Помоги проекту - поделись книгой:
В отличии от жителей Латинской Америки, обитателей Америки англо-саксонской никогда не посещали благородные порывы сердца.
Пока обитатели Колумбии и Бразилии воевали против кровожадных помещичьих хунт за землю, волю и счастье всех людей на Земле, — американцы обогащались.
Герой никарагуанцев — Аугусто Сесар Сандино — героической борец за свободу Родины, предательски убитый злобным Сомосой.
Герой американцев — кровавый и ограниченный ковбой Баффало Билл, гордившийся тем, что лично скальпировал больше тысячи индейцев.
Миновало Америку и образование. Это в Колумбии и Никарагуа, даже несмотря на всю царившую там тогда (да и сейчас царящую) бедность, в школах монахи-иезуиты обучали сельских детей хотя бы начаткам латыни. А у благородных юношей и девушек учили не только языку Цицерона, но и наречиям древней Эллады. Это там в иезуитских коллежах школьники учились переводить древние стихи с одного древнегреческого диалекта на другой.
В Америке такого никогда не было. Первый американец — да и не только первый — не особенно-то ценил культуру. Не больно она была ему нужна.
Впрочем, пример наших собственных олигархов ясно свидетельствует, что культура скорее мешает обогащению, чем способствует ему.
Американец — что в девятнадцатом веке, что сейчас — ценил более осязаемые вещи: оружие, бухло, легкодоступных девушек… Этот примитивный «материализм» ничуть не мешал ему оставаться таким же суеверным чурбаном, каким был его приехавший в тогда ещё британскую Америку прадед.
Только теперь это уже не тот тёмный крестьянин. Теперь это ковбой — покоритель Дикого Запада.
Отметим здесь ещё одну важную черту характера этих людей — американцев.
Склонность к насилию, пьянству и половому разврату удивительно сочеталась не только с суеверностью, но и с чудовищным ханжеством и фанатической религиозностью.
«Грешные, как и все смертные, но вынужденные скрывать свои грехи из-за строгости религиозных догм, они все меньше и меньше осознавали свои скрытые грехи. Только безгласные домишки в медвежьих углах могут поведать, что здесь кроется с давних времен, но они необщительны и не хотят стряхнуть дремоту, позволяющую им предать все забвению. Порой кажется, что милосерднее было бы снести эти домишки, чтобы спасти их от сонного оцепенения».
Это тоже Лавкрафт. Та же «Картина в доме».
Возможно, именно в этих словах великого писателя кроется ответ на вопрос о том, почему Америка, — такая пуританская и ханжеская, — в конечном итоге оказалась так повёрнута на сексе.
Эпоха ковбоев и покорителей Дикого Запада миновала. Их дети и внуки стали клерками, коммивояжёрами, маклерами, брокерами, в крайнем случае — содержателями придорожных забегаловок, куда заезжали теперь ковбои современные —
Наступила эпоха крупных корпораций, сетевого маркетинга, одинаковых домиков в пригородах и тому подобного.
В Америке она наступила сильно раньше, чем у нас. Там это началось сразу после того, как закончилось освоение фронтита — то есть в конце девятнадцатого — начале двадцатого века.
В двадцатые годы там расцвело первое общество потребления. Появились массово автомобили, стали выходить книжки по популярной психологии, открывались фастфудные, вдоль дорог вырастали дурацкие билборды с рекламой кока-колы.
На время это всё прервёт Великая депрессия, но и её масштабы не были катастрофическими.
В СССР при Сталине даже не разрешили к показу фильм «Гроздья гнева». Решили, что советские колхозники и рабочие вряд ли будут сопереживать американским фермерам, которые могут в случае неурожая просто уехать в другой конец страны на собственных автомобилях.
Кончилась Война. Америка стала богатой. Даже не просто богатой, а неприлично богатой.
Вот теперь общество потребления расцвело там во всю мощь.
Америка производила всё. Эта была единственная страна в мире, по-настоящему выигравшая от двух мировых войн.
Именно тогда и начинает расцветать новая волна американского мистицизма. Во многом она была связана с предыдущей волной: такие тоталитарные секты, как мормоны или свидетели Иеговы, возникли именно в старой, пуританской Америке.
Но теперь была новая волна, уже мало общего имевшая и с пуританством, и с христианством вообще.
Появляется Хаббард со своей саентологией, затем на волне интереса к Востоку — Общество сознания Кришны. Затем вылезли Антон Шандор Лавей, Мэнсон и прочие.
Появилась американская контркультура.
От европейской она отличалась кардинально.
Это в Европе были Сартр, Камю, всякие ультралевые и ультраправые теоретики и практики. Это в Европе была революция.
В США были битники.
А чем отличается тот же Керуак от Сартра?
Сартр — политически ангажированный философ, коммунист. Керуак — просто мировоззренческий писатель. Идеология его не волнует. Его ключевые понятия — мировоззрение, жизнь. Он пишет про быт. Пусть и не самый обычный.
Дальше — больше.
В Европе — баррикады и стрельба. В Америке — песни хиппарей на Вудстоке.
Свою роль здесь сыграло и знаменитое американское невежество (вожди американской контркультуры редко имели доступ к высшему образованию), и имперская замкнутость американской культуры на себе, и то, конечно, что Америка была гипертрофированно, болезненно религиозной страной, где люди, даже отринувшие основные постулаты протестантской веры и этики (любовь к Богу, умеренность, трудолюбие) искали альтернативу не в светских концепциях марксизма, анархизма или фашизма, — а в другой религии.
Чернокожие примыкали к «Нации ислама», белые шли за пророками Кришны, за Хаббардом, за дзен-буддистскими и даосскими гуру.
Для европейцев протест против Системы был светским, либо материалистически-марксистским, либо фашистски-традиционным. Но Америка, привыкшая всё упрощать и опошлять, выбрала иной путь поп-культуры, субкультурного анархизма и «революции образа жизни» (впрочем, последний термин изобрели всё же в Европе).
Ну, а наиболее радикальной оппозицией господствовавшей в Америке протестантской культуре стал теистический сатанизм с богохульством, чёрными мессами, жертвоприношениями детей и животных.
Трагедия Соединённых Штатов — трагедия любой белой англосаксонской страны. Страны, где ничего не меняется, но при этом меняется всё.
У простого американского парня нет выхода. Что бы он ни делал, режим, при котором он живёт, не рухнет. Общественный порядок настолько прочен, что может обойтись без секретных тюрем и страшного политического сыска (впрочем, они у государства тоже имеются).
Можно убиться головой об стену, но порядок не сломать. Он прочен потому, что держится на человеческом невежестве. Естественно, ведь в этой стране даже самая радикальная оппозиция — сатанисты — говорит на том же ханжеском протестантском языке «греха», «желания» и «личной выгоды».
Именно поэтому у американского парня нет выбора. Как нет выбора и у любого белого парня в любой англосаксонской стране. Он родился как бы привилегированным, а потому не имеет права жаловаться. И уж тем более не смеет он поднять руку на господствующий порядок.
В Европе в этом отношении проще. Гаврош может героически погибнуть на баррикадах.
В Англии и США сложнее. Оливер Твист может либо сгнить в канаве либо стать таким же мерзавцем, как и окружающие его буржуа и люмпены.
Если ты в Америке родился в сословии «вайт трэш», то ты либо так и останешься в нем, будешь жить в трейлере у себя в Кентукки, либо вырвешься из всего этого, закончишь колледж, уедешь работать в Кремниевую долину, но всё равно проезжая по хайвеям огромной страны, будешь из окна своей «Теслы» видеть всё то же убожество трейлерных парков и медвежьих уголов, где люди пьют пиво, смотрят американский футбол и бьют своих жён. И ты сам так же будешь пить пиво и смотреть футбол. И будешь понимать, что хоть ты и вырвался из трейлерного парка, — трейлерный парк из тебя не уйдёт. Просто потому, что
Америка — страна без прошлого и страна без будущего. Страна вечного настоящего. Страна, у которой нет явных традиций, но где мертвец всё равно цепко хватает за горло живого.
Это и есть американский ужас: токсичная, одержимая религиозным фанатизмом родня («Керри»), злобные похотливые мужики с кольтами («Соломенные псы»), преследующий тебя повсюду трейлерный парк — или старый грузовик какого-то фермера с мощным скотоотбойником впереди («Джиперс Криперс»), а всё вместе — затхлое болото, из которого нельзя сбежать, потому что оно внутри тебя, оно будет звать и обязательно поглотит («Оно»).
Это ведь лишь авторская условность — победа главных героев в финале известного кинговского романа.
Роман этот совершенно гениальный, но конец там откровенно всё портит. Повзрослевшие «неудачники» не могли победить Пеннивайза. Он сожрал их, точно так же, как сожрал тысячи других им подобных.
Ключевая тема американской литературы ужасов — это нищета. В первую очередь — нищета духовная. Полное отсутствие мысли и вытекающее отсюда отсутствие смысла жизни. Эту полость американцы могут заполнять хоть сатанизмом, хоть культом личности известного писателя, хоть истовой протестантской верой.
Отсюда, кстати, название ещё одного гениального кинговского романа — «Мизери».
Misery по-английски — нищета.
Тут же уместно вспомнить и «Призраков двадцатого века» Джо Хилла.
Рассказ «Лучшие новые ужасы» там — отлично иллюстрирует не только американский образ мышления, но и саму специфику американских ужасов. Тут задета и тема коммерциализации, и тема социальной маргинальности в такой богатой стране, и деградация человека, занятого лишь отчуждённым трудом, и много что ещё.
Рассказ, посвящённый жизни редактора альманаха ужасов, который сам оказывается вплетённым в чудовищные события. Заканчивается он так:
«Продолжая этот сумасшедший бег, непрестанно набирая скорость, с каждым шагом пролетая ярды и ярды темноты, Кэрролл ощутил мощный прилив эмоций. Это чувство можно было бы назвать паникой, но одновременно оно очень напоминало восторг. Кэрроллу казалось, что его ноги вот-вот оторвутся от земли и никогда больше не ступят на нее. Он знал этот лес, эту тьму, эту ночь. Он знал свои шансы: почти нулевые. Он знал то, что гонится за ним. Оно гналось за ним всю жизнь. Он знал, где находится — в рассказе, что приближается к концу. Он лучше других знал, чем заканчиваются подобные истории, и если кто-то и способен выбраться из леса, то только он сам.».
Американский ужас широко представлен на наших книжных полках, однако же так ещё и не исследован не только в полной, но и в достаточной степени. Своего исследования он вполне заслуживает (и не одного). Пока же такого нет, мы ограничимся этой небольшой книжкой.
Тем не менее, сейчас речь идёт не о литературе ужасов (хотя произведения того же С. Кинга можно считать энциклопедией американской жизни, а исследование американской культуры через приду хоррора вне всякого сомнения заслуживает внимания).
Культ индивидуализма и брутальности очевидно порождал за собой насилие и культ насилия.
«Покоритель прерий» — это белый (теперь иногда и чернокожий) немногословный мужчина, склонный подавлять свои чувства, заглушать боль выпивкой, потребительски относящийся к женщинам и валящий своих врагов направо и налево.
В настоящее время американская массовая культура всё реже эксплуатирует его образ в чистом, открытом виде. Гораздо чаще он встречается теперь в рамках иного мифа, — мифа о прирожденном убийце.
Согласно ему, современный белый американец в глубине души — прирожденный убийца. Он создан для того, чтобы убивать. Он умеет убивать лучше, чем что-либо ещё.
Тем не менее, современное общество в лице женщин, расовых и национальных меньшинств, гомосексуалистов, правительства, корпораций и левых активистов подавляет его, лишает его возможности «раскрыть своего внутреннего зверя», дать волю эмоциям. Общество эксплуатирует его, не понимает и не принимает. Оно враждебно белому мужчине с его простыми мыслями и простыми радостями.
Этот миф эксплуатируют самые разные произведения современной американской массовой культуры — от «Джона Уика» до «Джокера».
Конечно, полное завершение этого мифа — фильм «Бойцовский клуб».
Безусловно, этот миф, как и почти все американские мифы насквозь буржуазный, был практически во всём противен традиции, был антитрадиционен, противостоял всем европейским канонам и обычаям, ещё сохранявшимся на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков в американском обществе.
Именно этот миф, являющийся разновидностью другого американского мифа, породил множество проблем, до сих пор раздирающих Америку.
Американское общество, не имевшее прочных феодальных оснований в виде уже сформировавшихся культуры и институтов, — сформировалось вокруг одного мономифа, из которого растут все прочие американские мифы. Это — миф о герое-разрушителе традиций.
Краткая его суть очень проста: общество состоит из обывателей, задавленных традициями и штампами. Они не могут смотреть на мир смело, не могут быть по-настоящему эффективны, так как подчинены пагубным отжившим учениям. В этом болоте появляется герой-разрушитель, который смело ломает устоявшийся порядок вещей, разрушает традиции, шокирует обывателей и в награду получает богатство и любовь женщин.
Этот миф — исключительно американский по своему происхождению, хотя похожие мифы есть и у других народов.
Отличие состоит в том, что в мифах иных народов речь обычно идёт о том, что герой не разрушает традицию, а напротив, реставрирует её. Обыватели отвернулись от древних нравов, и нужен герой, который вразумит их и вернёт традиции былую мощь.
Также нужно понимать, что в европейских и российских мифах такого рода герой неизбежно выступает как коллективная сила (даже если он один, он всё равно олицетворяет некие общественные, коллективные интересы) и совершает подвиг не ради награды, а во имя общественных интересов. Также американский миф требует неизменного хэппи-энда, поскольку его отсутствие будет обесценивать подвиг героя.
Таким образом, американский героический миф — испорченный, деформированный. Он существенно отступает от необходимых для такого мифа стадий, выделенных Джозефом Кэмпбеллом.
В этом смысле весьма интересно то, как американцы проинтерпретировали европейскую сказку «Русалочка» в своём диснеевской мультфильме 1989 года. Религиозные и сложнейшие личные мотивы были заменены самым примитивным желанием, исполненным на уровне любовной линии в низкосортном вестерне. Сложнейшая история о личном выборе, предательстве, самопожертвовании, жажде чистой любви и вечной жизни — заменили дешёвым мюзиклом о вроде как запретной, но на самом деле не такой уж запретной любви. Но главное — героиню превратили в разрушительницу традиции, которая бросает своими действиями вызов своему подводному обществу.
Безусловно, это несказанно опошлило всю суть истории, вывернуло её в самом ужасающем направлении.
Не надо забывать и о том, что данный мультфильм — ода мизогинии поднекапиталистического общества. В нём укрепляются самые отвратительные представления о женственности и межличностных отношениях, какие только можно вообразить.
В настоящее время различные правые группы внутри Америки старательно охраняют американский мономиф о герое-разрушителе от нападок левых и либералов. Миф, воплощённых в сотнях произведений от диснеевской «Русалочки» до ранних вестернов про Баффало Билла, в книгах про бойцовский клуб, американского психопата и Джона Голта.
Как ни парадоксально, но и Джон Голт, и Говард Рорк, и Патрик Бэйтмен, и Ариэль, и Бэтмен, и Джокер, и Баффало Билл, и Марти Макфлай — все они те самые герои-разрушители традиции, американские герои, подчинённые американскому мономифу.
В следующей главе мы рассмотрим, чем англо-американское консервативное сознание отличается от традиционного, как это сознание порождало мизогинию и почему положение женщины с наступлением капитализма и пуританства, с упадком традиции только ухудшилось.
Глава третья
Традиционалист «как» консерватор. Разговор о традициях, насилии и американском образе жизни
Россия — удивительная страна. Удивительна она в том числе и потому, что русский традиционализм не имеет ни аналогов, ни каких-то очевидных параллелей в мире.
В наше время мнящие себя умными либеральные публицисты любят указывать, думая, что указывают на что-то важное: мол, власть говорит о «традиционных ценностях», но на самом деле Россия — страна низкой рождаемости, высокого процента разводов, низкой религиозности и прочего, и прочего, и прочего.
Иными словами, либералы верят в одну максиму: «традиционные ценности» возможны только в стране аграрной, с развитыми семейными горизонтальными связями, с корпоративным, почти сословным рынком труда, с верующим населением и с непременным запретом абортов.
Что ж, тут необходимы некоторые пояснения.
Действительно, если мы говорим о том наборе «традиционных ценностей», какой обычно сейчас продвигает государство и разные окологосударственные структуры, — то да, безусловно, всё это так.
Это так, и смысла отрицать этого нет.
Многодетная многопоколенная семья, во главе которой стоит патриархальный Отец, цеховая структура ремесленного производства (а позднее и корпорации аналогичные американским «белоботиночным» фирмам или японским дзайбацу), обязательное посещение церкви по воскресеньям, навязчивое желание «не отставать от Джонсов», переживания по поводу девственности (для девушек по поводу её сохранения, для мужчин — по поводу её скорейшей потери), страх перед абортами и иностранцами — всё это наши отечественные идеологи, как охранительские, так и либеральные, называют «традиционными ценностями». Именно это они хотят выдать за «традицию». При этом они не забывают про такие слова, как «консерватизм» или «религия», тем самым ещё более осложняя наш анализ.
На самом деле тут мы наблюдаем чудовищную путаницу и подмену понятий: притом трудно различить, где заканчивается одно и начинается другое.
Итак, попробуем прояснить.
Хотя многим в России такие моменты кажутся незначительными, на самом деле между такими понятиями, как традиционализм, консерватизм и религиозность находится пропасть. Эти понятия не просто различны, но во многом и враждебны друг другу. Хотя наши публицисты любят заменять одно другим, не особо заботясь о смысле, мы считаем необходимым разделять эти понятия. Для этого воспользуемся нормативными, признанными в западном мире определениями.
Традиция — жизненный уклад доиндустриального общества, существующий в передаваемом из поколения в поколение виде. Он может изменяться от страны к стране и от эпохи к эпохе, но суть его не меняется никогда. Эта суть именуется примордиальной традицией. Традиция вариативна по форме, но универсальна по сути.
На первый взгляд это может показаться парадоксальным утверждением, но в реальности оказывается именно так.
Возьмём, к примеру, такую традиционную практику, как самоубийство чести.
Оно было широчайше распространено и в России, и на Западе, и в Японии, Китае, Корее, в Индии и на Ближнем Востоке.
Суть его в том, что человек, совершивший бесчестящий поступок, либо же униженный убивает себя, тем самым через смерть очищая свою честь от позора.
Эта практика (равно как и необходимое для неё представление о чести и бесчестьи) была распространена повсеместно, везде принимая различную форму: в Японии это всем известные обычаи харакири (у мужчин) и дзигай (у женщин). В России и на Западе офицеры харакири обычно не совершали (хотя позднее, после знакомства западной общественности с японскими обычаями, бывали и такие случаи). Вместо этого они стреляли себе в голову.
Точно так же обстоят дела и с женскими самоубийствами чести: если японки при их совершении перерезали себе яремную вену, то русские женщины обычно топились в водоёмах.
Об общности русских и японских самоубийств чести может говорить и очевидное сходство между японскими поверьями о юрэй и русскими о мавках, вилах и русалках. В обоих случаях это мстительные женские духи — неуспокоенные души покончивших с собой или зверски убитых женщин.
Таким образом мы видим общность традиции при наличии у неё внешних отличий.
Поделиться книгой: