Вторая поправка. Культ оружия в США

Однако совсем не всё так радужно, как хотелось бы видеть некоторым современным авторам, упивающимся духом «новых шестидесятых».

В конце концов, нельзя забывать, что «молодёжная революция» того времени захлебнулась. За негде последовала невиданная доселе политическая реакция, «неолиберальной наступление», начавшееся путчем в Чили, приходом к власти Пиночета в Чили, а потом Тэтчер и Рейгана в Британии и США.

При всём грандиозном уважении к революционерам и революционеркам прошлого, нам хотелось бы избежать их ошибок в грядущем.

Наша страна во многом может гордиться своей ролью в достижениях на ниве борьбы за права женщин последнего времени.

Вопреки дискриминационным законам и консервативной пропаганде, у нас сформировалось мощное феминистское движение, вполне сопоставимое по своим возможностям и численности с американским.

При этом российский феминизм развивался в агрессивной, токсичной, бедной, озлобленной, аномичной и атомизированной, крайне маскулинной (притом в значительной степени искусственно маскулинной) среде, а потому как явление оказался с одной стороны гораздо более радикальным, чем феминизм западный, а с другой — подверженным всем тем порокам, каким было подвержено общество, его породившее.

Во многом важной проблемой российского феминизма стала неграмотность большинства российских активисток, их незнание иностранного опыта и недостаточное знакомство с иностранной литературой.

Во многом эта проблема была вызвана тотальным разрушением образования и науки в России после неолиберальных реформ 1990-х годов.

В Советском Союзе, несмотря на общую идеологизированность книгоиздания, иностранная научная литература переводилась и издавалась централизованно. Она была доступна рядовому читателю. Те труды иностранных авторов, которые не переводились, — имелись не только в центральных, но и в областных библиотеках. Научная литература на иностранных языках закупалась в большом количестве, а доступ к ней лишь в некоторых случаях ограничивался через систему спецхранов. Доступ в сами спецхраны предоставлялся без особых затруднений, а хранилось там много интереснейшей литературы, среди которой была и переведённая с иностранных языков и распространяемая малыми тиражами по библиотекам и отдельным научным сотрудникам.

После гибели СССР наступил упадок библиотечной системы, разрушалось книгоиздание, у издательств оставалось всё меньше денег на переводы иностранной литературы, умирала школа советских переводчиков. Качество самих переводов стремительно падало.

В конечном итоге мы пришли к ситуации, когда лишь некоторые крупные коммерческие издательства (например, «Бомбора») могут позволить себе издавать хорошо переведённую иностранную литературу. При этом речь идёт в основном о литературе по бизнесу и личностному росту, ориентированной на состоятельных жителей крупных городов.

Научная, философская литература стала гораздо реже переводиться и издаваться (исключая классику или переводы отдельных популярных авторов, вроде Славоя Жижека).

Вкупе с упадком преподавания иностранных языков в стране и постепенной деградацией советского образа жизни — это дало колоссальные негативные изменения.

Вынужденные с ранних лет тяжело работать и зарабатывать, задавленные не только патриархатом, но и капитализмом, отравляемые с детства самой реакционной пропагандой, — девушки из России вынуждены были строить своё движение в предельно некомфортной среде.

Если в Советском Союзе человек в известной степени был свободен от «крысиных бегов» капиталистического выживания и мог посвятить время высокому, — в современной России всё государство давно уже превратилось в один большой крысиный ипподром, где люди в борьбе за выживание перестали замечать главного.

Отсутствие качественной переводной литературы, нехватка времени и общее озлобление, свойственное всему постсоветскому обществу, тотально травмированному неолиберальными реформами, — всё это плохо сказалось на женском движении в современной России.

* * *

После таких предисловий можно поставить вопрос уже напрямую, избегая экивоков: почему русский радфем настолько злой?

Конечно, некоторые люди из феминистской среды склонны не замечать этой злобности, либо из тактических побуждений делать вид, что её не замечают, либо же отрицать её, списывая всё на ошибки восприятия тех, кто эту злобность усматривает.

Однако же такая позиция не только неверна, но также скрыто патриархальна и реставрирует штампы государственнического, охранительного мышления и современной российской пропаганды. Об этом будет сказано ещё дальше.

Итак, почему же русский феминизм в целом оказался с одной стороны весьма радикальным, а с другой таким злобным, кондовым и во многом лишённым способности к анализу современной реальности?

Причины кроются не столько в феминизме, сколько в самом российском обществе.

Критики и критекессы не могли не обратить внимание на одно из важнейших качеств многих российских радфем-сообществ: яростно отрицая на словах, они косвенно реставрируют (в преобразованном виде) многие патриархальные установки.

Так, в одном из сообществ секс-негативных радфем на протяжении долгого времени утверждали, что секс с мужчиной в любой форме вредит женщине потому, что соглашаясь на него, она таким образом принимает подчинённое положение. Притом выводилось это из того, что в традиционных сексуальных отношениях мужчина должен физически находиться сверху во время акта соития (!).

Разумеется, это наиболее выдающийся пример, который мы могли бы здесь привести, поскольку тут налицо реставрация целого ряда патриархальных установок.

Так, именно патриархальная (притом докапиталистическая) культура считает вступление в сексуальные отношения с мужчиной унизительными для женщины в том смысле, что вступая в них, женщина признаёт господство конкретного мужчины над собой в отдельности и всего мужеского сообщества в целом.

Именно поэтому в тех культурах, где женщины всё же допускались к таким важнейшим занятиям, как военное дело или религиозный культ, — от них подчас требовалась девственность.

Отчасти именно поэтому девы-воительницы в индоарийских культурах — это почти всегда именно девы, то есть девственницы. По этой же причине широко известные женщины-конунги в древней Скандинавии вынуждены были хранить девственность: вступление в сексуальные отношения с мужчиной рассматривалось либо как слабость, либо как добровольное подчинение, а потому могло поколебать власть.

По этой же причине изнасилование в традиционной культуре рассматривается не только как именно насилие, но и как страшный позор — изнасилованная женщина рассматривается как подчинившаяся, «завоёванная», потерявшая честь и фактически взятая в рабство (пусть чаще всего и на время).

С другой стороны, в той же традиционной культуре это даёт два противоречивых вывода: с одной стороны, изнасилование — преступление более тяжкое, чем убийство, так как если убийца отнимает у жертвы всего лишь жизнь, то насильник забирает честь, свободу и вообще «портит» жертву, то есть забирает безвозвратно её внутреннюю сущность. Девушка после такого уже теряет в некотором смысле свои человеческие черты и, зная, что она пережила, люди с ней будут обращаться уже совсем не так, как обращались бы в противном случае.

В то же время именно это вынуждает традиционную культуру учить девушку, что изнасилование — участь хуже смерти, а потому такого позора необходимо всячески избегать. Это приводит к стигматизации жертвы.

В примере выше мы видим, что данное радфем-сообщество считает любую сексуальную связь между мужчиной и женщиной унизительной для женщины.

Однако в реальности, если мы посмотрим на этот вопрос вне любых культурных шаблонов (хотя в полной мере это и невозможно), мы увидим, что секс — лишь физиологический процесс, никак не унижающий ни одного из его участников.

Таким образом, мы видим, что данное радфем-сообщество косвенно сакрализирует сексуальную связь между мужчиной и женщиной, при этом стигматизируя её для женщины, и тем самым реставрирует патриархальные штампы.

Пример выше — лишь один из наиболее вопиющих. В реальности мы наблюдаем нечто подобное очень часто.

* * *

Возникает очевидный вопрос: в связи с чем такое поведение остаётся незамеченным со стороны самих участниц данного сообщества? Почему никто не желает возразить?

Ответ на этот вопрос и достаточно прост, и неимоверно сложен одновременно, но в краткой форме он звучит так: идеологическая гегемония правого консервативного дискурса в современной России, почти полное отсутствие организационных и идейных конкурентов у него тотально мешает российским девушкам осознать глубинно патриархальный характер их собственных построений.

Это можно было бы объяснить гегемонией патриархального сознания в нашей стране, но в реальности это объясняется несколько сложнее.

Особую проблему здесь создаёт ещё один факт: в России последние тридцать лет проходили процессы реставрации патриархального общества в неопатриархальной форме и конструирования новых, непривычных для нашей страны форм маскулинности.

Традиционный «патриархат отцов» к моменту развала СССР у нас в стране давно уже сошёл на нет.

Впрочем, тут нужно понимать, что во многих регионах страны его в полной мере и не было: наибольшей патриархальностью отличались южные регионы, населенные казаками, Украина.

Однако на Русском Севере, в районах Пскова и Новгорода, в Сибири, отчасти в Поволжье и Центральной России уже в девятнадцатом веке происходит очень быстрая деградация такой важнейшей институции традиционного патриархата, как многопоколенной патриархальной семьи.

В России эта институция, как ни странно, в реальности никогда и не существовала. В древности в Центральной России и на Русском Севере люди жили хуторами с небольшим населением, поэтому влияние родственников было минимальным. Такое расселение сохранялось в массе до XVII века. Позднее в России больше развивается практика отходничества — отъезда мужчин в крупные города и на фабрики на заработки или на работу по государственному подряду. Это приводит с одной стороны к росту роли женщин в хозяйстве, с другой же, — к распространению практики снохачества.

Постепенно повсеместно (даже на Юге) падает роль девственности девушек при выдаче замуж. Постепенно девственность из достоинства превращается в проблему для девушки.

Изначально представления о девственности как об обузе для девушки наличествовали только в Сибири и на Русском Севере (где девственница практически не могла выйти замуж). Однако со временем они распространились по всей стране.

Таким образом, «патриархат отцов» в привычных для Запада формах в России в полном смысле никогда и не существовал. У нас была своя версия патриархального общества — её особенности ещё предстоит изучить будущим исследователям — но эта версия очень отличалась от всего, что было в те времена на Западе.

Позднее эти патриархальные формы стали рассыпаться. В шестидесятые-восьмидесятые годы в Советском Союзе происходит тихая сексуальная революция: уходит сакрализация этой сферы, люди начинают гораздо свободнее действовать в данном отношении. Именно здесь берёт начало современный российский культ романтической любви и современные же представления о ней.

Дело в том, что если на Западе сексуальная революция происходила, во-первых, гласно, а во-вторых, под лозунгами борьбы за свободу от пуританской морали, то в России ситуация была иной.

Сексуальная революция в СССР была тихой и при этом её участниками и участницами не осознавалась как революция. Совершавшие её люди полагали, что реставрируют архаичные представления о любви в новых формах. Отчасти именно так и было.

Советская сексуальная революция настаивала на следующих утверждениях:

1. Любовь — иррациональна. Она возникает «просто потому что».

2. Любовь в отношениях мужчины и женщины всегда первична. Отношения без неё отвратительны.

3. Иррациональная романтическая любовь важнее, чем формальный долг. Если любовь ушла, то никакого долга больше нет и не может быть. Супружеская измена таким образом вполне допустима.

4. Любовь может настигать человека много раз в жизни; каждый раз она священна.

Во многом такие представления, сложившиеся у советской молодёжи на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов, — развивались под воздействием классической и куртуазной литературы, которую много издавали в Советском Союзе.

Сами молодые люди даже не догадывались, что принимая такие убеждения, они совершают сексуальную революцию. Они думали, что восстанавливают куртуазные представления о любви.

Так сложилась очень интересная гендерная специфика позднего СССР.

После развала СССР в нашу страну хлынул поток западной масс-культурной продукции. На экранах появилось насилие, в том числе сексуальное.

Но этот же период характеризуется изменением традиционных для России представлений о маскулинности, которые, конечно, отличались от западных.

Так, сравните мужские образы в фильмах вроде «В бой идут одни старики», «Офицеры» или «Секунда на подвиг» — и мужские образы в американских фильмах «Терминатор», «Коммандос» или «Цельнометаллическая оболочка».

Строго говоря, «токсичная маскулинность» в её современном понимании не была традиционна для России.

Так, ни в девятнадцатом, ни в первой половине двадцатого века в России не существовало культурной стигмы на выражение мужчиной своих чувств. Напротив, холодность, отсутствие эмоций не приветствовались и рассматривались как лицемерие или природная злобность. Повышенная эмоциональность у мужчин никак не осуждалась.

В целом традиционная для России маскулинность, напротив, очень хрупкая, чувственная, во многом даже жертвенная.

Однако так продолжалось до 1990-х годов, когда представления о маскулинности стали меняться. Притом нарочитая брутальность, мачизм и выраженный сексизм в это время подавались коммерческой рекламой и либеральной прессой не как пережитки прошлого, а как, напротив, нечто очень хорошее и прогрессивное.

Господствовала установка такого рода: русский мужчина, вечно заботящийся о других и проявляющий избыточные чувства, — слабак и рохля, тогда как американский мужчина, насилующий всё, что движется, и думающий только о бухле и сексе — напротив, природный господин, представитель высшей расы, потому и добившейся успеха, что её представители не обременены чувствами.

Разумеется, англо-саксонские токсично-маскулинные образы проникали в отечественное массовое сознание и раньше: всё же масс-культурная продукция с Запада шла и до этого. Но именно в девяностые годы токсичную маскулинность начали навязывать россиянам сверху, притом навязывали её совершенно императивно.

С определенного времени мотив навязывания сменился. Если раньше пресса превозносила сексуальное насилие, бесчувственность и эгоизм «потому что так живёт Запад», то потом стали говорить, что это и есть наша традиция. Мол, тысячу лет так жили. Советский период, как обычно, записали в аномалию, списав всё на происки злобных коммунистов — «врагов природного порядка вещей».

Реальную традицию к тому времени мало кто помнил, а кто помнил — запомнили её по советскому периоду и не вполне понимали, откуда она идёт.

Навязывание «сверху» токсичной маскулинности как нормы имело чудовищные последствия для страны: отсюда и рост незапланированных беременностей (в начале девяностых российская желтая пресса много воспевала незащищённый секс как особую радость); рост алкоголизации и наркотизации населения (во многом — результат намеренного создания культа алкоголя как «мужского» занятия), рост числа убийств и самоубийств и так далее.

Во времена президенства Владимира Путина мало что изменилось. Токсичная маскулинность стала не просто навязываться сверху — она превратилась в часть государственной идеологии.

Впрочем, тут необходимо осознавать одну вещь: несмотря на все разговоры о патриотизме и «русскости» современные российские власти выстраивали Российскую Федерацию не просто по западным, — а по англо-американским лекалам.

Главная проблема внедряемых сейчас правительством «традиционных ценностей» — в том, что для России они никакие не традиционные.

Вместо возрождения настоящих русских традиций (которые были более чем многогранны) наше правительство копирует штампы пуританской этики и псевдотеологические построения американских евангелистов, а затем выдаёт их за российское явление. Более того — явление традиционное.

Что же мы имеем в виду, когда говорим о российских традициях? Ну, например это: «О бабах он печалился, не с бревнами же весь век проводить. И все не мог найти. И наконец нашел такую, которая пришлась ему по вкусу, а мне матерью… Долго он ее испытывал. Но самое последнее испытание папаня любил вспоминать. Было, значит, Григорий, у отца деньжат тьма-тьмущая. И поехал он раз с матерью моей, с Ириной значит, в глухой лес, в одинокую избу. А сам дал ей понять, что у него там деньжищ припрятаны, и никто об этом не знает. То-то… И так обставил, что матерь решила, про поездку эту никто не знает, а все думают, что папаня уехал один на работы, на целый год… Все так подвел, чтоб мамашу в безукоризненный соблазн ввести, и если б она задумала его убить, чтоб деньги присвоить, то она могла б это безопасно для себя обставить. <…> Ну вот сидит папаня вечерком в глухой избушке с матерью моей, с Ириной. И прикидывается эдаким простачком. И видит: Ирина волнуется, а скрыть хочет. Но грудь белая так ходуном и ходит. Настала ночь. Папаня прилег на отдельную кровать и прикинулся спящим. Храпит. А сам все чует. Тьма настала. Вдруг слышит: тихонько, тихонько встает матерь, дыханье еле дрожит. Встает и идет в угол — к топору. А топор у папани был огромадный — медведя пополам расколоть можно. Взяла Ирина топор в руки, подняла и еле слышно идет к отцовской кровати. Совсем близко подошла. Только замахнулась, папаня ей рраз — ногой в живот. Вскочил и подмял под себя. Тут же ее и поимел. От этого зачатия я и родился… А отец Ирину из-за этого случая очень полюбил. Сразу же на следующий день — под венец, в церкву… Век не разлучался. «Понимающая, — говорил про нее. — Не рохля. Если б она на меня с топором не пошла — никогда бы не женился на ей. А так сразу увидал — баба крепкая… Без слезы». И с этими словами он обычно похлопывал ее по заднице. А матерь не смущалась: только скалила сердитую морду, а отца уважала…».

Скорее всего, многие читатели «Шатунов» и не знали этого, но здесь Юрий Мамлеев описывает вполне распространённый даже в середине двадцатого века в Тверской, Новгородской, Кировской и Волгоградской областях способ проверки потенциальной жены на благонадежность.

Как вы понимаете, необходимые для прохождения такой проверки качества плохо сочетаются с ролью покорной прислуги.

Вообще, из всех русских писателей именно Мамлеев ближе всех подошёл к раскрытию настоящих русских традиций, хоть и в несколько гротескных формах.

Разумеется, мы не хотели бы оправдывать все обычаи российского прошлого (среди них было много довольно кровавых).

Так, считалось, что в случае смерти мужа жена должна убить их общих несовершеннолетних детей и покончить с собой. В случае смерти жены то же самое должен был сделать муж. Этот обычай в разных формах был распространён у многих индоарийских народов, а также у японцев, корейцев и китайцев.

В России многие люди ещё в 1950–1960-е годы следовали этому обычаю.

Тем не менее, нужно отметить, что при всей странности и кровавости русские традиции не имеют практически ничего общество с тем, что государство сейчас преподносит под именем «традиционных ценностей».

Те «традиционные ценности», которые сейчас нам пытаются преподнести, — это ценности протестантские, распространённые либо среди баптистов Диксиленда, либо среди евангельских христиан Среднего Запада.

Впрочем, и это — лишь часть общего тренда на вестернизацию, происходящую под разговоры об «особом русском пути».

Даже известный мультфильм «Дети против волшебников» снят как нравоучительная протестантская притча, каких много снимается в Америке.

Творчество журналиста Владимира Соловьева — это калька американских ультраправых ток-шоу восьмидесятых годов. Вся риторика «Русского мира» — тоже не наша, заимствованная с Запада. Она калькирует именно американскую риторику времён Холодной войны.

Современное российское правительство годами строило из нашей страны маленькую Америку, при этом не забывая ритуально ругать Америку большую.

Итак, получается, нам навязали чуждые нашей стране гендерные представления?

Да, именно так. Но куда важнее здесь то, что всё это так и осталось неосознанным, и наши люди в массе своей по-прежнему уверены в том, что так (или примерно так) было всегда.

Это, увы, касается и наших феминисток.

Основная масса активисток продолжает жить в иллюзии, что, во-первых, тот коктейль идей под именем «традиционных ценностей», что внедряется сверху, — это и есть наши традиционные ценности.

Во-вторых, очень многие из этой среды совершенно не хотят учиться. И эта проблема куда более фундаментальна. Причины её мы постараемся раскрыть ниже.

* * *

Современный российский феминизм оказался в очень уязвимом положении.

С одной стороны, общество покорно воспринимает нарратив неопатриорхальной правительственной пропаганды. С другой, сами активистки в известной мере тоже этой пропаганде подвержены, сами мыслят её штампами и нуждаются в апробации с её стороны. Это приводит к очень интересным коллизиям.

Тут следует сделать важное замечание. Когда мы говорим о подверженности активисток пропаганде, то речь идёт не столько о том, что те разделяют продвигаемые ею постулаты (хотя и такое бывает). Скорее речь о том, что они мыслят её нарративами, рассуждают в тех информационных координатах, которые заданы пропагандой.

Так, к примеру, на канале «Царьград» некий консерватор продвигает нарратив о том, что «Домострой» — очень хорошая книга, которая во многом сформировала русский характер и русскую жизнь. И вообще — наши традиции.

Феминистки отвечают, что нет, «Домострой» — очень плохая книга, при этом соглашаясь с тезисом о том, что она «сформировала русский характер».

Иными словами, они остаются в рамках государственнического нарратива, при этом меняя плюс перед конкретным явлением на минус.

Однако же они не говорят о том, что «Домострой» — это компиляция переводов с латыни и греческого, написанная для Ивана Грозного, который книгу не оценил. Не говорят они и о том, что долгое время книга была забыта, а вспомнили о ней лишь в конце XVIIII века как о курьёзном литературном памятнике, и лишь ещё спустя столетие она пригодилась русским черносотенцам, которые, однако, её не читали, как не читают её и современные консерваторы.