Вторая поправка. Культ оружия в США

Антикапиталистический протест в Европе рождался не из противоречий самого капитализма, но из противоречий между некапиталистическими и капиталистическими общественными отношениями. Самыми решительными борцами против власти капитала стали не промышленные рабочие, но те группы населения, что возникли до капитализма и сумели пережить крушение феодального строя. Это крестьянство и батрачество, интеллигенция (и особенно студенчество), военные, ремесленники, в некоторых областях также духовенство и даже аристократия. При этом антикапиталистический протест этих групп, разумеется, далеко не всегда приобретал левый и вообще прогрессивный характер [40].

Во Франции, к примеру, имелась длительная, — идущая со времён Шуанерии и вплоть до современного «Национального фронта», — традиция правого антикапиталистического сопротивления. Подобное, разумеется, имело место и в Германии с её Фёлькише Бевегунг, и в странах Южной Европы, во многих странах Восточной Европы (особенно — в Польше, Венгрии и Румынии), а также в России. Однако ничего подобного и близко не было в англосаксонских странах, — в Англии, США, Австралии и Новой Зеландии. Там правые силы с самого начала были глубоко проникнуты духом предприятия, капиталистическим по своей сути [41].

Несмотря на то, что в культуре Британии сохранялись многие феодальные элементы, эти последние там представляли собой лишь мёртвые формы [42].

Так, для феодальной культуры краеугольным камнем всегда было представление о том, что место человека определяют не деньги, а его происхождение. Следовательно, дворянин, даже обедневший, по-прежнему будет выше торговца, как бы тот ни был богат. Дворянская честь не продаётся за деньги.

В среде английского дворянство такие представления были изжиты ещё во времена Елизаветы I. Собственно, это и неудивительно в контексте того, что дворянство в Британии с пятнадцатого века массово раздавалось богатым буржуа за деньги. К девятнадцатому веку в Англии практически не осталось феодальных дворян: почти все дворянские роды Британии того времени появились в шестнадцатом, семнадцатом и восемнадцатом веках [43].

В Америке никогда не было полноценных феодальных, антикапиталистических правых традиций. Эрзац такой традиции мы могли бы наблюдать в Диксиленде перед Гражданской войной. К тому времени там сложилась полуфеодальная плантаторская культура. В Луизиане она испытала сильное французское влияние. Просуществовала эта культура недолго. После Гражданской войны она уже более не возрождалась.

Итак, ни в Англии, ни в США так и не появилось правого антикапиталистического движения. Очень долгое время не появлялось там и левого сопротивления капитализму [44].

В Британии девятнадцатого века эта борьба ограничивалась борьбой более-менее умеренных тред-юнионов. После того, как доходы рабочих во времена Дизраэли пошли вверх, эта борьба постепенно спала [45].

В целом Англия была страной с очень богатым и могущественным правящим классом, со многочисленными и лояльными средними слоями. Там так и не возникло мощного революционного движения: активная бедняцкая молодёжь предпочитала уезжать в колонии, а не бороться у себя дома [46].

Аналогичная ситуация складывалась и в США: в ранний период в распоряжении бедняков был Фронтир, на котором всегда было чем поживиться. Позднее же Америка превратилась в мирового гегемона, где даже в эпоху Депрессии рабочие жили много лучше, чем в старой Европе [47].

Важным фактором здесь было то, что ни в Англии, ни в Соединённых Штатах на протяжении очень долгого времени не было массовой интеллигенции. Собственно, интеллигенция в Англии так до сих пор и не возникла. Истоки этого, конечно, следует искать в английской общественной системе, но не последнюю роль здесь сыграли и особенности местной системы образования [48].

В Англии никогда не было в полном смысле слова классического, ориентированного на комплексное развитие личности образования. Английские частные школы готовили детей элиты для торговой или военной службы. Немногочисленные профессиональные учебные заведения выпускали узких специалистов в различных областях. В целом образование было доступно лишь привилегированным группам. Этический, морально-нравственный элемент из британского образования был почти полностью устранён. Вместо морального чувства англичане предпочитали воспитывать «характер» [49].

В Америке уровень среднее образование на протяжении всего периода истории было просто очень плохим. Уровень образования высшего начал выправляться только с конца девятнадцатого столетия [50].

Англо-американское общество изначально сформировалось как плоское, мещанское, лишённое аристократических и пролетарских традиций. Это общество не граждан, но обывателей. Обыватель, одномерный человек, является доминирующим культурным типом этого общества. Он доминирует здесь не только численно, но также культурно [51].

Так, в Италии, Франции, Германии, России на протяжении многих веков существовала развитая мещанская традиция жажды наживы, агрессивного себялюбия, невежества и аполитичности. Однако же эта традиция была маргинальной. Мещанин в Италии или Франции был лишён ощущения собственного превосходства. Вокруг него доминировали аристократическая и революционная культуры. Культура мещанства была загнана в гетто [52].

Если в Англии обыватель гордился собой, во Франции он себя стыдился. Английский мещанин обчитывался бульварными ужасами и пошлыми детективными романами, искренне полагая, что потребляет истинную культуру [53]. Во Франции его классовый брат читал похожие книжонки украдкой, в уборной. В библиотеке же он выставлял тома Гюго и Шатобриана. Английский филистер не стесняясь говорил о том, что единственная цель в его жизни — деньги и примитивные удовольствия. Итальянский или французский филистер вынужден был скрывать свои эгоистические интересы за пафосными речами о Республике, Свободе и Равенстве. Или же прятать за разглагольствовании о Чести, Совести и Долге [54].

Собственно, в отличии от английского собрата мещанин из континентальной Европы вынужден был мимикрировать под не-мещанина, прикрываясь либо гражданско-революционной, либо аристократической риторикой [55].

Это очень хорошо видно на примере героев бульварной литературы Франции и Англии. Литература эта была ориентирована именно на мещанство, а потому очень хорошо показывает его настроения в разных странах: британский Шерлок Холмс — совершеннейший обыватель, не скрывающий этого; француз Арсен Люпен — мещанин, старающийся вести себя как аристократ (иногда небезуспешно).

Итак, англо-американское общество с самого начала было абсолютно и тотально мещанским и прокапиталистическим. В отличии от обществ континентальной Европы и Латинской Америки, оно на протяжении очень долгого времени не могло породить внутри себя никакого мощного антисистемного движения (ни правого, ни левого). Это общество очень долго оставалось (и в значительной степени остаётся сейчас) обществом одного мнения и одной партии. В Америке и Британии политические дискуссии и сейчас во многом сводятся к самым незначительным вопросам, а разница между демократами и республиканцами, консерваторами и лейбористами в наше время крайне неочевидна, а подчас и незаметна [56].

Как ни странно, ни Англия, ни Соединённые Штаты так и не смогли построить у себя подлинно гражданское общество, — общество неравнодушных граждан, готовых жертвовать собой ради чужих интересов. Эти общества так и остались обществами преимущественно частных интересов. Большинство общественных организаций там — это лоббистские группы, проталкивающие интересы определённых категорий граждан в публичном поле. Это могут быть этнические, расовые, гендерные или социальные группы. Как бы то ни было, создаваемые ими структуры борются не за фундаментальные изменения в обществе, а за продвижение узких групповых интересов [57].

Англия так и не смогла выработать у себя полноценную революционную традицию. Коммунисты и анархисты в этой стране так и остались представлены малыми, разрозненными и маргинальными по своему положению группами. Почти всем им свойственны такие качества, как сектантство, догматизм и идейная зависимость от зарубежных товарищей. В этих группах не формируется историческая преемственность. Каждое новое поколение в них — первое. Младшие товарищи не перенимают там традицию у старших, а каждый раз начинают всё с нуля. Именно поэтому мы не можем говорить о британской революционной традиции [58].

В отличии от Британии, в США революционная традиция к 1970-м годам всё-таки сформировалась. Сформировалась она поздно, с трудом и под большим идейным влиянием эмигрантов из континентальной Европы. В конце концов, творцы американской революционной традиции, начиная от Сакко и Ванцетти и заканчивая Ноамом Хомским, — в массе своей были людьми отнюдь не британского происхождения. Это были итальянцы, немцы, евреи, поляки, украинцы, русские, негры, латиноамериканцы.

Американская революционная традиция сложилась яркой и разнородной, сильной и плодотворной, но при этом парадоксально бесплодной, крикливой и идейно расплывчатой. Даже будучи весьма многочисленным и радикальным, это движение просто потонуло в огромном обывательском болоте, каковым была Америка. Даже в шестидесятые и семидесятые годы, когда движение было на подъёме, а в его рядах состояли миллионы людей, — влияние его было несопоставимо (относительно общей его численности) мало [59].

Американское общество оказывало самое решительное сопротивление левому радикализму и левизне вообще. При этом само движение мучили те же проблемы, что и всё американское общество в целом [60].

Начнём с того, что американские левые с самого начало включили в себе большое количество негритянских национально-освободительных организаций. Первая линия раскола таким образом пролегла между белыми и чернокожими революционерами. Но были и другие, не менее важные проблемы.

Чудовищно низкий уровень образования в стране, засилье агрессивной антикоммунистической пропаганды в СМИ, наличие развитого «культа успеха» в стране мешали распространению левых идей. При этом важной проблемой было то, что многие революционеры сами были людьми малообразованными, многие из них сами плохо разбирались в собственных доктринах. Это порождало догматические споры ни о чём, расколы, пустые обиды и бесконечные ошибки. Важной бедой было доминирование рабочей аристократии и мелкой буржуазии, следующий из этого оппортунизм многих массовых организаций [61].

Неслучившиеся революции неизбежно оборачиваются тяжёлой болезнью для всего общества.

Америка, лишённая любой традиции, кроме традиции капиталистического рвачества, страна людей без происхождения, без исторической памяти, без корней, страна, где не только не произошло социальной революции, но так и не сформировалось необходимых предпосылок для неё, — эта страна оказалась обречена на тяжёлые социальные бедствия.

К настоящему времени Америка оказалась самой проблемной, самой социально неблагополучной, самой невротизированной из стран Запада. По уровню счастья Соединённые Штаты находятся много ниже, чем иные страны третьего мира. По количеству же психически и физически больных людей в принципе Америка находится далеко впереди остального мира не только по абсолютным, но и по относительным показателям. Америка лидирует по количеству серийных убийц (как в расчёте на душу населения, так и в принципе), а также по числу актов скулшутинга.

Подчас связанная с этими американскими особенностями статистика бывает весьма курьёзной: так, среди всех развитых стран мира США лидируют по уровню распространённости там ожирения, сердечно-сосудистых заболеваний и деменции.

С чем связано такое положение Соединённых Штатов?

В некоторой степени его можно объяснить особенностями американского образа жизни. Средний американец больше и хуже ест, больше подвергается стрессам, меньше двигается и читает, нежели средний житель Франции или Испании. Во многом это связано с тем, что американское общество является в целом куда более агрессивным и конкурентным, чем европейское.

Американец знает, что в случае болезни бесплатно лечить его никто не будет. Обучение его детей в колледже также никто не оплатит. Исходя из этого американец склонен больше работать. Также он подвергается куда большему стрессу, чем европеец, — ведь его положение (даже если он принадлежит к верхушке среднего класса) в целом куда менее устойчиво, чем положение европейца или латиноамериканца с сопоставимым социальным статусом.

Современная Америка представляет собой страну, где более чем просто широко распространены психические заболевания вообще, заболевания же нервные в частности. В Америке чудовищно велико людей, страдающих депрессиями, нервными расстройствами, разного рода зависимостями. И притом их число с каждым годом растёт.

Во многом виноват здесь развитый в Штатах культ успеха. Во многом именно он является источником и многих нервных болезней (особенно — у молодёжи), и вытекающего из этих болезней скулшутинга [62].

Средний американский школьник живёт в мире соцсетей и массовой культуры. На него воздействуют образы звёзд Инстаграма, знаменитостей из мира шоу-бизнеса. Окружающая среда диктуем ему завышенные требования к самому себе: он должен правильно питаться, хорошо учиться, быть спортивным, подтянутым, позитивным и социально активным.

Как нетрудно догадаться, далеко не каждый молодой человек или молодая девушка может соответствовать этим критериям [63].

В принципе, ситуацию могла бы решить поддержка семьи, друзей, каких-либо общественных организаций. Молодые люди, не приспособленные к жизни в условиях помешанного на материальном успехе развитого общества потребления, могли бы уйти в церковь, в мафию, в ультраправые и ультралевые организации.

Однако же этого не происходит в силу того, что и церковь, и мафия, и правые организации, и многие левые — в американских условиях не представляют собой культурной и общественной альтернативы потребительскому капитализму.

Не спасает также и уход в личную жизнь.

Во-первых, начиная со времён Рейгана в Америке идёт перманентная сексуальная контрреволюция. Возраст начала половой жизни стремительно смещается к двадцати пяти, а то и к тридцати годам. Большинство американцев уже не вступает в сексуальные отношения в школьные годы. Очень многие теперь отказываются от романтических отношений также и на время обучения в колледже [64].

Абсолютное большинство американок предпочитает воздерживаться от сексуальных контактов с мужчинами вплоть до обретения своей финансовой независимости. Не так многие из них теперь стремятся вступать в брак.

Молодые американцы мужского пола страдают от других проблем: многие из них десоциализированы, не имеют опыта налаживания дружеских и романтических отношений как с представителями своего, так и тем более с представительницами противоположного пола.

Культура романтических вообще в значительной степени утрачена американской молодёжью. Многие молодые люди рассматривают отношения с женщинами в сугубо прагматическом, сексуальном ключе: они понимают лишь прямое сексуальное взаимодействие. Дружеские или асексуально-романтические отношения не воспринимаются ими всерьёз [65].

Большой проблемой в этом контексте становится объективация женщины.

Современные американские подростки, воспитанные на порнографии и вебкам-проституции, дети общества потребления, привыкшие получать всё и сразу, — подчас оказываются совершенно неспособны выстроить даже дружеских отношений с девушками, не говоря уже о романтических или семейных. В людях они видят лишь объект потребления.

К сожалению, не может решить сложившуюся проблему и современный феминизм: он бессилен перед ней как в либеральной, так и в радикальной своей ипостаси.

Либеральный феминизм, призывающий женщину бороться с патриархальным угнетением посредством работы и продвижения в структурах самого патриархального общества, — только укрепляет общественный раскол. Освобождение женщины он видит не в коллективной борьбе за свои права, но в индивидуальной борьбе за личное продвижение и обогащение.

Либеральный феминизм призывает женщин быть «сильными», «независимыми», «самим решать свою судьбу», — однако же под этим подразумевается нечто вполне определённое. Женщину учат скрывать свои эмоции («быть сильной»), во всём полагаться только на себя («не зависеть от мужиков»), строить индивидуальную буржуазную карьеру («добиваться успеха»).

Однако же реальность весьма далека от лозунгов. Большая часть девушек, выбравших карьеру, а не семью, — успеха никогда не добьётся хотя бы потому, что количество мест на самом верху общественной пирамиды ограничено, а желающих занять эти места много, и конкуренция между ними всегда идёт нешуточная.

Некоторые, разумеется, добьются успеха, но огромные массы женщин будет перемолоты, использованы и выброшены капиталистической системой. Большинство этих женщин будет много лет трудиться на тяжёлой, плохо оплачиваемой работы, подвергаться объективации, харассменту и домогательствам со стороны начальства и коллег.

«Независимость», выражающаяся в активном нежелании строить отношения с мужчинами (а подчас и женщинами) или принимать от них помощь, обернётся в итоге социальной изоляцией.

Не в силах решить проблему и радикальный феминизм: объявление всех без исключения мужчин насильниками явно не будет способствовать налаживанию общественного мира.

В настоящее время в Америке наблюдается странное озлобление и размежевание общества.

Порождённые атомизацией и деградацией горизонтальных общественных отношений инцелы, — злобные, неприятные, в политическом отношении тяготеющие к ультраправым, склонные к насилию и способные подчас даже на совершение террористических актов, — с одной стороны. С другой стороны мы видим не менее злобных, крикливых и не способных к конструктивной работе SJW. И те и другие объективно нагнетают атмосферу в обществе, но никто из них не в силах в реальности решить назревшие проблемы: побороть атомизацию, расправиться с воинствующим культом успеха, добиться в конце концов более гармоничного и слаженного общества.

Проблемой здесь является то, что ни неореакция и «альтернативные правые» с одной стороны, ни social justice warriors и большинство феминисток — с другой, не являются подлинной альтернативой современному потребительскому обществу. И те и другие суть индивидуалисты, пропагандируют именно индивидуальный успех и индивидуальное освобождения (хотя и понимание успеха и освобождения у них сильно разнится). Обе стороны отстаивают узкогрупповые интересы и даже не претендуют на отстаивание интересов всего общества.

Америке могло бы помочь развитие культуры нетоксичных, непотребительских и некапиталистических личных и общественных отношений. Свобода и равенство начинаются там, где заканчивается желание всё тащить под себя, думать только о своём комфорте и заботиться лишь о собственных интересах.

Подлинная дружба рождается из желания бескорыстно делать добро другому человеку. Подлинная гражданственность развивается из стремления служить своему народу, не требуя за это ничего взамен.

Пока же мы видим прямо обратное: неореакционеры мечтают превратить негров и женщин в свою частную собственность, тогда как SJW хотят освободить себя от всех обязательств перед обществом, обязав при этом всё общество перед ними.

В последнее время мы наблюдаем первые сдвиги в этом направлении: появление бодипозитива здесь может рассматриваться как однозначно положительное явление. Однако же пока мы не имеем ни адекватной современным реалиям гендерной теории, ни пригодной к нынешним условиям социально-экономической и политической программы.

Инцелы уже успели продемонстрировать нам, что хотя бы некоторые из них готовы к террору. В целом в наше время мы можем сказать, что то явление, которое раньше выражалось в одиночных разрозненных актах скулшутинга или стрельбы в общественных местах, — теперь находит своё идеологическое выражение и оправдание.

Разумеется, это крайне негативная симптоматика.

Стрельба в общественных местах в Америке регулярно случалась и раньше. Однако тогда массовые убийцы не образовывали отдельного сообщества, не формировали единой идеологии. Сейчас такая идеология начала появляться.

Больная, слабая, бедная, десоциализированная и по большому счёту лишённая перспектив молодёжь (преимущественно белая, но не только) сформировала теперь сообщество «альтернативных правых» и неореакционеров. Теперь у выходящих из этой среды школьных и просто массовых стрелков и правых террористов появилась мощная группа поддержки, целое сообщество сторонников, защитников и потенциальных подражателей.

Эта сила является безусловно деструктивной и контрреволюционной. Но в первую очередь именно деструктивной — вывести страну из кризиса оно не в силах.

В настоящее время выхода из этого общественного тупика, куда загнала себя Америка, мы не видим.

Возможно, в будущем американцы выработают адекватную идеологию и программу сопротивления таким проблемам. Возможно, обострение кризиса сильно дестабилизирует Америку и приведёт к радикальному разрешению вопроса против воли самого народа.

Однако такие сценарии хоть и представляются условно возможными, пока ещё весьма маловероятны. В настоящее время наиболее очевидным и вероятным представляется углубление имеющегося кризиса в политических и социальных отношениях.

Америка — богатейшая страна мира. Её политический режим имеет ещё достаточно ресурсов для массового подкупа населения страны, а также располагает могучим аппаратом силового подавления.

Революции и развала страны такой режим в обозримой перспективе попусту не допустит.

Конечно, кризис будет усугубляться, а деструктивные процессы нарастать. Но загнивание, как известно, может продолжаться очень долго.

Современные Соединённые Штаты можно сравнить с Испанской империей в семнадцатом веке: к тому моменту эта могучая некогда страна уже утратила мировую гегемонию и инициативу на политической арене; в её хозяйственной, культурной и политической жизни наблюдался очевидный упадок.

Однако же эта страна ещё сохраняла могучий флот, огромную армию, развитую по тем временам политическую полицию, гигантские колониальные владения и фантастических размеров казну. Вследствие этого испанские короли могли беспрепятственно подавлять любые внутренние и многие внешние угрозы своей власти, тормозить любые попытки обновления политической и общественной системы. Испанская монархия оказалась достаточно сильной, чтобы остановить прогресс у себя в стране.

Современная американская олигархия ныне оказалась в таком же положении: во всяком случае социальный прогресс (хотя во многом, как ни странно, и технический) в Америке почти полностью остановлен.

Испанская империя, как известно, просуществовала более двух столетий с момента гибели Непобедимой Армады.

Трудно сказать, сколько просуществует нынешний американский режим с момента терактов 11 сентября.

Глава вторая

Миф о «покорителях лесов и прерий» и его деконструкция. Насилие как свойство «белого человека»

Говоря о культуре любой страны, имеет смысл вспомнить о её национальном мифе. Национальный миф Америки — миф о покорителях и переселенцах, построивших здесь принципиально новое общество.

С его деконструкции и начнём.

Кто был этот человек, — покоритель Америки? Кто заселял эти негостеприимные, так похожие на тверские или владимирские лесные просторы Новой Англии? Кто был этот первый американец?

Безусловно, это был англосакс, пуританин. Нищий крестьянин, согнанный овцами с родной земли, батрак, просто нищий, беглый каторжник, преступник, матрос, загнанный нуждой или королевскими вербовщиками на флот. В лучшем случае сапожник.

Он был кальвинист, но не знал имени Кальвина. Ненавидел католиков, но продолжал верить в католических святых и молиться им. Книг он скорее всего не читал вовсе. Грамоту если и знал, то половинчато: либо умел читать, но не умел писать, либо наоборот. Часто он помнил далеко не все буквы.

Знания о мире он черпал из рассказов тех, кто ездил дальше него, а также из проповедей своего приста, если таковой имелся. Собственно, и Библию первый американец знал из пересказов приходского священника — чаще всего невежды, не знакомого ни с латынью, ни с греческим, ни с трудами Отцов Церкви, а знающего только Библию и работы основателей той протестантской секты, к которой он принадлежал.

Первый американец был суеверен: его постоянно искушал дьявол, защищали святые, рядом с ним обитала различная нежить, которая совсем не стеснялась показываться на глаза, во снах и наяву ему то и дело являлись привидения.

Первый американец переселился сюда, спасаясь от долгов, нищеты и религиозных гонений. Жил он уединённо, расселялся хуторами. С себе подобными он старался не контактировать: люди это были грубые, злые, от общения с ними проблем не оберёшься.

Первый американец уходил от моря подальше в леса, бежал от сборщиков податей и рекрутского набора. Он поднимался в горы, рубил лес, корчевал пни, строил фермы. Он был крестьянин, а потому стремился отвоевать себе как можно больше земли, которой ему недоставало в Англии. Тем более, земля здесь была тощая.

Так и жил первый американец: в крохотном домике вместе со скотиной, семьёй с десятью детьми и забитой женой, которую он без остановки колотил. Он жил посреди дикого леса, полного не только индейцев и диких зверей, но и всякой нечисти.

Возле окон первый американец ставил на самодельные лафеты ружья, как Робинзон Крузо в известном романе. Ночами он со своей семьёй лежал на грязном полу с мушкетом в руках и вслушивался в темноту: не идёт ли Вендиго или сам дьявол к его дому?

Он трясся от ужаса, боясь демонов.

Словом, он был настоящий американец.

К моменту отделения тринадцати американских колоний общее их население едва достигало пяти миллионов человек. Тем более, большая часть из них жила у моря. В Южной и Северной Каролине население не достигало тридцати тысяч жителей.

Америка тогда была не только одноэтажная, но и деревянная. Во всей Вирджинии было лишь одно каменное здание, — и это была тюрьма.

У Лавкрафта — этого подлинного певца и одновременно разоблачителя той старой, протестантской Америки — есть отличный рассказ «Картина в доме». Как раз про такого одичавшего за много лет, превратившегося в нежить чудовищного старика-пуританина, живущего на заброшенной на первый взгляд ферме где-то в глуши Новой Англии.

Этот рассказ — выражение того первозданного американского духа.

Так мастер описывает эти заброшенные дома первых поселенцев, — тогда, на рубеже девятнадцатого и двадцатого века, ещё вполне сохранившихся:

«Самое страшное кроется в убогих некрашеных домишках, притулившихся на сыром склоне холмов, прилегающих к скале. Так они и стоят два столетия или больше, прижавшись, притулившись, прилегая к чему-нибудь, и тем временем их оплетает дикий виноград, окружают деревья. Домишки почти незаметны в своевольном буйстве зелени, в осеняющей их тени. Их оконца тупо таращатся на мир, будто моргают, оцепенев от небытия, отгоняющего безумие, притупляющего в памяти жуткие события.

В таких домишках обитали поколения необычных людей, которые давно перевелись. Мрачная фанатичная вера взяла в тиски их предков, разлучила с родней, приучила к глухим местам и свободе. Здесь отпрыски победившей расы процвели, разорвав узы ограничений и запретов, здесь же они сгорбились от страха, угодив в страшное рабство собственных мрачных фантазий. Вдали от цивилизации и просвещения сила пуритан нашла странный выход, а их изоляция, мрачное самоистязание, борьба за выживание с безжалостной природой пробудили в их душах нечто тайное и темное — гены доисторических предков, живших в холодных северных краях. Жизнь воспитала в них практичность, вера — строгость, но греховность победила душевную красоту.».

Америка расцвела во многом за счёт того, что находилась вдалеке ото всех крупных конфликтов, раздиравших другие стороны света. После Войны за независимость здесь не случилась ни революций, ни крупных вторжений неприятельских армий, ни голодоморов, ни чего-то ещё подобного.

В отличии от французов, вынужденных постоянно то оборонять страну от неприятеля, то нести знамя Революции аж до Урала, то свергать одного тирана за другим, — американцы жили спокойно на своих лесах и пустошах, постепенно обогащаясь и накапливая всё больше бабла.

К сожалению, Америку обошли не только крупные катастрофы того времени. Миновали её и образование, и культура, и много что ещё.