Вторая поправка. Культ оружия в США

Точно так же в традиционных обществах может отличаться содержание такого понятия, как честь, но само его наличие совершенно обязательно.

Традиция, как мы отметили, имеет универсальный характер, но при этом для каждой страны уникальна. Она суть архаическая, докапиталистическая и доиндустриальная. Более того, она враждебна рыночным механизмам и всегда вступает с ними в неизбежный конфликт. В то же время она не обязательно феодальная и патриархальная по своему происхождению.

Вообще отношения традиции с такими понятиями, как патриархат, религия и национализм более чем сложное.

Вопреки заблуждению, традиция не тождественна патриархату.

Она может включать патриархальные, но вместе с ними включает обычно и матриархальные элементы. Многие традиционные практики не имеют выраженной гендерной направленности.

Более того, даже т. н. «патриархат отцов» — явление довольно позднее, в Западной Европе окончательно оформившееся вместе с пуританской этикой и имеющее скорее раннеиндустриальный характер.

Не тождественна традиция и религии.

Строго говоря, развитое религиозное сознание является достижением очень небольшого числа людей. В этом оно подобно позитивистско-научному или метафизическому сознанию.

В реальности очень небольшое количество людей на планете строго придерживается заповедей или шариата, соблюдает все установленные религией посты и ограничения, проводит обряды и посещает молельные заведения, не примешивая при этом к своей вере элементы народного язычествам или местных верований.

Так, многие православные в России признают существование и колдовства, и ведьм, и различной славянской нежити, и даже ауры, «энергии космоса» и прочего. Это никак не стыкуется с канонами официальной церкви. Христиан, мусульман или представителей других конфессий, строго соблюдающих все указания своей веры без примесей язычества или суеверий, — сущие единицы.

Развитое религиозное, теологическое сознание предшествует метафизическому и научному. Строго говоря, оно догматично и антитрадиционно.

Так, это можно показать на примере. У русских до настоящего времени есть традиция празднования Ивана Купалы, гадания на Святки, купания в проруби на Крещение. Долгие годы в России существовали традиции снохачества и других форм институциализированного и одобряемого обществом инцеста. Существовали традиции адюльтера и поклонения различным языческим существам, даже демоническим (начиная от задабривания домового до откровенно сатанинских обрядов на кладбищах).

Такие традиции существовали и существуют не только у русских, но и у всех народов, когда-то насильно крещённых в авраамическую веру.

Всё это — традиции, но в то же время эти традиции (даже купание в проруби на Крещение) суть языческие, народные и антихристианские. Церковь веками боролась с ними (пусть чаще лишь формально).

Таким образом, институт официальной церкви по крайней мере в христианских и мусульманских странах чаще всего играет антитрадиционную роль, роль гонителя, а не хранителя традиций.

Национализм тем более враждебен традиции. Сам по себе он — явление буржуазное, индустриальное, являющееся следствием образования национальных рынков и подъёма «городского класса» — классической буржуазии. В этом смысле он разрушает и разоряет традицию.

Традиция по своей сути антинационалистична, а временами даже анархична. Она просто не признаке таких понятий, как нация, государство, общенациональные интересы. Для неё нет Отечества в современном буржуазном понимании.

Она не признаёт нации: для неё нет русских или немцев. Есть отец и мать, есть господин, которым может быть как феодал, так и цеховой мастер, есть сельский староста или казацкий старшина, есть поп или знахарь, есть старший по возрасту, старший по роду (более знатный) и старший по званию. Есть связи вассалитета и взаимных обязательств, представления о долге господина перед его подчиненными и подчиненных перед господином. Все подобные связи очень конкретны и вполне ясны. Само представление о том, что миллионы совершенно разных людей, не связанных между собой ни родством, ни контрактом, ни гласными обязательствами, ни происхождением, ни даже прямыми хозяйственными связями, которые не знают друг друга и подчас друг друга ненавидят при этом составляют некую общность под названием «нация» — для человека традиционного сознания представить подчас затруднительно.

При этом надо отметить, что традиция недогматична и может впитывать в себя отдельные элементы даже явно враждебных ей построений, абсорбировать их и делать их безопасными для себя: именно так русские крестьяне приспосабливали под свои нужды православие, а затем социализм и национализм.

Итак, с традицией мы разобрались. Соответственно, традиционализм, исходя из нашего анализа, — это приверженность традиции, желание возродить докапиталистические по своему происхождению практики в современном обществе.

Теперь нужно понять, что такое консерватизм и чем он противостоит традиции.

Консерватизм — явление позднее, относится к концу восемнадцатого века. Важное уточнение: явление это изначально буржуазное.

Консерватизм возник как политическая идеология крупной и средней буржуазии, уже добившейся власти и отбросившей либеральные и демократические фразы как более не соответствующие ни её духу, ни её целям.

Отныне крупная буржуазия желала сохранить и упрочить свою власть, избегая как опасных реформ, так и возвращения к феодальным порядкам. При этом буржуа понимали, что дальнейшей демократизации общества им вряд ли удастся избежать: уже в начале XIX века пока относительные успехи движения чартистов в Англии, действия левых на континенте очевидно говорили о том, что рано или поздно избирательное право будет дано и беднякам, и женщинам, и даже туземцам.

Именно поэтому если традиционализм желает романтического возврата к «старым временам», «возрождения древних нравов», то консерватизм ставит перед собой куда более утилитарную задачу — тормозить социальный прогресс любой ценой.

Приведём несколько примеров для того, чтобы показать разницу между традиционалистами и консерваторами.

Так, возьмём важный вопрос последнего времени — бодипозитив.

Традиционное отношение к человеческому телу в принципе довольно бодинейтрально. Человек традиционного общества обычно живёт без особых рефлексий на этот счёт. Он просто не обращает внимания на наличие или отсутствие волос в некоторых местах его тела, на изменения веса или постепенное облысение.

Если он занимается физическими упражнениями, то его целью обычно является не красота тела, а ловкость, сила, гибкость, скорость или же боевые навыки, то есть вполне конкретные физические качества, но не внешний вид.

Традиция не склонна стыдить человека за полноту (подчас напротив, за неё она как раз хвалит). Полнота не ассоциируется в ней с леностью, а сама леность традицией не стигматизируется. Вообще стигматизация лени — сомнительное достижение индустриальной эпохи и протестантской, преимущественно пуританской, этики.

При этом традиция никак не поощряет чрезмерные рассуждения о теле, придания ему чрезмерной важности. Оно выступает либо как тленный и по недоразумению необходимый сосуд для души, либо как божественное творение, прекрасное и заслуживающее заботы, но не обязанное соответствовать некой единой «норме».

В любом случае традиция никогда не придаёт телу первостепенного значения, а часто не придаёт ему и вообще никакого значения, кроме утилитарного.

В традиционном обществе вряд ли кому пришло бы стыдить девушку за худобу или полноту: если она худа, то значит плохо питается или болеет, а это не её вина; если она полная, то это не плохо, а хорошо.

Более того, традиционное общество вообще подозрительно смотрит на ситуацию, когда кто-то (особенно мужчина) чрезмерно обращает внимание на особенности женского тела. Так что подобные комментарии были бы быстро осажены со стороны старших или общины.

Таким образом традиция как раз оказывается бодинейтральна или даже бодипозитивна.

Совсем иное дело обстоит с консерватизмом.

Современные консерваторы (преимущественно они себя называют неоконсерваторами), так активно пытающиеся противодействовать бодипозитиву, — ориентируются не на опыт доиндустриальной эпохи, а на конвенциональные нормы красоты, притом довольно поздние, в лучшем случае 1950-х, а чаще 1970–1980-х или даже 1990–2000 годов.

Так, бритьё ног и интимных мест у женщин, похудение, фитнес, пользование косметикой и прочее относятся в основном к практикам второй половины двадцатого века.

Традиция скептически (хотя и без явного неодобрения) смотрит на использование косметики, на вообще любые попытки модификации тела с целью понравиться другим, распознавая эти попытки как лицемерие.

Не вписывается в традиционные представления и фитнес. Физкультура в традиционном обществе вообще существует либо для здоровья, либо как часть военного дела, либо как особая форма жертвоприношения богам. Такая профанизация этого занятия как фитнес для традиции весьма болезненна.

Однако консерваторам нет дела до того, как было в глубокой древности: их интересует то, что было лет десять или двадцать назад. Именно поэтому они настаивают на том, что все девушки должны худеть и брить ноги: ведь так было в 2000-е, а значит, так было всегда.

Таким образом традиционалисту следует радоваться тому, что сейчас появились движения за бодипозитив и бодинейтральность. Консерватору же остаётся кусать локти.

Это же касается и сексуальной объективации женщин.

В традиционном обществе вообще, как ни смешно, нет такого понятия, как секс — то ест половой акт, совершаемый для удовольствия.

Любовь возносится традицией на пьедестал, но сексуальность при этом исторгается или вводится в очень жёсткие рамки.

В любом случае, в традиционном обществе половой акт может иметь ритуальные или репродуктивные функции, но никак не рекреационные.

Именно поэтому любая сексуальная объективация женщины рассматривается как подозрительная или прямо враждебная.

Даже храмовая проституция, сексуальные обряды скандинавов, связанные ко всему прочему с приёмом спорыньи, некоторые практики тантры не ставят целью получения удовольствия ни для мужчины, ни для женщины. Напротив, они подчас болезненны, насильственны и несут участникам только страдание.

Таким образом, традиционалист только поддержит сегодняшнюю борьбу против объективации женщин.

Консерватор же, ориентирующийся не на далёкое прошлое, а на времена своей молодости или просто относительно недавний период, — будет доказывать необходимость наличия полуголых полногрудых девушек в кино, компьютерных играх и прочем.

Другой пример: в IX–X веках католическая церковь открывала при своих монастырях больницы и абортарии. За это её в пуританском XIX веке стыдил либеральный публицист Лео Таксиль.

Требовать возрождения католических абортариев, используя аргумент «так тысячу лет назад жили» — это традиционализм, а требовать запрета абортов — это консерватизм.

Наконец, третий пример, касающийся педофилии.

Это — в высшей степени традиционная практика. Знакомство с сексуальной сферой в традиционном обществе вообще чаще всего происходило посредством растления родителями, то есть через педофилию и инцест. Такая ситуация сохранялась даже в буржуазном европейском обществе даже в начале двадцатого века.

Традиционалист, следовательно, должен поддерживать идею вновь легализовать педофилию.

Консерваторы, наоборот, являются первыми борцами с ней. Именно они повсеместно продавливают репрессивные законы под лозунгами борьбы с растлением детей.

Как же обстоят дела с традицией в России?

Говорят, что неважно.

С одной стороны, как писал покойный Егор Просвирнин, «русский национальный костюм — это не косоворотка, а военный мундир». То есть русские существует в некотором роде не как нация (как существуют французы, поляки или даже немцы), но как огромная масса людей, которая составляет ядро Империи, выступает строительным материалом для грандиозных государственных проектов. Быть русским — значит быть рабом государства, всю жизнь посвящать ему, получая взамен одни оплеухи и при этом не только быть довольным такой ситуацией, но и прямо подпрыгивать от неё от радости.

У нас нет никакой этнокультуры: выдавать за таковую кокошник с балалайкой и лапти с косовороткой — издевательство над великим народом.

Отчасти именно поэтому у нас нет и никакой «традиции» в привычном для Запада и даже Востока понимании.

С другой стороны, привычен аргумент либералов о том, что русские люди давно уже ничем не отличаются от европейцев, и только правительство нам мешает.

Мол, нет у нас ни патриархальной семьи, ни «чувства хозяина», ни связи народа с почвой (!), ни ещё чёрт знает чего ещё. По проценту разводов мы впереди всех, как и по уровню самоубийств. Зато уровень рождаемости у нас низкий.

Следовательно, констатируют либералы, у нас не может быть никаких «традиционных ценностей», кроме тех, что навязало наше правительство.

Ну, что на это можно сказать?

Во-первых, правительство у нас под видом «традиционных ценностей» навязывает новомодные придумки американских консерваторов, к русским традициям и Традиции в целом не имеющие никакого отношения.

С точки зрения традиции суицид — абсолютно нормальное явление. В России культура самоубийства по разным поводам развита не меньше, чем в Японии или Корее. Кстати, мы стоим на первом месте по числу самоубийств как в абсолютном, так и в относительном исчислении, далеко обходя других лидеров списка — Республику Корею и Японию. Обходим мы их также и по числу самоубийств среди подростков. Впрочем, мы лидируем во всех возрастных категориях уже последние тридцать лет (до этого статистика не публиковалась).

Самоубийство — очень традиционная и очень распространённая в России практика. Точно так же как и неполная семья.

В отличии от украинцев или кавказцев, жители Русской равнины вели хуторное хозяйство, жили крохотными поселениями, занимались в основном охотой и собирательством.

Так, до XVI века основным продуктом питания для русских было бобровое и птичье мясо, и лишь в наименьшей степени — хлеб.

Это вызывало явление отходничества, когда мужчины надолго покидали свои дома сначала для занятия собирательством (эта практика дожила на Русском Севере до нашего времени; там и сейчас мужчины и женщины на месяцы уходят в тайгу на сбор ягод), а позднее и для работы на государственных и частных заводах, бурлачества или батраческого труда на поместных землях.

Девственность в Центральной России имела очень низкую ценность, на Русском Севере — вообще отрицательную. Точно также как смена половых партнёров для молодых девушек не стигматизировалась (слово «блудница» обидным не было; оно обозначало, что девушка «блуждает» в поисках мужа).

Вот так мы и приходим к весьма парадоксальному выводу: как ни крути, Россия осталась очень традиционной страной. Просто традиции у нас специфические (как, впрочем, и у других).

Наш высокий уровень самоубийств, высокий уровень разводов, психических расстройств, развитая культура насилия, вообще многие явления отечественной жизни происходят не оттого, что мы ушли от наших традиций, — наоборот, это и есть наши традиции.

Так, те же психические расстройства в традиционной культуре во многом не стигматизированы, особенно в нетяжёлых формах.

Скажем, человек с симптомами лёгкого ПРЛ мог бы без проблем вписаться в традиционное общество, но с трудом вписывается в общество современного капитализма.

Разумеется, отечественные традиции сохранились даже вопреки многим разрушительным действиям властей, в некотором роде приспособившись к ним.

Во многом этому помогло то, что в России традиции не институциализировались, как это было на Западе или, скажем, в Японии.

Отсутствие институциализированной традиции в нашей стране заставляло некоторых либеральных публицистов и вовсе утверждать, что никакой традиции у нас нет: мол, если дедов дом три раза горел (частая проблема на Руси) и отстраивался ещё при жизни деда, — как могут внуки хранить хоть какую-то память о дедовых временах?

Однако традиция — это не формальная и абстрактная «память». Это живое действие. Это передача огня, а не поклонение пеплу (особенно примечательно в примере с домом).

Совершенно буквально это проиллюстрировал Юкио Мисима: чтобы сохранить традицию, надо сжечь храм.

По этой же причине в «Жизни на продажу» того же Мисимы хранительницей традиции внезапно (именно внезапно) оказывается девушка-хиппи Рэйко, которая, казалось, никак не могла бы справиться с такой ролью.

Традиции в других странах оказались выхолощены во многом именно потому, что были институциализированы, и враги их сразу знали, куда бить.

В России традиция была стихийна, она мимикрировала, точно трикстер, под господствующий нарратив, во многом определяя его.

Как писал советский философ Михаил Лифшиц, классика в трудные годы ищет «щель», где может укрыться, чтобы потом выйти на свет. Классика в лифшицианском понимании не тождественна традиции, но во многом ей дружественна.

Российская традиция никогда не институциализировалась, а потому она вечно находится в становлении. Она вечно молода, для неё в некотором роде продолжается «мифическое время».

Это значит, что мы так и живём в эпоху богов и великих героев. Наша традиция начинается прямо здесь и сейчас, как начиналась она и сто, и триста, и тысячу лет назад.

* * *

Однако вернёмся к вопросу о консервативном и традиционном сознании.

Традиционализм — не идеология, а мировоззрение, в рамках которого могут существовать самые различные верования и убеждения.

Консерватизм — идеология, притом идеология неполноценная, существующая только вместе с социализмом и либерализмом.

Консерватор, как не раз было отмечено (лучше всего в замечательной книге книге К. Робина «Реакционный дух. Консерватизм от Эдмунда Бёрка до Сары Пэйлин»), всегда находится в отступлении. Он вечно цепляется за отживающие, умирающие формы, терпит поражение и принимает новую точку зрения, продавливаемую либералами и социалистами. Когда же устаревает и она, консерватор вновь пытается защитить ценности уходящей эпохи. Так он постоянно отступает, но никогда не прекращает борьбы.

Консерваторы нашего века защищают то, против чего боролись консерваторы 1950–1960-х годов — свободный секс без обязательств, объективацию женщин в рекламе и кино, «право» на сквернословке, безнравственное и хамское поведение в целом.

Именно поэтому консерватизм крайне живуч и ползуч. Его можно уничтожить только при объединении двух мощнейших животворных общественных сил: массового политического просвещения и социальной борьбы угнетённых за свои права.

Глава четвёртая

Экономическая подоплёка насилия. Допустимо ли рабство в либертарианской и анархо-капиталистической идеологии

Мы знаем тезис, который часто ассоциируют с современными классическими либерализмом, либертарианством и анархо-капитализмом: «Чем свободнее рынок — тем свободнее люди». И из-за убеждения в том, что именно свободный рынок дает реальную свободу человеку, многие начинают поддерживать либертарианство и анархо-капитализм, воспринимая их, как идеологии, которые, прежде всего, во главу угла ставят свободу человека.

Либертарианская утопия для многих — это минимальное государство, которое не вмешивается в экономику. Но многие упускают из виду тот факт, что государство может выступать в роли защитника населения и его прав. И именно здесь, мы наталкиваемся на ключевое противоречие в либертарианской идеологии: если мы допустим существование абсолютно свободного, нерегулируемого государством рынка, то как будут соблюдаться там права человека?

В данном конкретном эссе я решила рассмотреть один частный случай, как в абсолютно свободном от государственного вмешательства рынке либертарианцы видят возможность того, что нам сейчас кажется максимально аморальным — существования института рабства. Своей целью я ставлю показать, что это — дискуссионная и неоднозначная проблема в либертарианской идеологии. Но не менее важной целью я считаю дать ответ на вопрос, а действительно ли либертарианство и анархо-капитализм ставят во главу угла свободу, а не нечто другое? Быть может, их нелюбовь к сильному государству связана вовсе не с тем, что оно может иметь большой репрессивный аппарат, а с чем-то другим. И, наконец, я бы хотела ответить на вопрос, действительно ли максимально свободный рынок предполагает максимальную свободу людей.

Либертарианцы считают себя наследниками классического либерализма и продолжателями идей либеральных философов, в первую очередь Джона Локка. Локк исходит из тезиса что каждый — частный собственник самих себя, а, следовательно, своих прав.

Локковское понимание рабства — договор между законным победителем и пленником. Это историческое понимание рабства, связанное с захватом пленников на войне и мировой работорговлей. Для современной ситуации данное понимание рабства не актуально, поскольку реальные войны с захватами населения в рабство сменили войны на полное уничтожение мирного населения.