Вторая поправка. Культ оружия в США

Понятно, почему убийцы так часто выбирали именно учебные заведения. С одной стороны, практическая сторона вопроса состояла в том, что они мало защищены. С другой, в рамках американского мифа о белом человеке как прирожденном убийце, — именно академическая система занимала место одного из самых репрессивных институтов.

Ведь белого американца, прирожденного хищника и покорителя прерий, — угнетают в первую очередь именно высоколобые интеллектуалы, правительственные чиновники и, разумеется, коммунисты и вообще леваки, окопавшиеся, в соответствии с тем же мифом, в кампусах и школах. Поэтому выбор целей так часто останавливался на учебных заведениях.

Через некоторое время то, что изначально было лишь эстетизированной изощренной формой самоубийства, — стало частью одержимого ресентиментом белого консервативного американского большинства.

Именно поэтому с начала двадцать первого века массовые убийства приобретали всё более выраженный идеологизированный характер. Особенно это стало очевидно после терактов Андерса Брейвика, массовых убийств в Новой Зеландии в 2019 году, бойни в синагоге Питтсбурга, убийства в супермаркете в Баффало (2022), стрельбы в Гейдельбергском университете (2022), а также инцельских убийств Элиота Роджера (2014), бойни в Кольере (2009), бойни в Торонто (2018).

Тем не менее, женоненавистнические мотивы в массовых убийствах встречались ещё со времён массового убийства в одном из колледжей Монреаля (1989).

С определённого времени тактика точечных массовых убийств была взята на вооружение праворадикальными группами как один из методов политического террора. Именно это явление и было обозначено в научной литературе как bedroom terrorism или терроризм нового типа.

Его распространение было связано с тем, что старые методы длительных кампаний террора, состоящих из множества локальных актов, стали затруднительны. Усовершенствовавшиеся с 1970-х годов методы работы полиции и спецслужб на ниве борьбы с терроризмом сделали растянутую на долгое время террористическую деятельность малореализуемой.

Если в 1970-е террористическая группа могла совершить много различных актов перед тем, как её уничтожали, то сейчас вероятность разгрома становится предельно высока уже после первой же атаки. Следовательно, террористы стали озабочены тем, чтобы первый же их акт был как можно более крупным и существенным (поскольку велика вероятность, что он же будет и последним).

В настоящее время спецслужбы во многом остаются бессильны против терроризма нового типа. Типичные методы агентурной работы против такого рода структур не работают, а распространение шифрованных проколов общения в Интернете подрывает и информационную работу спецслужб.

Более того, с определённого времени американские политологи заговорили о нормализации «внутреннего терроризма» в США, превращение его в часть «новой нормальности».

Весьма интересным остаётся вопрос грядущего развития всех этих странных постидеологических концепций в современном мире. Здесь мы вынуждены признать, что за ними сейчас большое будущее. Во многом — будущее и принадлежит им.

Во всём нашем анализе нельзя упускать важной детали: любая постидеология является весьма правой политической концепцией.

Как известно, в феодальном обществе идеологии в собственном понимании не существовало. Место идеологии занимала религия, во много также обычай, но полноценных идеологических концепций как явления там не было.

В классическом буржуазном обществе XIX века впервые появляются партийная парламентская борьба, газетная полемика, первые ассоциации свободных граждан, а также ещё одно важное нововведение — социализм, так или иначе противопоставляющий себя действующим институтам. При этом сохраняется отчасти и влияние аристократии и церкви. Именно тогда появляется феномен цельной политической идеологии.

В отличии от религиозных и политических идей прошлого, современная (в значении принадлежности Модерну по М. Веберу) идеология обладала рядом определённых черт.

Она представляла собой вполне цельное учение, в известном смысле претендующее на универсальность. В то же время она явно размежёвывалась и с религией, и с наукой. И хотя некоторые идеологии того времени явно претендовали на совмещение одного с другим, — здесь важен сам факт разделения твёрдого этих понятий, не вполне характерного для более ранних эпох. Идеология имела явно политическое и социально-экономическое направление, побуждала к действию и давала человеку возможность через неё осмыслить своё существование. Подчас оперируя моральными концепциями, идеология, однако, возвышалась над моралью.

Любая идеология того времени была догматична. Она усматривала первопричины общественного зла в определённых явлениях. Коммунизм видел их в частной собственности, социализм — в имущественном неравенстве, анархизм — в государстве, социал-демократия — в общественной несправедливости.

Идеология основывалась на некоторых догмах, редко когда изменяемых, очень устойчивых и не подвергавшихся сомнению.

Золотым веком идеологии становится эпоха «Массового общества» — период, продолжавшийся с начала Первой Мировой войны и продолжавшийся вплоть до конца 1970-х годов.

На этот период выпал расцвет массовых политических партий и фронтов, насчитывавших от сотен тысяч до миллионов и даже десятков миллионов людей. В это время человечество пережило тоталитарные режимы гитлеровской Германии, сталинского СССР, маоистского Китая.

Однако же не тоталитарные режимы стали главным, определяющим феноменом того времени. Куда большее значение имел тот факт, что практически во всех странах именно в этот период имело место массовое вовлечение людей в политику. Подобное, пожалуй, никогда не наблюдалось ни до, ни после этого. В этот период и либеральные демократии, и тоталитарные и авторитарные режимы — вовлекали огромные массы в политическую борьбу. Активистами и рядовыми членами партий являлись миллионы людей. Люди мыслили политически и являлись агентами той или иной политики.

Таким образом, именно участие масс в политике в этот период стало определяющим фактором истории.

С конца семидесятых годов положение радикально меняется.

В связи с упадком Советского Союза, долгой политикой «разрядки» и «мирного сосуществования», постепенной деградацией компартий в Европе, изменением самой классовой структуры западных обществ, деиндустриализацией Запада и поражением попыток построения социализма в отсталых странах, — оказывается, что мобилизация масс со стороны правящего класса более не требуется (по крайней мере в прежних объемах).

Важным отличием нового исторического этапа стала яркая деполитизация масс.

Если в эпоху «Массового общества» общественные лидеры и правящие классы, элиты и контр-элиты вынуждены были для своего политического успеха постоянно привлекать к политической борьбе на своей стороне огромные массы людей, — то теперь этого отныне не требовалось. Если раньше в ответ на мобилизацию трудящихся со стороны Коминтерна правящие классы отвечали мобилизацией со стороны фашистских партий, — теперь такие мобилизации больше не были нужны ни одной из мейнстримных политических сил (а у маргинальных партий возможности для этого и не было).

Если Рузвельту и Сталину требовалось вовлекать в политическую деятельность миллионы граждан только для того, чтобы спасти свою власть и удержать от распала собственные страны, — то Рейгану и Брежневу, наоборот, нужно было как можно сильнее ограничить участие масс в политике, максимально деполитизировать общество.

Массы стали мешать. Их необходимо было утихомирить.

Тем не менее, в связи с повышением образовательного уровня масс, вернуться к старой системе их полного неучастия в политике феодальной эпохи, было уже невозможно. Также хотя необходимость массовых мобилизаций упала, — она всё же не исчезла полностью. Иными словами, правящим классам и лидерам мнений по-прежнему периодически необходимо было призывать общественность к действию в свою пользу, но уже значительно реже и на более короткие сроки.

Отныне массы требовалось мобилизовывать в рамках конкретных кампаний (избирательных, пропагандистских, политтехнологических или военных). Большая их часть была весьма кратковременна. После таких кампаний массы опять становились ненужными, а их участие в политике — избыточным. Необходимо было получить возможность быстро, в сжатые сроки призывать на помощь себе пусть ограниченную по численности, но идейно заряжённую публику, — после чего так же резко, практически по щелчку, эту публику демобилизовывать и возвращать в пассивное состояние.

Во многом именно такое положение стало возможным благодаря распространению неолиберальной политики, которая вся строчилась на превращении населения в деполитизированных, атомизированных и аномичных обывателей, никак не выходящих за рамки своего повседневного существования. Лишь изредка требовалось посредством пропаганды быстро собирать их в агрессивную толпу для участия в политических кампаниях в пользу тех или иных отрядов правящего класса.

В связи с этим власти и доминирующие политические силы постепенно отказываются от традиционной идеологии, основанной на тех или иных догматах религиозного, философского или квазинаучного свойства. На место раз и навсегда утверждённых принципов идеологий XIX века приходит нечто иное.

«Железные законы бытия» XIX века не подходили для быстрой мобилизации и не способствовали столь же быстрому роспуску мобилизованных масс. Новые законы идеологии должны стать мягкими, как губка.

Отныне пропаганда работала не с цельными концепциями христианской демократии, христианского социализма, фашизма, национализма, консерватизма. Отныне она работала со «смыслами» — то есть эфемерными, фрагментарными концепциями, сиюминутными и локальными.

От обывателя отныне не требуется последовательно придерживаться «генеральной линии партии» (поскольку ни партии, ни генеральной линии нет). Не требуется от него и строить свою жизнь в соответствии с определённой идеологией (это сделало бы его крайне негибким и потому неподходящим для манипуляций).

Отныне определенные элитные группы лишь время от времени вбрасывали в общество определённые идеи — «мемы» в изначальном понимании этого слова. От населения требовалось лишь вовремя подхватывать их и транслировать, иногда осуществлять некие действия (символические или реальные).

Так, прекрасным примером такого рода манипуляции стали «Оранжевая революция» 2004 года и «Майдан Незалежности» 2013–2014 годов на Украине.

В обоих случаях политические события начались как бы искусственно, были в известной степени спровоцированы активным действием СМИ и лидеров мнений. Через популярных блогеров, через журналы и интернет-сайты в общество вбрасывались мемы: «Украина — это Европа»; «Европейский путь»; «Возвращение в общую семью европейских народов»; «Европейские ценности»; «Независимость»; «Борьба с тоталитарным прошлым».

Все эти идеологемы не составляли никакого единства: они не объясняли ни что такое «европейский путь», ни какова суть «европейских ценностей».

Это были идеи одновременно и фрагментарные, вырванные из контекста, — и при этом удивительно всеохватывающие, вплоть до того, что каждый мог увидеть в них нечто своё, близкое своему сердцу. Это, однако, делало их удивительно бессодержательными.

Под «европейскими ценностями» одни люди могли подразумевать высокий уровень жизни и социальное государство, другие — рынок и невмешательство в него со стороны властей, третья — поддержку ЛГБТК+, а кто-то — идеи «белой Европы», White Power.

Тем не менее, все эти люди, в рамках классических идеологических представлений прошлого века никак не могущие оказаться вместе, в новом веке оказались по одну сторону баррикад.

Тем не менее, нужно отметить, что люди всё же не настолько забывчивы и безынициативны, чтобы полностью забыть о вброшенных мемах после того, как их мобилизация закончится. Мемы копятся, накладываются один на другой и образуют в итоге постидеологию. Точнее, постидеологии.

При этом чем более глубокий кризис поражает неолиберальной капитализм, к чем большим проблемам ведёт безответственная политика, — тем больший размах приобретает постидеология.

* * *

В самом начале XXI века многим интеллектуалам казалось, что на фоне сапатистского восстания, появления альтерглобалистского движения, «левого поворота» в Латинской Америке и возвращения умеренных левых к власти в некоторых странах Европы — неолиберализм в самом скором времени потерпит крах, а массы вновь станут фактором политики.

По прошествии двадцати лет стало понятно, что эти надежды не оправдались.

«Боливарианская революция» показала свою ограниченность и относительную слабость, влияние США в Латинской Америке отчасти даже укрепилось. Венесуэла не смогла стать в полной мере успешным экономическим примером для других стран.

«Левый поворот» в Восточной и Центральной Европе оказался крайне умеренным и эфемерным, очень быстро сменившись жёсткой, вот уже более двадцати лет неизменной консервативной линией.

Тем не менее, кризис неолиберальной модели по всему миру на протяжении времени нарастал, а общественные проблемы никак не разрешались.

Кризис 2008 года только усугубил положение. Последовавшая за ним рецессия повлекла за собой серьёзные политические изменения в странах Первого мира. Кризис так и не был до конца преодолён, превратившись из временного катаклизма в постоянную, хроническую болезнь мировой экономики.

Не оправдались надежды и на «восстание среднего класса» — модную в начале 2000-х идею о том, что именно «средний класс» станет двигателем борьбы против неолиберального капитализма.

В реальности оказалось, что «средний класс» как раз весьма восприимчив к неолиберальной пропаганде. В 2000-х и 2010-х годах он не раз выступал в различных странах проводником неолиберальных и антисоциальных преобразований. Также именно в этой среде наибольшее влияние приобрела постидеология в различных формах.

* * *

К концу 2010-х годов в рамках постидеологии сформировались такие концепты, как альтернативные правые, неореакционное движение, а также отчасти некоторые популярные псевдолевые концепции современного Запада (среди них можно вспомнить эклектичное BLM — фактически движение, радикальные группы которого возрождают «чёрный расизм» как мейнстримное явление, при этом маркирующее себя как левое).

К сожалению, в настоящее время мы вынуждены констатировать, что ожидать улучшений в данном вопросе не приходится: с конца 2010-х годов по настоящее время на Западе и по всему миру продолжается рост атомизация общества, распад горизонтальных связей, распространение аномии. Во многом этому способствовала пандемия COVID-19.

На фоне последней значительный рост популярности получили разнообразные конспирологические теории ультраправого толка.

Кризис демократических институций на Западе, постепенная поляризация общества и экономический кризис вносят свою лепту.

Так, большую роль играет общественная поляризация. Западный либеральный мейнстрим активно внедряет идеи толерантности, инклюзии, гендерной нейтральности, «новой этики» и «новой нормальности» (все эти понятия тоже, в сущности, составляют одну из разновидностей постидеологии). Само по себе это не составляет такой проблемы, как тот факт, что в ответ эти меры вызывают огромное неприятие со стороны консервативного обывателя и рост ультраправых настроений, которые уже вылились в избрание Д. Трампа в 2016 году, последующий штурм Капитолия, а теперь и победу ультраправых на выборах в Италии.

Необходимо отметить в данном вопросе тот факт, что хотя этические и культурные нововведения, кратко именуемые в России «новой этикой» формально маркируются как левые или либеральные как их критиками, так и сторонниками, и во многом являются безусловно прогрессивными, — всё же не затрагивают экономическую основу капитализма, а местами и реставрируют более архаичные, даже докапиталистические формы общественных отношений, укрепляя тем самым общественное неравенство.

Нельзя забывать и о том, что вместе с «новой этикой», «экологичностью» и инклюзивностью либеральными правительствами внедряются и принципы «бережливой экономики», «шеринговой экономики» и «новой нормальности».

Суть всех этих концепций сводится к тому, что граждан стараются примирить с тем фактом, что они в обозримом будущем будут жить всё хуже и хуже.

Так, «новая нормальность» предполагает, что явления, которые раньше считались кризисными, теперь получат статус нормальных.

«Бережливая экономика» предполагает сознательное ограничение потребления со стороны низших и средних слоёв во имя сохранения экологии, а шеринг фактически сводится к массовому отказу от личного имущества в пользу аренды и отказу от постоянной занятости в пользу «экономики платформ» с минимальной защитой трудовых прав.

Ввиду углубления и распространения мирового политического и экономического кризиса, а также по причине отсутствия заметной антисистемной и антикапиталистической инициативы снизу — скорее всего в обозримом будущем мы будем наблюдать продолжающийся рост и ветвление постидеологических концепций.

Глава седьмая

Woke-культура — противоядие или новая проблема?

2017-й год открыл нам эпоху MeToo и массового, впервые по-настоящему массового феминизма. Не навязываемого сверху и не развиваемого относительно большой группой студентов и студенток из среднего класса, как это было в ранней Советской России или на Западе в эпоху молодёжных протестов 1960–1970-х.

Мы живём в удивительное время. Двадцатые годы двадцать первого века уже окрестили «новыми шестидесятыми». По всему миру мы наблюдаем уникальный рост новых общественных движений, подъём интереса к политике у миллионов трудящихся граждан. Где-то этот подъём приобретает характер митингов, манифестаций, интеллектуальных дискуссий, где-то — из-за него даже начинаются революции (как мы недавно видели на Шри-Ланке, а теперь видим повсеместно).

Во всём мире, включая страны Запада, резко выросла не только протестная активность, но и интерес молодёжи к левым идеям. Эта тенденция особенно усиливается в последние два года в связи с экономическим кризисом, вызванным последними событиями на Украине.

Повсеместно происходят бунты, мятежи, вызванные повышением цен на углеводороды. Вслед за нефтью и газом в цене растут и другие товары. Уровень жизни в странах Первого мира стремительно падает, а издержки кризиса снова и снова списываются за счёт самых бедных слоёв населения.

Тем не менее, все аналогии хоть с двадцатыми годами прошлого столетия, хоть с молодёжной революцией шестидесятых — должны делаться весьма осторожно, с известной поправкой на отличия и реальную жизнь вообще. В конце концов леворадикальная идеология с тех пор проделала немалый путь, отмеченный как множеством успехов, так и значительными поражениями.

Оформился, пережил расцвет и канул в Лету автономизм. Экологическая повестка из маргинальной превратилась в мейнстримную даже для таких периферийных стран, как Россия. Поднялся на небывалую высоту и рухнул альтерглобализм начала 2000-х годов.

В настоящем предисловии не место анализировать эти явления с точки зрения их движущих сил, причин их подъемов и поражений, не место здесь и для указания на ошибки их руководства.

Куда уместнее будет поговорить о современных движениях.

После заката альтерглобализма в конце 2000-х и начале 2010-х годов, в революционном лагере стран Запада и отчасти Третьего мира наступило некоторое затишье.

Альтерглобализм умер как коалиция, «левый поворот» в Латинской Америке стал всё сильнее буксовать, показывая свои изначальные проблемы всё сильнее. Правда, случилась революция в Непале, но это не оказало большого воздействия на остальной мир, а сами маоисты быстро столкнулись как со внутренними проблемами, так и с экономическим давлением якобы дружественного, а на деле глубоко враждебного Китая.

У нас в стране ситуация несколько отличалась от мировой: на это время выпали и пик уличных войн между неонацистами и левыми, и лимоновская коалиция «Другая Россия», и митинги на Болотной площади.

Тем не менее, этот период постфактум можно охарактеризовать как время хоть и насыщенное событиями, но всё же в известном смысле болотистое.

«Это была скучная дичь» — сказала про нулевые годы одна из левых активисток, активная участница и той политической эпохи, и нынешней.

Эпоха уличных войн и широких коалиций левых и либералов отличалась весьма эффектными действиями (в том числе и прямыми) и высоким уровнем насилия. Драки с полицией и неонацистами, леворадикальные рок-концерты, попытки анархической герильи и так далее.

Тем не менее, в теоретическом и идеологическом отношении та эпоха оказалась удивительно пуста.

И левые, и правые, и либералы того времени пользовались для агитации весьма устаревшими идеологическими конструктами.

Либералы аппелировали к ценностям и идеологемам времён Перестройки, правые поддерживали антииммиграционную политику и склонялись подчас к обычному белому расизму.

Левые поделились: некоторые из них пытались оппонировать власти со стороны «советских ценностей», так же, как делали это и в девяностые годы. Другие — и таковых оказалось меньшинство — пытались увязаться вслед за либералами под лозунгами свободных и честных выборов и демократизации.

Разумеется, оба направления оказались тупиковыми: патриотический «Левый Фронт» во главе с Удальцовым превратился в почти системную политическую силу, тогда как различные леволибералы вообще растеряли большую часть поддержки, потеряли свои структуры, а большая часть их лидеров (таких как Пономарёв) вынуждена была эмигрировать или отказаться от активной деятельности.

В целом нулевые и начало 2010-х годов прошли для российских левых бодро, но бесперспективно и безрезультатно. Ситуация начинает меняться в районе 2013–2014 годов, когда в стране появляется сразу несколько новых факторов левой политики.

Во-первых, присоединение Крыма и события на Донбассе раскалывают российских левых. Поскольку многие из них решают участвовать в событиях непосредственно (и в основном на стороне национально-освободительного движения Донбасса), начинается быстрое накопление российскими левыми боевого опыта, в том числе опыта партизанских военных действий специальных военных операций. Особенно это проявилось в кейсе с т. н. «Украинской Красной Армией», батальоном «Призрак», различными коммунистическими формированиями в Донбассе, а затем и в истории «Уфимского дела», многие фигуранты которого — по версии следствия замыслившие поднять вооружённые восстание против правительства — были ветеранами донецкого освободительного движения и участниками боевых действий.

Во-вторых, усиление антимитинговой борьбы правительства привело к тому, что левые постепенно исчезали с улиц, переходя от митингов, массовых беспорядков, шествий и «прыжков» на оппонентов к более интеллектуальным видам деятельности.

В-третьих, последнему способствовали и поражения 2011–2012 года, подтолкнувшие многих искать выход за пределами существовавших до этого идеологем.

Наконец, в-четвёртых, с 2013–2014 года начинается всё большее распространение современного феминизма в России. Так, по некоторым оценкам число подписчиц и подписчиков феминистских пабликов в соцсетях с 2012 по 2022 годы выросло более чем в сто раз.

Если в 2013 году левый публицист Илья Полонский обоснованно называл русский феминизм маргинальным явлением, в 2022 году такое определение его покажется однозначно абсурдным.

В свою очередь нарастание феминистского и околофеминистского активизма произошло по целому ряду причин, среди которых и рост патриархальных устремлений наших властей, и вступление во взрослую жизнь нового поколения молодых девушек и молодых людей, рождённых на рубеже тысячелетий, — так называемых «зумеров», и даже увеличение выпуска переводной западной и отечественной литературы по психологии и психотерапии, рост популярности её у населения (в первую очередь у молодёжи).

Всё это породило современное российское левое движение со всеми свойственными ему противоречиями.

Предметом отдельной дискуссии является вопрос, куда это движение придёт после событий 2022 года.

Женское движение, до того маргинализованное даже на Западе, а на постсоветском пространстве и вовсе почти неизвестное, — внезапно вырвалось на политическую арену и очень быстро превратилось в одну из самых могущественных политических сил.

То, что на Западе когда-то презрительно называли SJW (social justice warriors) стало не просто частью мейнстрима, но определяющей его частью.

Любой режиссёр, хоть на Западе, хоть в России сейчас желает снять свой феминистский фильм. Даже у нас уже вышли такие кинопроекты как «Ника» или «Обоюдное согласие» (притом вышли не как артхаус, снятый на коленке, а именно как магистральное дорогое кино, спонсируемое государством). В такие ультрадорогие западные проекты, как «Кольца власти» или «Дом дракона» авторы готовы вставлять женские линии даже вопреки всем гневным окрикам правых фанатов-мужчин. Выходят и чисто пропагандистские, в духе «Александра Невского» и «Кольберга» феминистские деколонизационные картины, типа «Женщины-короля».

Ещё году эдак в 2005 или 2007 в каком-нибудь московском салоне богатая дама, читающая глянцевые журналы, могла небрежно бросить своей подружке: «Феминистки — это просто глупые женщины, которые не умеют находить общий язык с мужчинами».

Сейчас это уже невозможно. Теперь и бедные, и богатые дамы все либо уже стали феминистками, либо как минимум с последними не спорят, либо наоборот, всю свою жизнь вынуждены посвящать борьбе с феминизмом.

Иными словами, в области того, что называется Kulturkampf — феминистки за последнее десятилетие добились колоссального успеха.