанной более чем 100 лет спустя «Четвёртой Вологдой» Варлама Шаламова:
Поделиться книгой: